Золотой Кубок

(Jeremy Soule — The Bannered Mare) Это было за пару туманных зим до того, как таверна Золотой Кубок стала известна в округе — до того, как сюда потянулись менестрели с порванными струнами, гномы с пустыми бочонками и маги с перепуганными фамильярами. Тогда у Роджера было всё по-скромному: один шаткий стол, две длинные скамейки, да стойка, сколоченная из досок старого бригантина, на котором он когда-то бороздил Серебряные проливы. Дела шли худо: приходили в основном пьяные охотники, что спорили до драки о том, кто из них завалил больше шипогривов, да одинокие торговцы с лицами, как заплесневелый хлеб, — хмурые, жадные, и на чаевые у них всегда "не было медяка". В ту ночь дождь хлестал, как будто небеса дрались с морем, и Роджер уже тянулся погасить лампы. В зале пахло мокрым деревом и тушёным зайцем, что остывал на плите. И тут дверь, которая скрипела даже от лёгкого ветерка, распахнулась так, словно в неё влетел сам осенний шквал. И, по правде сказать, так оно и было. Потому что в зал влетела кошка. Не простая деревенская мурка, а в плаще, сшитом явно с кого-то, кто был раза в два выше. Плащ тащился за ней, как хвост кометы, а на боку болталась холщовая торба, так набитая, что казалось — там прячется целый сундук. Она юркнула по мокрому полу, с визгом врезалась в ножку стола, чуть не завалила стойку и, запыхавшись, рявкнула: — Закрой дверь, здоровяк! — Ага, а тебе бы "пожалуйста" в лапы, пушистая, — прищурился Роджер, но всё же шагнул и хлопнул дверью так, что в зале звякнули кружки. Молния разорвала тьму, и в её свете за окнами мелькнули тени. Высокие люди в чёрных плащах, с капюшонами так низко, что и носа не разглядишь. Один, самый наглый, прильнул к мутному стеклу. — Ты кого-то разозлила, пушистая, — хмыкнул Роджер, облокотившись на стойку. Кошка сдёрнула капюшон, отряхнула мокрые уши и оскалилась: — Пф… просто вернула своё. Роджер, которому уже доводилось слышать сказки в духе "оно само в мой мешок упало", только фыркнул: — Слушаю. И, как оказалось, слушать было что. Кошка назвалась Лирой Лапоскок и с гордостью призналась, что украла у городского магистра его "счастливую монету" — старый золотой кругляш, потемневший от времени и грязных пальцев. Магистр считал его талисманом удачи и никогда не выпускал из рук. Мелочь? Да, но не в том случае, если ты вытаскиваешь её прямо со стола… на свадьбе этого самого магистра. — И ты думаешь, он не заметил? — Роджер грохнул кулаком по стойке, сдерживая смех. — Заметил. Минут через десять. Когда понял, что под венцом стоит без амулета. — Ты святая… или сумасшедшая. — Я — голодная, — отрезала Лира и подтолкнула ему пустую кружку. Роджер, смеясь, налил ей густого, тёмного, с горьковатым вкусом эля, и сказал: — Оставайся пока здесь. Твои кавалеры снаружи явно не в настроении для танцев. Так Лира осталась. Сначала на пару ночей, пока не уляжется шум. Потом на неделю — "ну, пока дождь не пройдёт". А потом… Роджер поймал себя на том, что она уже третий месяц разливает пиво гостям, орёт на пьяных гномов, что лезут без очереди, и носит свой плащ так, словно всегда была хозяйкой зала. А монета магистра, к слову, до сих пор где-то спрятана в таверне. Лира говорит, что она "приносит прибыль", но Роджер клянётся, что от неё просто тянет неприятностями. Прошёл год после появления Лиры, и за это время таверна Золотой Кубок заметно изменилась. Теперь в ней было уже три стола (два из них не шатались, третий шатался, но именно за него почему-то всегда садились дварфы), на стенах висели трофеи — ржавые мечи, щиты с вмятинами и даже чучело гигантской болотной рыбы, которая вечно косилась на посетителей. Лира к тому времени полностью вжилась в роль: разливала эль, ловко уворачивалась от пьяных лап и одновременно умудрялась подрезать у особо богатых