Ikigai

— Здравствуй, Шиничиро. Собственный голос прозвучал до странного оглушительно в этой застывшей тишине, разбавленной лишь шелестом ветра, шептавшего осенние сказки усталой листве. Каменное надгробие хранило молчание — хранило невыплаканные слезы, невысказанные обвинения, незаслуженное прощение. У подножия могильного камня плакал белыми лепестками букет хризантем — Казутора уже знал от Баджи, что их всегда приносила на могилу старшего брата Эмма. Ханемия неуверенно переступил с ноги на ногу, дерганно сунул руки в карманы белой куртки-бомбера, но уже через миг снова вытащил наружу, не зная, куда их деть. Нервы натянулись до предела — будто он и впрямь стоял пред лицом человека, чью жизнь отнял, а не перед холодным каменным надгробием, поставившим точку в судьбе, оборвавшейся по его вине. Протолкнув загустевшую слюну в сдавленное колючим спазмом горло, Казутора скинул с плеча черный рюкзак, поставил на землю пустую кошачью переноску и присел на корточки. Он вытянул из рюкзака упаковку благовоний и запустил руку в карман куртки, нащупал пальцами зажигалку. Брызнул оранжевый огонек, лизнул темно-красные палочки сенко — уже через миг прохладный воздух наполнился пряным ароматом сандала. Казутора аккуратно установил благовония в специальную подставку рядом с букетом белых хризантем. Подвернув под себя ноги, опустился на колени — продолжать сидеть в развязной позе перед могилой Шиничиро казалось неуместным. Кощунственным. Казутора имел право стоять перед ним только на коленях. Во рту болезненно пересохло, и на языке ощущалась непроходящая горечь. Больше месяца потребовалось Казуторе, чтобы подготовить себя к этому визиту. Чудовищное чувство вины рычало, потрошило его душу когтистой лапой — пускало по венам стыд, сожаление, скорбь. Его раскаяние не могло ничего изменить. Его раскаяние не могло вернуть жизнь, которую он уничтожил собственными руками. Его раскаяние было таким до омерзения бесполезным — и все же Казутора тонул в нем, захлебывался, пропитывался им насквозь. Ему было страшно находиться здесь. Больно. Стыдно. Но именно поэтому Казутора упрямо оставался на месте, покорно позволяя и страху, и боли, и стыду раздирать его на части. Он все это заслужил. Не имел права позорно сбежать — в конце концов, сбежать от самого себя у него не получится, где бы он ни находился. — Я давно должен был прийти сюда, — выдавил Казутора осипшим, не слушающимся голосом. — Эгоистичный поступок, на самом деле, ведь ты вряд ли был бы рад увидеть возле собственной могилы своего убийцу. Получается, я делаю это для себя… Казутора закусил губу, надавил зубами до боли, почти до крови. Сплел вспотевшие пальцы в тугой замок. — Я пришел, чтобы… — он запнулся, облизнул искусанные губы, сделал глубокий вдох. — Не просить прощения, нет. Я знаю, что не имею права на это. Но я должен… должен взять ответственность за этот грех. Я совершил непростительное, Шиничиро. Я так чудовищно виноват — перед тобой, перед Майки, перед всей твоей семьей. Ты не заслуживал такой участи. Это ты должен был жить, ведь ты принес бы столько добра и пользы этому миру, а я… Голос надломился и окончательно высох в саднящем горле. Казутора хотел сказать этому могильному камню, что он не хотел. Он вовсе не хотел убивать. Но это было так по-детски, так жалко и ничтожно — и поэтому Казутора молчал. Хотел ли он, не хотел — это не имело значения. Он убил. Никакое раскаяние не могло искупить этот грех. Он убил. Убил не просто другого человека, а брата своего друга. И этот груз, эта чернота, эта скверна останется в его душе до последнего вздоха. Несколько месяцев назад Казутора попытался приблизить этот последний вздох. Трусливо и эгоистично — пытался. Прощение и принятие в глазах Баджи — друга, которого он тоже едва не убил в тот черный Хэллоуин, прозванный Кровавым — угнетало его, потому что Казутора знал: не заслуживал. Он продолжал топтать эту землю — никчемный и жалкий, — а человек, действительно достойный жизни, по его вине обратился прахом, лишился будущего. Ко всем своим грехам Ханемия едва не добавил еще один, не менее тяжкий — хотя, было ли грехом желание оборвать свою жизнь, в которой он не видел смысла? Было. Потому что другие почему-то продолжали видеть смысл в его существовании. Кейске видел. И даже Майки, который по злой иронии судьбы стал именно тем человеком, кто спас его жизнь — ответил добром на зло. И еще была она… — Изуми говорила мне записать на бумаге все, что я хотел бы сказать тебе, — прошептал Казутора, низко опустив голову и принявшись