Ikigai

Трель телефонного звонка иглой проткнула воздух, вшивая в него нити невидимого напряжения. Изуми не ставила отдельную мелодию на этот контакт, но даже с незамысловатым стандартным рингтоном, даже еще не глянув на экран — каждый раз знала каким-то необъяснимым шестым чувством, что звонит она. Заложив пальцем страницу в учебнике по нейропсихологии, Изуми нехотя потянулась к лежащему рядом с ней на диване телефону. «Сатоми» — гласило имя абонента на экране, безжалостно подтверждая, что интуиция не подвела. Мрачно поджав губы, Изуми потянулась пальцем к кнопке сброса вызова, но в последний момент передумала. Что, если этот разговор окажется тем самым? Она понимала, что это тщетная надежда — и все же эта страдалица, по традиции, умирала последней, в агонии и конвульсиях. А Изуми каждый раз оказывалась слишком слаба, чтобы милосердно пустить ей пулю в лоб и прекратить эти мучения. — Сатоми, — прохладно проговорила она в трубку лишенным интонаций голосом. На том конце телефона ее встретила короткая пауза, пропитанная явно ощутимым недовольством, после чего знакомый властный голос с неодобрением произнес: — Как долго ты еще собираешься продолжать этот спектакль, называя меня по имени? — Меня все устраивает, — плоским тоном отозвалась Изуми. — Разве не ты с самого детства втолковывала мне о важности свободы общения? Ну вот, я следую твоим наставлениям, называя тебя по имени. — Ты меня с ума сведешь, Изуми, — сокрушенно выдохнула женщина на том конце провода. — Я вижу, тебе доставляет удовольствие коверкать и извращать все мои слова. — Ты мне звонишь сейчас только ради того, чтобы сообщить, как тебе не по душе мое обращение к тебе? Изуми убрала палец, которым придерживала страницу учебника, и отложила книгу на диван. Ей вдруг резко стало безразлично, что она потеряет место, на котором остановилась. — Изуми… — ее имя сопровождалось тяжким, осуждающим вздохом. Изуми поджала губы и устало прикрыла глаза. Принялась по старой привычке считать про себя, глуша подступающее сожаление-раздражение. — Ладно. Я звоню, чтобы узнать, когда ты приедешь домой. — Ты все еще живешь с ним под одной крышей? — ровным голосом спросила Изуми, хотя в душе не испытывала ни грамма этого фальшивого спокойствия. — Дочка… — устало протянула в трубку Сатоми Хирано красноречиво-театральным тоном, будто говорившим «только не начинай». Изуми раскрыла глаза, вперилась взглядом в потолок, на котором поблескивали фосфорные звездочки. Она едва не сломала шею, чудом не свалившись с табурета, когда клеила их. Мать так ничего и не ответила, но при этом ее ответ был кристально ясен. — Хорошего дня, Сатоми, — проговорила Изуми с холодным безразличием в голосе. Лишь ей одной было известно, как тяжело ей далось это показное равнодушие. Не дав матери шанса остановить ее, Изуми без промедления нажала кнопку сброса вызова и перевела телефон в авиарежим. Во рту горчило, на сердце — тоже, но она была сама виновата. Глупо и наивно было надеяться, что этот звонок мог оказаться продуктивным. В их с матерью отношениях продуктивно происходили только ссоры. Давно пора было взять этот метафорический пистолет и оборвать мучения трепыхавшейся на последнем издыхании надежды на то, что они смогут найти общий язык. Изуми раз за разом проговаривала с психологом свою проблему с родительницей. Сама учась на психотерапевта, она хорошо понимала важность прорабатывания этих чувств и эмоций, понимала, что это необходимо — в первую очередь для ее душевного здоровья. Мать же слепо попала в типичную ловушку, в народе носящую гордое определение «сапожник без сапог». Психотерапевт с колоссальным опытом, докторской степенью и множеством публикаций — Сатоми Хирано упрямо не видела проблемы, занимавшей весь горизонт их совместного с дочерью существования, а потому сама обращаться к специалисту напрочь отказывалась, считая, что знает и понимает себя лучше, чем это когда-либо получится у априори менее талантливых коллег по профессии. Мать была в курсе о Казуторе и не упускала случая высказать Изуми свое активное неодобрение тем, что она связалась с подобным парнем. Не-бла-го-по-луч-ным. За пределами своего стильного и дорогого кабинета, в котором один час сеанса стоил больше, чем неделя простого работяги на стройке, Сатоми Хирано не стеснялась в навешивании категоричных ярлыков на людей и их проблемы — ведь там, за дверью этого