гостей пару медяков "на чай". Роджер делал вид, что не замечает, хотя пару раз он специально пересчитывал кассу, чтобы потом хмыкнуть: — А у нас, пушистая, налоги сами в лапы плывут, да? — Я их перераспределяю, — серьёзно отвечала она. Однажды Роджер решил съездить на ярмарку в деревню Мшистые Берега, чтобы закупить мёд, сушёные ягоды и пару кувшинов особого травяного вина, которое, по слухам, могло свалить с ног даже огра. Лиру оставил "за старшую". Она ухмыльнулась и спросила: — А ключи от погреба ты мне тоже оставишь? — Ха. Нет. — Ну, тогда хоть ключи от сундука с деньгами? — Ха-ха. Нет. — А от чего-нибудь? — От уборной. Но аккуратно, там за дверью шершни гнездо свили. Ярмарка в Мшистых Берегах была та ещё неразбериха: повсюду торговцы, вездесущие попрошайки, запах копчёной рыбы и сладкой халвы, смех, крики, звон кузнечных молотков. Роджер уже закупил мёд и вино, когда заметил толпу возле лавки старого торговца по прозвищу Скряга Борзый. Толпа у лавки гудела, как бочка с пчёлами, которую пнули в самый жаркий полдень. Торговец стоял на ящике, размахивая руками, и кричал так, что аж уши вяли: — Диковина! Редкость заморская! Чудовище из дальних земель! За копейки не отдам! Роджер, протискиваясь сквозь зевак, бросил взгляд на сундук, стоящий на трёх шатающихся ножках. Крышка была приоткрыта, и оттуда доносилось странное возмущённое попискивание. — А ну-ка, отойди, — прорычал он, наклонился и откинул крышку. Из вороха грязных тряпок показались два блестящих глаза, потом — маленькая мордочка, а затем вся фигурка… мыши. Не обычной серой полевки, а в платьице с цветастыми заплатками и крошечным подносом за спиной. Она тут же подбоченилась и тоненьким, но отчётливым голосом заявила: — Так это… мышь? — удивлённо выдал Роджер. — Я Тилька Поскрёбыш, и я не мышь, я профессионал! — возмущённо пискнула мышь, уперев лапки в бока. — Ага, — хмыкнул Роджер, — профессионал чего? Подпольного сыроедения? Тилька фыркнула, поправила фартучек и гордо сказала: — Я кормила королей! — Каких ещё королей? Мышиных? — прищурился он. — Секрет королевского стола не разглашается. Скряга Борзый уже спрыгнул с ящика и, хватая сундук за край, зашипел: — Не лапай товар, здоровяк. Если хочешь — покупай! — Сколько за мышь? — прямо спросил Роджер. — Не мышь! Чудовище с дальних земель, редчайший экземпляр зверолюда. Да я за неё меньше двадцати золотых и думать не стану! — Двадцати золотых? — переспросил Роджер и расхохотался так, что пара ворон с ближайшего навеса сорвалась в небо. — Судя по росту, твои дальние земли — это чья-то кладовая, а редчайший экземпляр — это прилипшая к мешку грызунишка. Толпа прыснула со смеху, а Скряга злобно зыркнул: — Ты в зверолюдах ничего не понимаешь. — В мышах тоже. Но вот в цене — понимаю, — ухмыльнулся Роджер. — Дам за неё медяк, и то из уважения. — Медяк?! Да это оскорбление! — Да это милость, — пожал плечами Роджер. Торг пошёл по полной. — Десять золотых! — кричал Скряга. — Две медные пуговицы! — отвечал Роджер. — Восемь золотых! — Половина буханки хлеба, и то если он не заплесневел. Тилька в сундуке тем временем подбадривала Роджера, поднимая лапку и шепча: — Сбей до трёх крошек сыра, я согласна! — Пять золотых, и последний мой торг! — воскликнул Скряга, потея. — Два кувшина мёда, пара сушёных рыбин и бочка травяного вина в счёт дружбы, — предложил Роджер, скрестив руки на груди. Скряга прищурился, облизал губы, ещё раз глянул на мышь — та показала ему язык — и тяжко вздохнул: — Чтоб тебе эль в уши залился… ладно. Забирай. Так Тилька оказалась у Роджера под мышкой (в прямом смысле) и, едва они отошли от толпы, гордо произнесла: — Только знай, я не вещь, а личность. И за мной должок — поднос-то мой. — Ага, ага, — отмахнулся он, — у нас в таверне таких личностей — полная бочка. Тебе понравится.