нервно ковырять загрубевшую кожу на подушечках пальцев. — Говорила, мне самому так было бы легче. Она хорошо разбирается в этом, все-таки на психолога учится. — Он тряхнул головой, на миг зажмурившись, и длинная прядь, выбившаяся из пучка на затылке, упала на его лицо. Казутора нетерпеливо заправил ее за ухо. Улыбнулся горько, печально. — Но ты ведь не знаешь, кто такая Изуми. Она… моя соломинка. За нее я смог ухватиться, когда шел ко дну. Мне кажется, я… мне кажется, я люблю ее. Тебе это слышать, наверное, неприятно. Ведь у тебя возможность любить отобрали. Я отобрал. Я все у тебя отобрал, Шиничиро, я тебя самого отобрал у всех, кто тебя любил, и после этого я почему-то остался. Остался я, который нахер никому не был нужен. Тебя не стало из-за такого ничтожества. — Шин никогда не любил нытиков, знаешь, — неожиданно раздался за спиной знакомый голос, и Казутора замер, а следом и вовсе похолодел от его звука. Он совсем не готов был встретиться с ним сейчас. Тем более здесь. — Если бы мог, он дал бы тебе сейчас хороший подсрачник. Хм-м… Может, мне это сделать вместо него? На этих словах чужое колено шутливо боднуло его в спину, а уже в следующий миг сбоку от него приземлился Манджиро — привычно растрепанный, непривычно задумчивый, утопающий в громадном черном худи, которое даже на Дракена было бы велико. Казутора беспомощно открыл рот, но не смог выдавить из себя ни звука, поэтому молча закрыл его. Спохватившись, поспешно вытер рукавом лицо — он чувствовал, что щеки были влажными от слез, но стыдился показать их Манджиро. Это была не первая его встреча с Майки, вовсе нет. Они уже говорили — в больнице несколько месяцев назад, когда Ханемия очнулся после сорвавшейся попытки самоубийства. Сорвавшейся именно благодаря усилиям сидящего рядом парня, который почему-то решил в тот день, что Казутора все же заслуживает жизни. — Это хорошо, что ты пришел сюда, — ровным голосом произнес Манджиро, не глядя на него. Он сидел рядом, спокойный и расслабленный, мирно наблюдал за тем, как медленно тлели палочки благовоний возле надгробия, источая пряный дым. — Я думаю, это правильно. И Шин тебя простил бы, если бы ты попросил прощения. Он всегда был слишком мягкосердечным. Казутора сглотнул вязкий ком в горле. Он чувствовал себя будто на иголках, все еще слишком потрясенный и выбитый из колеи внезапным появлением Манджиро. — Я так не думаю, — наконец прохрипел Казутора. Плечи ныли от напряжения, осевшего на них свинцовой пленкой. Запинаясь от нервного волнения, он выдавил признание, не дававшее ему покоя с того дня, когда Манджиро помешал ему покончить с собой. — Я… Я не знаю, как ты смог меня простить. Светлые брови Майки взлетели на лоб. — А? Но я тебя не простил, — объявил он непринужденно, небрежно-легким тоном. Под ребрами вдруг сделалось холодно и липко. Затаив дыхание, Казутора перевел осторожный взгляд на сидящего рядом парня. Мысли и вопросы сталкивались в его звенящей голове, но не шли наружу. Ведь после того дня, после того, как Манджиро спас ему жизнь, Казутора почему-то так глупо, так самонадеянно решил, что… — Такое невозможно простить, — пожал плечами Майки, не глядя на него. Продолжал смотреть на тлеющие благовония. Продолжал говорить спокойным, дружелюбным тоном. Все внутренности будто перемешались, завязались в тугие узлы. Казутора не мог понять, что чувствовал из-за услышанного. Боль — да, она была, кусала его каждым слогом произнесенных Манджиро слов. Было даже странное, извращенное удовлетворение — потому что Казутора знал: такое действительно не прощают. Но было и еще кое-что: растерянное непонимание, потому что… — Но ты… — прохрипел Казутора. Стушевавшись от скрипящего звука своего голоса, торопливо прокашлялся и сделал вторую попытку: — Ты не дал мне умереть. — Конечно, придурок, — фыркнул Майки и закатил глаза. Порывшись в кармане, он вынул запечатанную упаковку тайяки, задумчиво побарабанил по ней пальцами и вновь пожал плечами. — Я не желаю тебе смерти. — Разве ты меня не ненавидишь? — с трудом выдавил Казутора слова, которые так давно, так отчаянно просились наружу при любой его мысли о Манджиро. — Ненавижу? — с обезоруживающей искренностью удивился Майки. — Нет, Тора, я тебя не ненавижу. Я тебя не простил, но я тебя принял. Я просто принял, что ты остался жив, а мой брат — нет. И я знаю, что ты не хотел. Знаю, что ты сделал бы что угодно, чтобы изменить случившееся. Я решил, что мне этого достаточно. — С этими словами он повернул голову, посмотрел прямо в глаза затаившему дыхание