кабинета, она могла не отягощать себя проявлением такта, дружелюбия и вежливости. Во многом мать была причиной того, что Изуми держала Казутору на расстоянии и не позволяла ни ему, ни себе сократить его. Она видела, как он тянулся к ней, с опаской и неуверенностью, — но все же находил смелость открывать ей свои уязвимости, свои слабые стороны и постыдные секреты, веря, что она примет его и не осудит. Изуми принимала и не осуждала ни капельки — ее пугающе сильно тянуло к этому парню, он не шел из ее головы и сердца. Она искренне дорожила его доверием. И все же, не в силах избавиться от влияния, оказанного на нее матерью, Изуми осторожничала, не позволяла себе провалиться в чувства к Казуторе, и молилась, чтобы он тоже удержался на краю. Она боялась подвести его. Боялась в итоге оказаться такой же, как Сатоми Хирано. Потому что материнским влиянием на ее мысли было вовсе не то неодобрение, которое Сатоми высказывала в адрес Казуторы. На мнение матери о ее то ли друге, то ли парне Изуми было категорически наплевать. Пугало другое. Всю жизнь Изуми видела перед собой пример того, какими не должны быть — но отчего-то бывают — отношения в паре. Видела это на примере своей матери. С отцом Изуми госпожа Хирано развелась, когда дочери не было и года. К воспитанию и жизни дочки Сатоми его не допустила: все упоминания о нем были под строгим табу в их семье. В результате, Изуми имела весьма смутное представление о мужчине, без участия которого не появилась бы на свет. На саму же Сатоми развод повлиял мало. А сейчас, спустя годы, само понятие «развода» стало для востребованного специалиста Сатоми Хирано рутинной частью жизни. У нее их было пять. Пять разных мужчин, с которыми мать вступала в брак, вела непродолжительную и полную неудобств семейную жизнь, после чего выбрасывала их из своего кукольного дома, как надоевших игрушечных «кенов», когда те теряли свою новизну и привлекательность. Изуми росла, наблюдая, как из года в год меняются «папы», приходившие в их жизнь с надеждами и амбициями, — а уходившие из нее с проклятиями и оскорблениями. Сатоми такая жизнь устраивала. Она меняла мужчин, мало заботясь об их чувствах; она уезжала на международные конференции по психологии, на которых выступала почетным спикером, а после возвращалась домой и закрывала глаза на то, что в ее собственной семейной жизни что-то очень и очень неправильно. Взрослея, Изуми смотрела на мать и ее отношения с мужчинами — и уверялась во мнении, что постоянства в любви априори быть не может. Как не может быть верности, родства душ и пресловутого «долго и счастливо». Подобный пример перед глазами с самого детства сильно исказил для Изуми восприятие отношений в паре в частности и само понятие брака в целом. Она понимала это сейчас, начав сама ходить к психотерапевту, но до реального избавления от годами формировавшегося мышления было еще далеко. А потом появился он. Шестой супруг Сатоми Хирано — человек, заставивший роковую сердцеедку, крутившую мужчинами, как вздумается, впервые потерять голову от чувств. Внезапно настигшая ее любовь вскружила Сатоми голову настолько, что она не поверила Изуми, когда та рассказала матери о домогательствах отчима. И это стало последней каплей. Мать приняла сторону мужчины, который попытался залезть Изуми в трусы — и осталась глуха к любым доводам и слезам дочери. Сатоми слишком любила этого ублюдка и предпочитала оставаться в блаженном неведении о его гнили, удобно решив, что у дочери просто затянулся период чрезмерной потребности во внимании. Изуми ушла из дома и не планировала туда возвращаться, пока мать продолжала выбирать этого похотливого выродка, а не ее, свою собственную дочь. Сеансы с психологом, касавшиеся этого вопроса и боли, которую причиняло Изуми поведение матери, были самыми изматывающими. Но они работали. И это доказывало Изуми, что она не ошиблась, все-таки решив пойти по стопам родительницы в профессию, суть которой Сатоми успела забыть, потерявшись в бесчисленных нулях в чековых книжках и собственных нерешенных — и не осознанных — проблемах. Больше всего Изуми боялась, что негативный пример матери мог исказить ее саму. Эксцентричная внешность, к которой она тянулась, набивая гардероб яркими вещами и меняя цвет волос каждые пару месяцев — стала для Изуми щитом и молчаливым вызовом, который она бросала матери и миру, безмолвно крича: я не