***

Когда Роджер, отдуваясь, втащил на порог таверны маленький мешок, из которого торчали уши, Лира стояла у стойки — опершись на бедро и лениво помешивая кружку с тёплым элем. Хвост её вилял в такт собственным мыслям, а глаза полуприкрыты — довольная, как кошка, которая только что доела последнюю котлету на кухне. — Это что за сюрприз в мешке, Роджер? — протянула она, чуть склонив голову набок, а усы дрогнули от едва заметной ухмылки. Мешок шевельнулся, и наружу, выбравшись как гриб из мха, показалась Тилька — маленькая, с остреньким носиком и глазами-бусинками, которые тут же уткнулись в Лиру. Лира медленно опустила кружку, смерив гостью долгим взглядом, в котором явно читалось: «О, закуска пришла сама… и даже сама шевелится». — Это Тилька, — хмуро сказал Роджер, вытряхивая мышь на пол, — она будет работать с нами. — Ага… — сладко протянула Лира, вылизывая лапу и проведя ею по уху, — я постараюсь, чтобы она надолго не задержалась. — Попробуй только! — фыркнула Тилька, даже не подумав отступить, и гордо задрала нос. Роджер прыснул в бороду. Он уже видел, как в воздухе между ними натянулась тонкая, блестящая, как натянутая тетива, нить будущего соперничества. И он не ошибся. С того дня началась их вечная игра в «кто кого». Лира вынашивала планы с хищной изобретательностью: то «нечаянно» подталкивала Тильку, чтобы та плюхнулась в бочку с сидром (и мышь потом три дня пахла как маленький праздник), то прятала её в ящик с доставкой на кухню, подписав его «сушёная треска»; один раз она даже пыталась оставить её снаружи во время ливня, под предлогом «мыши любят воду, правда?». Но Тилька умела давать сдачи. Она подменяла ингредиенты в Лирином любимом молочном коктейле, меняла мешки с бельём, чтобы та вместо мягких простыней утащила на чердак мешок с мокрыми половиками, а однажды и вовсе подменила её подушку на плотную, душистую связку лука. Лира потом три дня просыпалась со слезами, хотя клялась, что «это просто аллергия на твоё мерзкое присутствие». Роджер смеялся, как старый ворон, сотрясаясь бородой и хлопая ладонями по коленям, но всегда приглядывал, чтобы их шалости не переросли в настоящую битву. В глубине души он знал: без этих двух шальных созданий его таверна стала бы тихой, унылой и чересчур приличной — а приличность, как он любил повторять, это болезнь, которую лечат только доброй кружкой эля и парой громких шуток. Когда Роджер теперь пересказывает историю о том, как в их таверне появилась Тилька, можно смело садиться, заказывать эль и готовиться к спектаклю: каждый раз он рассказывает её по-новому. В одной версии он, размахивая сковородой, как боевым топором, героически бился на ярмарке с целой шайкой хорьков-разбойников, которые, как он уверяет, были вооружены до зубов и пахли так, что чеснок бы завял. Итог: хорьки бежали, а он — с гордо поднятой головой и Тилькой под мышкой (в прямом смысле) — вернулся в таверну. В другой — Лира, закатив глаза и мурча себе под нос какую-то песенку про "мелких грызунов на вертеле", лично выкрала Тильку у жадного Скряги, пока Роджер, "по чистой случайности", тестировал качество эля в соседней палатке. А в третьей — Тилька сама пришла в таверну, привлечённая ароматом тушёного зайца, и, как она потом заявила, осталась, потому что "здесь кормят, как в сказке, а дерутся — как в кошмаре, но это веселее". Правду, конечно, знает только Роджер… да и то, если сильно постараться, он, возможно, сумел бы вспомнить, с какой ноги тогда встал. Если же спросить Лиру, она, даже не отрываясь от чистки когтей, фыркнет: — Я просто жду, когда эта мышь перестанет бегать под ногами и наконец окажется в моём обеде. Тилька, поправляя фартук, при этом сделает такую невинную мордочку, что любая бабушка дала бы ей пирожок и погладила по ушкам, а потом мстительно добавит: — А я просто жду, когда эта кошка однажды окажется в моём супе. Варёная. С приправами. После чего Роджер, уже предвкушая перепалку, с улыбкой поставит перед ними кружки: для Лиры — густой, пенящийся эль, а для Тильки — крошечную чарочку медовухи, в которую можно было бы уронить ягодку и она заняла бы половину объёма. — Вы обе — мои чудища, — произносит он с видом святого, терпящего невыносимое, но явно гордого этим, — и не дай бог кому-то ещё вздумается вас у меня забрать. Я тогда… я тогда… просто отправлю их мыть кружки до конца жизни. Лира ухмыляется так, что становится ясно: кружки будут мыть не они, а кто-то гораздо менее удачливый. А Тилька только лукаво подмигивает, уже замышляя, как в следующий раз подложить Лире в подушку пучок крапивы.