Казуторе. — Понимаешь? — Нет, — честно ответил тот. Казутора правда не понимал. Он не думал, что смог бы поступить так же на месте Майки. А тот лишь улыбнулся ему снисходительно, будто Ханемия был несмышленым ребенком, и пожал плечами в красноречивом жесте — мол «нет, так нет». — А кто у тебя там? — с присущей ему внезапностью резко сменил тему Манджиро. Казутора заторможенно перевел взгляд на кошачью переноску, на которую указывал Майки. Его разум не поспевал — он все еще пытался обработать услышанное и не успел быстро переключиться на новый вопрос. — Никого, — с запозданием промямлил Казутора. Зажмурился, тряхнул головой. В висках начинало звенеть. — Это… В смысле, пока что никого. Но будет. Кот. Майки улыбнулся — нехарактерной для него улыбкой, не дурашливой и задорной. Взрослой. Он очень повзрослел. Они все повзрослели за последний год. Хотя самому Казуторе казалось, что он не взрослел, как его сверстники — он скорее чувствовал, что его душа старела, дряхлела, будто пораженная неизвестной науке и религии болезнью. — Это хорошо, — улыбнулся еще шире Майки. — Ты всегда хотел кота. Казутора не нашелся, что ответить на это. Продолжал сидеть неподвижно и с опасливой настороженностью наблюдал за бывшим другом. А Манджиро положил упаковку тайяки рядом с оставленными сестрой цветами и поднялся на ноги, отряхнул от пыли черные джинсы. — Скажи своей Изуми то, что сказал здесь Шину, — неожиданно шарахнул он. От неожиданности Казутора закашлялся, чувствуя, как позорный румянец предательски заливает бледные щеки. Какого… — Она не «моя» Изуми, — смущенно прохрипел он, с трудом выдавливая слова. — Значит, сделай так, чтоб стала твоей, — с вернувшейся дурашливостью подмигнул ему Манджиро. Не добавив больше ни слова, он развернулся и неторопливо зашагал к аллее, ведущей к выходу с кладбища. Однако на половине пути неожиданно оглянулся и окликнул ссутулившегося возле могилы его брата Казутору. — Эй, Тора! — Ханемия опасливо посмотрел на него, не зная чего ждать. Но Майки лишь улыбнулся, сложил из пальцев «пистолетик» и шутливо «выстрелил» в него. — С днем рождения, дебил. Не проеби свою жизнь. Я не просто так ее спас.

***

— Ты сегодня один? — приветливо улыбнулась пухленькая Аи, ласково отталкивая от себя настырную морду лохматого пса, пытавшегося дотянуться до банки с кормом в ее руках. Все немногочисленные сотрудники этого приюта для бездомных животных привыкли, что Казутора всегда приходил сюда вместе с Изуми. Он и узнал-то об этом месте только благодаря ей. В тот день, пару месяцев назад, она беспардонно заявилась к нему домой: смела, будто тайфун, со своего пути его обиды на нее за тайком подстроенное друзьями знакомство, растоптала зелеными Dr. Martens все его колючие отказы выходить из квартиры и едва ли не силой притащила сюда — в этот дом для оставшихся без дома, в котором Казутора впервые за очень долгое время обрел неуверенный, робкий, но такой драгоценный мир на душе. — Сегодня да, — ответил он Аи со слабой улыбкой. Она присела, чтобы почесать за ухом обиженно скулящего лохмача, который все никак не мог наложить лапы на заветную банку с хрустящим кормом в ее руке, и с легким беспокойством посмотрела на Казутору снизу-вверх. — Ты какой-то бледный. Все хорошо? — А, это… неважно, все в порядке, — туманно увильнул от ответа Казутора. Он переживал, что его глаза все еще могли быть красными и припухшими после вымотавшего ему душу похода на кладбище. — Я сегодня по особому делу пришел. Аи недоуменно сдвинула брови, но уже через миг в ее глазах вспыхнуло понимание, когда она опустила взгляд на переноску, которую держал в руке Казутора. — Решился все-таки, — расплылась она в теплой улыбке. — Давно пора. Казутора смущенно помялся с ноги на ногу, все же чувствуя приятное покалывание облегчения под кожей — даже став завсегдатаем в этом приюте, он до сих пор не мог побороть неуверенность в себе. Боялся, что когда озвучит свое желание забрать домой кота — того просто не отдадут ему, не поверят, что он сможет обеспечить животному должный уход. Он и себе-то должного ухода не всегда мог обеспечить. Вот только это ведь не было правдой. Больше не было. Казуторе пришлось напомнить самому себе об этом. — Я подумал, что… Ну, я нашел работу, так что деньги есть, и в моем доме разрешают держать животных. Лэндлорду, в общем-то, без разницы, кого там жильцы держат — хоть птеродактилей, лишь бы аренду платили. И я уже приготовил для него все: корм, лежанку, поставил защелку на окно, чтобы он не смог выскочить на улицу и