такая, как она, я — полная противоположность. Видите? Вы же видите? Но сине-фиолетовые волосы, цветные колготки и извечные косые взгляды прохожих были мелочью, ерундой, не достойной внимания. У Изуми имелись куда более глубокие причины для копания в себе. Она боялась навредить Казуторе. Изуми была достаточно честна перед собой, чтобы признать: ее собственные отношения с парнями никогда не складывались, и инициатором ссор и расставаний всегда выступала она. Бежала сломя голову от каждого молодого человека, который начинал показывать ей, что его чувства становятся серьезными. Потому что Изуми видела, как сильно можно ранить любящего тебя человека. Она всю жизнь наблюдала, как это делала ее мать. Изуми не хотела видеть, как сделает это сама, возможно, даже того не желая и не осознавая — поэтому куда проще и безопаснее было поддерживать исключительно легкие и ни к чему не обязывающие отношения. Этой тактики Изуми строго придерживалась вот уже несколько лет. А с Казуторой это… не работало. Впервые. Она не могла перестать думать о нем. Не могла перестать тянуться к нему, не могла заглушить поселившееся в ней желание дарить ему радость, потому что — видят боги! — в жизни Казуторы ее было слишком мало. Он закрывал себя от всего, что могло бы сделать его счастливым, упрямо наказывая самого себя за ошибки, совершенные в прошлом. Изуми была одной из немногих людей, кого он пустил за ту нерушимую стену, которую возвел вокруг своей души. И, видя это, Изуми испытывала нечто, пугающе близкое к животной панике — потому что она боялась навредить. Она боялась предать, разрушить и сломать. Только не его, только не Казутору, который и так собирал себя по осколкам, бесконечно ранясь об их острые грани. Изуми не знала, что ей делать. Она боялась все испортить, но при этом от одной мысли разорвать с ним отношения чувствовала, как что-то надсадно трещит, ломается в ее душе. А кроме того, Изуми понимала, что сама себя загнала в опасную ловушку, проявив инициативу в их не то дружбе, не то романтике: потому что не имела никакого морального права стать той, кто мог дополнительно ранить его. Казутора, с его травмами и тяжелым прошлым, не заслуживал такого. Она по кругу гоняла в своей голове эти мысли, будто свору раззадоренных псов, и сама бежала от них же, опасаясь их острых зубов. Вчера именно об этом Изуми говорила со своим психологом. И вчера психотерапевт застала ее врасплох, внезапно прервав поток ее сбивчивых оправданий-сомнений заданным в лоб «Ты его любишь?», на что Изуми, не думая и не сомневаясь, на полнейшей инерции мгновенно ответила «Да». Но шок, который она испытала вчера, сказав это, прошел. Сегодня Изуми окончательно приняла, что это правда. Она действительно его любила. И хоть убей не знала, что ей теперь с этим делать. На вчерашнем сеансе психотерапевт сказала ей, что именно это — любит ли она его? — самый важный вопрос, который она должна была задать себе. И она ответила на него без капли сомнений. Но страх по-прежнему держал Изуми в своих клешнях. Ведь кто мог поручиться, что любовь — гарантированная защита от боли? Скорее, всегда бывало с точностью до наоборот. Страдальчески застонав, Изуми скатилась с нагретого дивана, оставляя на нем и учебник, и телефон, и поплелась на кухню. Ей срочно нужно было выпить, она так решила. Кто сказал, что она обязана потратить свой долгожданный выходной на зубрежку? У Изуми за спиной была изматывающая неделя учебы и работы в кофейне, а до сдачи курсовой, к которой она готовилась, оставалось еще две с лишним недели. Сейчас она просто сварганит себе ром-колу в авторских пропорциях, включит «Декстера» и развлечет себя подсчитыванием психологических отклонений серийного судмедэксперта. Короткий звонок в дверь настиг Изуми ровно в тот момент, когда она доливала в стакан рома, решив, что в ее авторских пропорциях алкоголя в коктейле должна быть как минимум половина. Обычно к ней никто не заявлялся без предупреждения. Возможно, соседи пожаловали с избитыми просьбами поделиться сахаром? Сахара у Изуми не водилось. Она могла поделиться разве что дешевым ромом… а впрочем, не могла бы. У нее были наполеоновские планы на его остатки в бутылке. Не выпуская из рук стакан, Изуми пошаркала в прихожую и беспечно открыла дверь, привычно забывая посмотреть в глазок или хотя бы спросить, кто пришел. Дурацкая и опасная привычка, от которой