***

В Золотом Кубке стоял тот самый уютный, разудалый вечер, когда половицы трещат под сапогами, а воздух густой от запаха жареного мяса, пряных трав и свежего эля. У камина, раскинувшись на любимом дубовом стуле, Роджер уже втянул в уши половину зала и с азартом готовился поведать «правдивейшую из правдивых историй» о том, как Тилька появилась в его таверне. — Так вот, — начал он, обводя слушателей взглядом, — был это год такой дождливый, что у уток в пруду начался потоп… — У тебя в каждой истории этот год, — негромко пробормотала Лира, проходя мимо с подносом кружек. — Тсс, не перебивай, кошка моя, — Роджер многозначительно подмигнул. — Так вот, иду я как-то по лесу, мокрый, как рыба в супе… — Скорее, как пьяная селёдка, — вполголоса вставила Тилька, ставя перед лепреконом высокую кружку пенного. Леприкон — низенький, в зелёном камзоле, с серьёзным взглядом охотника за сокровищами — устроился напротив Роджера. — Ну-ну, — сказал он, — и что же ты там нашёл в лесу? Золото? — Хуже! — Роджер театрально закатил глаза. — Я нашёл… мышь. Но не простую, а ту, что умеет красться к твоей тарелке, пока ты разговариваешь! — Я тогда всего один сухарь хотела, — Тилька возмутилась, но с такой невинной моськой, что зал дружно хохотнул. — Сухарь? — Роджер фыркнул. — Когда я тебя впервые увидел, у меня из сумки пропало полбатона, кусок сыра и две сардельки! Лира, остановившись у их стола, облокотилась на поднос. — А ещё у тебя пропал кошелёк, но об этом он всегда «забывает» в своих сказках. — Кошелёк я потерял позже, — отмахнулся Роджер. — В общем, иду я по лесу, слышу — писк. Ну, думаю, либо это эльфийская флейта, либо бедная душа в беде. Подхожу ближе, а там — эта вот, — он ткнул пальцем в Тильку, — сидит в яме-ловушке, сделанной… кем, кстати? — Охотниками на лис, — пожала плечами Тилька. — Но они промахнулись. — И хорошо, что промахнулись, — кивнул леприкон, явно увлекшись. — И что было дальше? — Дальше… я, как благородный герой, спустился в яму, вытащил её на руках и нёс через лес, пока не наткнулся на стаю волков! — Роджер расправил плечи, словно вот-вот достанет меч. — Через два шага споткнулся о корень и шмякнулся в грязь, — уточнила Лира. — ЭТО была тактическая уловка, — обиделся Роджер. — Волки от смеха убежали, а я привёл Тильку сюда, в «Золотой Кубок», дал ей горячего супа, а она с тех пор осталась. — Потому что вино у тебя дешевле, чем у соседей, — подбросила Тилька. — Нет, — улыбнулся леприкон, — потому что здесь у тебя семья. Роджер приподнял кружку в сторону обеих и сказал уже мягче: — Именно. Даже если эта семья иногда ворует сыр из кухни. — Или эль из погреба, — добавила Лира, уходя с подносом. В зале раздался смех, а леприкон, отпив пива, одобрительно кивнул: — Хорошая история… хоть и чувствую, что половину ты придумал. — Половину? — Роджер ухмыльнулся. — Парень, я всё придумал… но ведь сказки для того и нужны, чтобы их слушали. И таверна снова погрузилась в привычный гул смеха, песен и стука кружек, пока за окнами тихо шуршал дождь.