потеряться. Я буду о нем заботиться. Казутора и сам понимал, что начал частить, слова нервно толкались, наскакивали друг на друга — он будто оправдывался, будто пытался убедить Аи, что ему действительно можно доверить живое существо. Будто пытался убедить в этом самого себя. Она же остановила поток его сбивчивых объяснений плавным взмахом руки и еще одной доброй улыбкой. — Тебе давно следовало его забрать. — Аи приветливо похлопала его по плечу и указала на дверь, за которой пряталась заполненная котами просторная комната. — Его место действительно рядом с тобой, мы все давно это поняли. Рада, что ты наконец-то решился. И тогда от сердца наконец-то полностью отлегло. Казутора и сам знал, что это его кот, с того самого первого раза, когда увидел его. Прошло уже несколько месяцев, но он помнил тот день, словно это было вчера. Изуми тогда впервые привела его сюда. Растерянный, потерянный, озлобленный, страдающий от панических атак, обиженный на Изуми, познакомившуюся с ним в больнице после его неудавшейся попытки суицида и утаившую, что ее об этом попросили Кейске и его девушка, — в тот день Казутора не верил никому и ничему. Не верил, что с ним могут хотеть иметь дело ради него самого, а не ради полезного профессионального опыта с тяжелым «пациентом». Разве могла девушка, вроде Изуми, такая яркая и полная жизни, искренне заинтересоваться им ради него самого — убийцы и неудавшегося суицидника, отмотавшего срок в исправительной колонии? В этом Казутора убедил сам себя. В этом Изуми его разубедила — просто перла напролом, тараном своей искренности ломая всю его защиту, все его баррикады, сметая с пути его неуверенность и недоверие. В тот же день, когда она буквально вломилась к нему домой, не желая отказываться от него, Изуми впервые привела Казутору сюда. И здесь он неожиданно для себя нашел еще одну ниточку, за которую мог цепляться, чтобы не пойти на дно. Этот кот никогда не обратил бы на себя внимание потенциальных хозяев, не вызвал бы умиления и желания приласкать. Он был уродливым — так о нем сказали бы люди, сморщив нос и отвернувшись к другим пушистым красавцам, выпрашивавшим для себя ласки и заигрывавшим с посетителями. Этот же держался особняком, когда Изуми и Казутора пришли сюда, ни разу не подошел к общей кормушке — просто сидел в углу и мрачно разглядывал их. Это был худой и облезлый серый кот, со шрамом, угрожающе тянувшимся через всю его морду и грубо перечеркивающим пустую глазницу. Он смотрел на Казутору единственным янтарным глазом, настороженно и недоверчиво, не торопясь верить чужой доброте. Вероятно, он хорошо знал, насколько она бывала обманчивой. Другие коты не приближались к нему, оставив в одиночестве, будто он был отщепенцем даже среди себе подобных. А затем, после изнурительно долгого наблюдения, он все же подошел к Казуторе, покинув свой одинокий пост в углу. Нервно топорщил спину и был напряжен до предела, опасаясь пинка, — но все же подошел. Другой бы на месте Казуторы решил, что кот пожаловал за едой. Но Казутора каким-то шестым чувством знал, почему этот угрюмый изгой, так долго изучавший их издалека, подошел именно к нему. В тот миг, когда он впервые опустил руку на голову кота, почесывая за рваными ушами, когда единственный янтарный глаз довольно зажмурился от ощущения тепла и проявления доброты, которые это израненное существо так редко получало в своей короткой жизни, Казутора уже знал — это его кот. И сейчас он винил себя за то, что так долго не мог решиться. Пират — так Казутора стал называть его, а после кличку подхватили и сотрудники приюта — вприпрыжку поскакал к нему, едва завидев в дверях. Он не умел мяукать — последствие неизвестной травмы, — но урчал всегда так, что вокруг него вибрировало все в радиусе километра. Казутора присел и погладил кота — Пират жмурил единственный глаз и доверчиво терся о его руку. Казутора дорожил этим доверием — от кого-то, вроде избитого жизнью кота, оно было драгоценным. Все, кто не боялся довериться ему после всего, что он натворил — были для Казуторы драгоценными. Сегодня, в свой день рождения, он собирался сделать подарок не только себе, — но и этому искалеченному чужой жестокостью созданию, подарив ему лучшую жизнь. Казутора планировал сделать все, чтобы эта новая жизнь была для кота действительно лучшей. Для кота — и для него самого. Он не хотел ее «проебать» — как сказал ему Майки на кладбище. — Прости, что заставил тебя так долго ждать, — прошептал Казутора, ласково почесывая пальцами за порванным кошачьим ухом. — Пошли домой.