нужно было срочно избавляться — не будь ее, Изуми успела бы морально подготовиться к лицезрению помятого и потрепанного Казуторы на ее пороге. Взволнованный, разрумянившийся, с разбитой губой и кошачьей переноской в руке — он был последним, кого она готова была сейчас увидеть, принимая во внимание тот факт, что буквально накануне сама себя огорошила осознанием чувств к нему, с которыми не знала, что делать. Едва не подпрыгивая от непонятного ей волнения, Казутора выпалил: — Привет. Прости, что я так внезапно, но ты трубку не брала… — Ах, черт, телефон же так и остался в авиарежиме, призванном отогнать настырную родительницу! — Я тут, в общем… — спохватившись, Казутора резко сменил курс своего монолога и немного робко поинтересовался: — Можно зайти? Давая себе читерскую отсрочку, чтобы восстановить самообладание после его внезапного появления — а еще успокоить уже привычно екнувшее от одного лишь его присутствия сердце, — Изуми нарочито медленно отпила из своего стакана с авторским коктейлем, причмокнула губами и с театрально-усталым вздохом посторонилась, пропуская его в квартиру. — Ты наконец-то созрел забрать Пирата? — подметила она, решив начать разговор со стопроцентно безопасной темы. Казутора поставил переноску на пол возле стены, и Изуми молча покрутила в воздухе свободной рукой, жестом говоря ему, чтобы выпустил наружу своего пушистого пассажира. — Почему у меня такое чувство, что об этом все знали еще до того, как я сам понял, что заберу его? — покачал головой Казутора, глядя, как Пират, осторожничая и принюхиваясь, с опаской выползает из переноски. — Ну… потому что все действительно знали? — пожала плечами Изуми и ухмыльнулась. Однако улыбка быстро сошла на нет, уступая место обеспокоенной гримасе. Изуми указала на его разбитую губу, ранка на которой едва-едва перестала кровоточить. — Кто тебя так? Казутора машинально коснулся большим пальцем припухшей губы и, поморщившись, нетерпеливо встряхнул головой. — А, это неважно, — отмахнулся он, стаскивая с себя знакомую Изуми белую куртку. — Вернее, важно, конечно. Но не именно это. Другое. О как. Не то чтобы Казутора и раньше блистал связностью своих речей, но сегодня он явно был в ударе. Невпечатленно вздернув одну бровь, Изуми полюбовалась тем, как Казутора не глядя повесил куртку на крючок в прихожей — промахнулся, и та сразу же свалилась на пол, но он этого даже не заметил. Непривычно взбудораженный, он уже протопал в гостиную, не замечая, что Пират увязался за ним. — А-га-а… — протянула Изуми, с настороженным любопытством наблюдая за его хаотичными передвижениями. За те пару секунд, что находился в гостиной, Казутора успел обойти диван и теперь беспорядочно курсировал от окна к продавленному креслу напротив книжного стеллажа. — Я сегодня кое-что понял, — оповестил он звенящим от волнения голосом. Пират молча повторял все его дерганные маневры, следуя за ним и заглядывая в его лицо. — Ты была права! Все это время ты была права. Изуми не могла припомнить, чтобы за почти полгода знакомства с ним хотя бы раз видела Казутору в таком возбужденном и энергичном состоянии. Что с ним стряслось? Ей бояться или радоваться? — Я частенько бываю права, — Изуми закатила глаза и скованно скрестила руки на груди поверх домашнего платья-футболки с известным смайлом группы Nirvana. Сделала это в основном потому, что бюстгальтер на ней отсутствовал (кто будет носить это орудие пытки дома!), а светить сосками наедине с Казуторой было опасно. Опасно вдвойне, потому Изуми не знала, кому не доверяла больше: ему или себе. — Конкретизируй? Мельтешащий по ее гостиной Казутора налетел на подставку с фикусом, вовремя успел подхватить ее, а следом едва не упал, споткнувшись об отиравшегося у него под ногами Пирата. Брови Изуми взобрались на этаж выше, уверенно карабкаясь по лбу к корням волос. — Когда-то ты сказала мне, что свобода от прошлого не снаружи и не в других людях, что я должен искать ее внутри себя, — выпалил Казутора и посмотрел на нее такими сверкающими глазами, что Изуми с трудом поборола детский порыв заслониться руками, как от сияющего полуденного солнца. — Ты была так права, Изуми. И я нашел ее. Я правда ее нашел, эту свободу. Сделав еще один глоток из своего стакана, Изуми вдумчиво кивнула и отставила его на комод, а затем, не говоря ни слова, прошлепала на кухню, откуда вернулась с глубокой миской для