***

Он специально пошел именно этой дорогой. Хотел дополнительно проверить себя или добить — Казутора и сам не понимал. Вот только чувствовал, что ему это нужно. Сегодня он нашел смелость посмотреть в глаза самым большим страхам своего прошлого. Но там, в этом совсем недавнем прошлом, все еще таился монстр, с которым Казутора не решался встретиться лицом к лицу. И сегодня, в день совершеннолетия, он собирался это сделать. Хотел поступить по-взрослому. Хотел наконец победить чудовище, затаившееся в темной пещере его памяти. В прошлый раз, когда он оказался на этой улице вместе с Изуми по дороге в приют, его накрыло жесточайшей панической атакой. Вспоминая то мучительное чувство в груди, нехватку кислорода, ощущение вакуума и невесомости — Казутора думал, что мог бы умереть прямо там, если бы Изуми не удалось его успокоить. Тогда она еще не знала ничего об этой улице. Не знала, почему он так отреагировал на этот заброшенный компьютерный клуб, ютившийся среди дешевых магазинчиков, не знала, какие грехи — его грехи — скрывало в себе изображение безглавого ангела на покосившихся дверях, уже почти полностью перекрытое другими аляповатыми рисунками. Эти двери, это место — хранили в себе его тяжкую ошибку, едва не ставшую фатальной, едва не стоившую жизни его другу, едва не стоившую ему еще одного кусочка и без того распотрошенной души. Дни, проведенные в Вальхалле, вещи, которые он творил под сенью крыльев обезглавленного ангела — остались пятном на его памяти, скверной на его сердце. Казутора оглядывался на прошлого себя, заглядывал в глаза этого неупокоенного призрака, из которых на него в ответ скалились злоба, и ненависть, и неоправданная жажда мести. Но под всем этим было то, чего Казутора чувствовать тогда не желал, просто не мог вынести — потому и глушил эти чувства, топил их в жестокости, упивался своим стремительным падением во тьму. Потому что он не хотел их чувствовать. Одиночество. Вину. Слишком боялся принять их. Слишком боялся взять на себя ответственность за свои поступки и перестать перекладывать вину за свои ошибки на других. Казутора изменился. По крайней мере, он старался. Старался, старался как никогда в жизни — чтобы оставить позади того обезображенного ненавистью парня, скорчившегося в тени его прошлого. Пусть не сразу, пусть с трудом — он нашел силы спрыгнуть со своей амфетаминовой диеты: безжалостно выбросил все рассованные по углам квартиры заначки и заблокировал номер дилера. Теперь у него была работа, пускай незамысловатая и простецкая — он разгружал контейнеры в портовом складе, — но она была честной и вполне устраивала его. Мало кто согласился бы взять на более перспективные вакансии несовершеннолетнего сопляка, не окончившего даже школу, да еще и «сидевшего». Поэтому Казутора был благодарен уже за то, что имел. А имел он теперь немало. У него был кров над головой и средства на существование. У него был Баджи, а все остальные — Мицуя, Дракен, Пачин, даже Майки — понемногу отворяли для него накрепко закрытую прежде дверь. У него теперь был кот. А еще у него была Изуми. Хотя вот это все же было под вопросом: она всячески уходила от разговора, когда Казутора пытался прояснить природу их отношений. Передрузья и недолюбовники — когда Изуми целовала его, весь мир схлопывался вокруг него, чтобы уже через миг разразиться животворящим Большим Взрывом, рождавшим всё новые вселенные в его душе. Вот только Изуми не подпускала его к своему телу дальше поцелуев, а к сердцу — дальше безопасного «мне с тобой хорошо». Казутора знал, что она не играет с ним — он доверял ей всецело и не сомневался, что Изуми не пыталась им манипулировать. Он открылся ей так, как не открывался никогда и никому, — но она не отвечала ему тем же, упрямо не подпуская к замкам на ее сердце. Казутора чувствовал, что она опасается близости с ним — душевной еще больше, чем физической, и всем сердцем желал, чтобы она нашла в себе силы открыться ему. Но он не мог заставить ее это сделать. Это должно было быть решением Изуми и только ее одной. Поэтому ему оставалось лишь терпеливо ждать — ее. Пират тихонько копошился в переноске, и ее тяжесть приятно нагружала руку — ведь он нес своего кота. Он нес своего кота домой. Казутора расплылся в неудержимой улыбке, смакуя эту мысль, такую безбашенно, неконтролируемо, непривычно счастливую. В кармане завибрировал телефон, и он вынул его, кинул быстрый взгляд на имя абонента — по-привычке, хоть можно было обойтись и без этого: Казуторе обычно звонили только двое людей. — С днюхой, пиздючара! — проорала трубка развеселым голосом Кейске. Казутора поспешно отвел телефон от уха и хмыкнул, закатывая глаза. — Слишком много страсти в голосе, Баджи, — протянул он. — Рейя будет ревновать. — Она в курсе, что у нас с тобой все несерьезно, — игриво просюсюкал Баджи и следом уже своим обычным басом прогорланил в трубку категоричное: — Короче, так, Ханемия, на выходных приходишь бухать ко мне! Отмечаем твою днюху! Казутора запрокинул голову, не отводя телефон от уха, на миг прикрыл глаза. Он не хотел ничего праздновать. Попросту не видел в этом смысла и необходимости. Его день рождения никто не отмечал, даже когда он еще был ребенком… — Я не уверен, что… — Меня не ебет, уверен ты или суеверен! — непреклонно пробасил Баджи. — Я уже всех позвал: будут Мицуя и Дракен с Пачином, и Майки вот щас отписался, что тоже заглянет, поэтому возьмешь свою тощую жопу в руки и приедешь. — Ты заставил их? — страдальчески поморщился Казутора, мысленно сетуя на беспардонность друга. — Почему ты думаешь, что они хотели бы… — А почему ты думаешь, что они не хотели бы? — перебил его Кейске. — Ты уже несколько месяцев на связи с пацанами, и конец света до сих пор не случился. Все налаживается, Ханемия. Детскими шажками, по чуть-чуть, но уверенно. Усек? — Усек, — вздохнул Казутора, качая головой. Спорить с Кейске было себе дороже. — Сегодня прибухнем вечером? Только ты и я. — Баджи паскудно захихикал в трубку и слащавым голоском пробрюзжал: — Интим не предлагать. Ну что за клоун. Не в силах согнать расползавшуюся по губам улыбку, Казутора тихо хмыкнул. — Не, сорян. У меня планы. — Что, снова поедешь окучивать Изуми, чертяка? Казутора от неожиданности споткнулся и едва не выронил переноску. Пират нервно завозился внутри. — Да иди ты, — проворчал он, чувствуя, как против воли начинают разогреваться щеки. — Не твоего ума дело. — О как. Сердце мне разбиваешь, — продолжал паясничать Кейске. А затем хрипло прокашлялся и внезапно посерьезневшим голосом добавил: — Слушай, тут еще такое дело… Помнишь, я рассказывал про зоомагазинчик, в котором постоянно затариваюсь кормом для Луны? Так вот, они как раз ищут двоих сотрудников. Я уже отправил к ним Чифую. А вторым предложил тебя. Казутора невольно замедлил шаг: заявление Кейске его ошарашило. Оно было одновременно пугающим и заманчивым, и он не мог определить, какое чувство в его душе перевешивало. И, должно быть, именно благодаря тому, что в растерянности сбавил шаг, Казутора и сумел уловить это странное движение на периферии своего зрения. По плечам мгновенно разлилось напряжение, чувства обострились, наточенные разраставшейся внутри тревогой. За ним кто-то шел. И, похоже, уже какое-то время, — но он этого не замечал, увлеченный разговором. Их было двое. Лица скрыты капюшонами, одежда непримечательная. Эти парни определенно шли за ним и даже не думали скрываться. Но пока не предпринимали никаких активных действий, поэтому Казутора тоже делал вид, будто ничего не заметил. — Н-ну… — промычал он в трубку, затылком ощущая чужие взгляды. — Не думаю, что я сработаюсь с Чифую. — А ты меньше думай, у тебя это хуево получается, — сердито фыркнул Кейске. — На следующей неделе к ним зайди. Хотя бы попробуешь, чего тебе терять? Или ты собрался вечно ящики таскать в порту? Грыжу заработаешь. Парочка преследователей перешла на его сторону улицы и ускорила шаг. Казутора напряженно дернул губами и нахмурился. — Ага, хорошо. Мне щас надо… — рассеянно пробормотал он в трубку, но, так и не придумав дельной отмазки, просто поставил Кейске перед фактом: — Я перезвоню. Сбросив вызов, Казутора спрятал телефон в карман и ускорил шаг, а через пару метров резко свернул в пустынный переулок, воспользовавшись прикрытием целой компании подвыпивших мужчин, вывалившихся из крохотной забегаловки. Там отошел к крыльцу забитого досками то ли магазина, то ли бывшего кафе и замер, напряженно вглядываясь в видимый отсюда отрезок главной улицы. Казутора не отрицал возможности, что у него просто разыгралась паранойя. Если же нет… Ответ на это он получил уже через минуту. Двое парней остановились напротив переулка и озирались по сторонам, явно высматривая кого-то. Сомнений в том, что они следили именно за ним, у Казуторы не осталось. Кто они такие? Он вел тихую, если не сказать асоциальную жизнь, не встревал в неприятности, почти ни с кем не общался, так кому он мог понадобиться и зачем? Разве что… Пират именно в этот момент не к месту задергался в своей переноске, которую Казутора поставил на землю — от его движения та подпрыгнула на месте, с глухим стуком ударяясь о стену. Его обнаружили. Казутора напряженно поджал губы, понимая, что незаметно скрыться теперь не получится — те двое уже решительно шагали в его сторону. Он подобрался, готовясь к любому развитию событий, однако дальнейшее все равно стало для него неожиданностью. Потому что когда его неизвестные преследователи одновременно сдернули капюшоны с голов, оказалось, что Казуторе они как раз-таки известны — и, к сожалению, слишком хорошо. Он узнал в них бывших членов Вальхаллы, с которыми не раз пересекался в то время, когда и сам был одним из кровавых посланников безглавого ангела. По спине потек фантомный кипяток, кончики же пальцев, наоборот, похолодели. — Так-так-та-а-ак, — угрожающе протянул один из парней. — Предатель послушно решил сам выбрать себе место казни. Казутора сделал шаг в сторону, отходя от переноски с котом. Это было очень плохо. Он знал, что бывшие «вальхалловцы» разбежались кто куда, будто крысы, после того, как Токийская Свастика одержала над ними победу на прошлый Хэллоуин. Но ему даже в голову не приходило, что кто-то из них мог затаить злость — потому что Вальхалла была разрозненной группировкой, в ней каждый стоял сам за себя и не ценил свою причастность к банде безглавого ангела. У них не было души — в отличие от Тосвы. Но эти двое, судя по всему, оказались исключением. — Не создавайте себе неприятности, — без какой-либо надежды на успех попробовал договориться Казутора. Он знал, что никакие разговоры и доводы рассудка не помогут. Видел подтверждение этому в глазах наступавших на него парней — там была лишь жажда крови и насилия. — Как заговорил, а? — издевательски хмыкнул тот, что пониже. — Ты так же думал, когда сдавался копам после бойни в октябре? Неприятностей не хотел? — Вам-то какое дело? — хмуро бросил Казутора, параллельно перебирая в голове варианты действий. Каждый сценарий неутешительно заканчивался мордобоем, в который ему меньше всего хотелось встревать. Казутора завязал с той жизнью, наполненной драками и насилием. — В колонию по итогу отправился я, в то время как вы прекрасно себя чувствовали на свободе. В чем проблема? — В чем проблема? — прорычал высокий. Казутора напряг память, пытаясь вспомнить их имена — безуспешно. — Прекрасно себя чувствовали? Ты предал группировку, ублюдок! Признавайся, изначально снюхался с Тосвой, работал на них, да? Обвинение неожиданно больно ударило по Казуторе. Вдвойне, потому что было до абсурдного нелепым. Как они могли считать, будто он был в сговоре с Тосвой, если в то время его идеей фикс была лишь пропитанная безумием, слепая жажда мести Майки за его же собственные ошибки, которых он тогда не имел мужества признать? Казутора стыдился того времени, стыдился себя. Он отдал бы многое за то, чтобы это обвинение было правдой, — но правда была в том, что он действительно оказался предателем. Только вот предал он Тосву и своих друзей, а не этих отморозков. — Что ты несешь? — тряхнул головой Казутора, сжимая кулаки. — Так ты ж у нас мастер сотрудничать с врагом, — прошипел коренастый бывший вальхалловец, подступая к нему. Его испещренное оспинами лицо исказилось в гримасе ненависти и отвращения. — С копами так же быстро нашел общий язык, когда сдал им моего отца? Поезд мыслей, до этого на всей скорости несшийся внутри его головы, с раздирающим нервы скрипом сошел с рельсов. Казутора ошарашенно уставился на подходящего к нему парня, растерянный и сбитый с толку. — Какого… — пробормотал он, понемногу начиная выходить из себя. — Я даже не знаю твоего отца! Ответом ему был неожиданный удар, который застигнутый врасплох Казутора не успел заблокировать. Мясистый кулак врезался в его челюсть, губа лопнула, напоровшись на зубы, и кровь горячим сиропом потекла по подбородку. — Ты знаешь, сука! — осатанело взревел парень, вновь занося окровавленный кулак. Глаза его были дикими, невменяемыми. Его товарищ спокойно стоял позади, скалился предвкушающе, но сам не вступал в драку. — Я тебе рассказал о том, что он нелегально торговал оружием в Минато, и ты сдал его, крыса! Из-за тебя ему дали десять лет без права на досрочное! В этом все дело? В ебучем недоразумении? Казутора даже имени этого дебила не помнил, не то что имел какое-то отношение к аресту его отца! Лицо этого парня было ему знакомо, он помнил, как тот вечно таскался за ним, едва ли не боготворя — не сопротивлялся даже, когда Казутора в приступе ярости сломал ему ногу в наказание за проступок, которого сейчас уже и вспомнить не мог. Если этот идиот решил, будто его откровения с «кумиром» в те времена имели для Казуторы хоть какое-то значение — он глубоко заблуждался. Потому что Казутору тогда не волновало ничего, кроме его собственной мести. Люди вокруг и члены Вальхаллы были для него не больше, чем пешками для достижения своей цели. И его до сих пор трясло от одного воспоминания о том человеке, каким он был в те ужасные месяцы. — Я никого не сдавал! — рявкнул Казутора, тыльной стороной ладони стирая кровь с подбородка. — Про твоего отца я даже не помнил! — Врешь, блядский выродок! Ты просто ебаный предатель! — заорал взбешенный парень. Пират, испуганный громким криком, пронзительно завыл в своей переноске. — Заткнись, тварь! Подскочив к переноске, взведенный до предела парень с размаху пнул ее ногой, отчего Пират взвыл еще громче. Красный туман застелил зрение Казуторы, запульсировал перед его глазами кровавой пеленой в одном ритме с рваными ударами сердца. Тело задвигалось само. Он почти не осознавал себя, когда налетел на этого парня, впечатал его в стену, передавив предплечьем его горло. Раскаленная злость лавой заструилась по венам, воспламеняя кровь. — Не подходи. К моему. Коту, — угрожающе прорычал Казутора, еще сильнее придавливая к стене дергавшегося противника. Его приятель тут же подскочил сзади, обхватил Казутору за горло, пытаясь оттащить от своего дружка, но быстро получил локтем в солнечное сплетение и согнулся пополам, пытаясь вдохнуть. Отпустив прижатого к стене парня, Казутора развернулся и с размаху впечатал кулак в перекошенную от гнева рожу второго вальхалловца. Тот едва успел разогнуться после предыдущего удара, а его уже настиг новый: Казутора с силой вогнал колено в его живот и оттолкнул от себя. Его первый противник тем временем уже оклемался и налетел на Казутору сзади, разъяренно рыча. Парню удалось сбить его с ног, и они оба повалились на асфальт. Таскание тяжестей в порту не прошло бесследно: через минуту ожесточенной борьбы, Казутора изловчился оказаться сверху и не теряя времени оседлал бывшего вальхалловца, занес кулак. Вот только вместо его лица — одутловатового и пятнистого — Казутора неожиданно увидел свое собственное: перекошенное от ненависти, на которую не имел права. Лицо человека, слепо пытавшегося переложить на другого вину за совершенные проступки, полностью потерявшего себя и искавшего смысл жизни в мести тому, кто ее не заслуживал. А теперь? В чем заключался смысл его жизни теперь? Занесенный кулак дрогнул, пальцы медленно разжались. Наваждение схлынуло — Казутора вновь видел лицо пыхтящего от боли парня, чьего имени так и не смог вспомнить, даже избив его. В этом была вся суть Вальхаллы: безразличие, преследование собственных целей, равнодушие к своим соратникам. Нездоровая жажда мести и насилия — у каждого из ее членов обоснованная своими причинами и грехами. Но с этим было покончено. Вальхалла пала, — а с ней пал и тот Казутора, который был отравлен разъедающей его душу темнотой. Тот он был в прошлом — по-настоящему и окончательно. Почему-то именно в этот момент Казутора понял это как никогда отчетливо — несмотря на кровь на своем лице и руках. Насилие больше не доставляло ему удовольствия, как это было раньше. И от этого осознания он неожиданно почувствовал себя опьяняюще свободным, будто только что избавился от последней тяжелой цепи, сковывавшей его душу. Казутора неуклюже поднялся на ноги, сделал пару неверных шагов прочь от выведенных из строя противников, которые уже принялись вставать, явно желая продолжить сражение. Он не собирался в этом участвовать. Быстро вынув телефон, Казутора набрал номер полиции и развернул его экраном к застывшим на месте парням, демонстрируя идущий вызов. — Я не сдавал твоего отца, — твердо отчеканил он. — И Вальхаллы больше нет. С ней покончено. Я свободен от нее, и вы — тоже. Проваливайте отсюда к чертям, если не хотите оказаться за решеткой. Отморозки не хотели уходить, Казутора видел досаду и ярость на их лицах. Они его не услышали, его слова не достигли их разумов — он понимал это. Однако за решетку им все же не хотелось, поэтому, выплюнув грубую угрозу в его адрес, они оба дали деру из этого загаженного переулка. — Полиция, чем могу вам помочь? — раздался в трубке нейтральный голос диспетчера, и Казутора торопливо сбросил вызов. Сунув телефон в карман, он подошел к переноске и открыл ее, успокаивающе погладил разнервничавшегося кота. Адреналин схлынул, оставляя по себе дрожь в ногах и пальцах. Разбитая губа противно ныла, сердце все никак не могло успокоиться, — но Казутора чувствовал себя так на удивление хорошо. Он ощущал это в своем сердце: освобождение. Постыдное прошлое, которым была для него Вальхалла, наконец-то разжало свои алчные когтистые лапы, выпуская его на волю. Оно больше не имело над ним власти, и это осознание, такое яркое и абсолютное, дарило ему настоящие крылья — не те, которые совсем недавно низвергли во тьму безглавого ангела. Пожалуй, он только что «закрыл гештальт», как сказала бы Изуми. Мысль о ней приятно согрела изнутри. Казутора испытывал почти необоримое желание поделиться этим распирающим чувством и тем, какой сладкой на вкус была его долгожданная свобода. Ведь он был действительно, по-настоящему свободен. Почему до этого момента таким сложным казалось это простое осознание? Казутора был свободен — свободен жить и чувствовать так, как подсказывало ему сердце. И сейчас оно, это беспокойное сердце, рвалось из груди, требуя выпустить из него так трепетно хранимый в нем секрет. Сегодня Казутора наконец-то сумел окончательно попрощаться со всем, что потерял. И пускай утраченное навсегда осталось в прошлом — будущее манило обещанием чего-то волнующего и сокровенного, чего-то, что он все еще мог обрести. И Казутора больше не хотел оплакивать потерянное. Он собирался дорожить найденным.