Пирата. Наливая в нее воду из стоящей на комоде бутылки, она осторожно уточнила: — А эта внезапно найденная свобода как-то связана с тем, что у тебя лицо разбито? — Нет! — фыркнул Казутора, но тут же задумался и виновато кивнул. Он обошел диван и теперь маячил за спиной у Изуми, ставившей миску с водой на пол. — Ну, вообще-то, да. Я виделся с Майки на кладбище. — Так это Майки тебя отделал?! — переполошилась Изуми, едва не перевернув миску. Пират уже шмыгнул под ее руками и с энтузиазмом нырнул в плошку, жадно хлюпая водой. Казутора нетерпеливо цокнул языком, нависая над ней. — Да нет же, мы поговорили, потом я забрал Пирата, и когда они на меня напали, в моей голове все просто… — он хаотично взмахнул руками, акцентируя экспрессивное, но малосодержательное: — ПФ-У-У-Ф! Изуми зависла на пару секунд, глядя на него снизу-вверх. Пират подавился водой и принялся неэстетично фыркать у нее за спиной. Казутора все еще стоял со вскинутыми руками, беспокойно-счастливый и разрумянившийся, и улыбался так широко, что едва затянувшаяся ранка на его губе понемногу начинала кровоточить заново. Момент заслуживал быть увековеченным в каком-нибудь дурацком фанфике, коих Изуми в свое время перечитала тысячи, спасаясь от реальных проблем в своей семье. Решив, что пикантно рассиживаться перед ним на коленях, пока он нависает над ней — немного лишнее, она поднялась и обреченно вздохнула. Шагнув к Казуторе, Изуми коснулась пальцем его подбородка и слегка надавила, заставляя приподнять голову. — Так кто на тебя напал? Казутора снова нетерпеливо мотнул головой, перехватил ее руку, отводя от своего лица, но в итоге так и не отпустил, слегка сдавил ее пальцы в теплой шершавой ладони. — Парни из Вальхаллы, но это уже неважно, потому что… — В смысле, неважно! — возмущенно перебила его Изуми, но Казутора не дал ей договорить. — Потому что я наконец-то понял: это все в прошлом. Тот я в прошлом. Пока он говорил, Изуми свободной рукой вслепую открыла ящик комода, нащупала в нем пакет с базовым набором лекарств и пластырей, игравшим роль аптечки в ее доме, сгребла стоявшую там же на комоде бутылку воды и, не перебивая, потянула его за собой к дивану. Казутора послушно плюхнулся на него и не стал сопротивляться, когда Изуми аккуратно прошлась смоченной в чистой воде ваткой по его рассеченной губе. Сопротивляться-то не стал, но вот мешал всячески, потому что замолкать, очевидно, не собирался: — Майки сказал, что он не простил меня, но принял, — тараторил Казутора, взволнованно жестикулируя. Изуми тактично перехватила одну его руку и опустила вниз, чтобы он не заехал ею по ее лицу. — И я только сейчас, кажется, действительно понял, что он имел в виду. Потому что сегодня я смог сделать то же самое. Я наконец-то принял себя. И когда этот парень напал, я неожиданно понял, что наконец-то нашел его. Мне кажется, я действительно нашел его. Свой икигай. Казутора все никак не мог усидеть на месте, беспокойно ерзая на диване, и Изуми, утомившись от его бесконечных подергиваний решила обездвижить «пациента» радикальными методами: наплевав на приличия, она перекинула ногу через его бедра и оседлала, устраиваясь на его коленях. Изуми сделала это исключительно потому, что он дергался и мешал ей стереть кровавые разводы с его подбородка. Совсем не потому, что его приятно разрумянившееся лицо сейчас сияло так маняще, что ей хотелось быть поближе к нему, искупаться в этой такой редкой радости в янтарных глазах. Вовсе не поэтому, нет-нет. — Считаешь, пиздиться с отморозками — твое жизненное предназначение? — дразняще вздернула она одну бровь. Казутора машинально облизнул губу, и Изуми, уже подготовившая пропитанный хлоргексидином ватный диск, вздохнула, покорно откладывая ватку назад в аптечку. — Да нет же, — прошептал Казутора, поймав ее взгляд. Его глаза блестели подобно чешуе золотого карпа на солнце, и Изуми невольно засмотрелась, согрелась в этом теплом сиянии. Его шершавые от мозолей руки беззвучно легли на ее обнаженные бедра под задравшимся домашним платьем, и позвоночник прострелило электрическими разрядами, осевшими томительной тяжестью внизу живота. — Оно — это все вот это, — слегка охрипшим голосом продолжил Казутора, удерживая ее взгляд. Горячие ладони плотнее вжались в кожу ее бедер. — Оно — в вас. В Баджи и остальных парнях. В Пирате. — Его руки сдвинулись немного выше на ее бедрах, пальцы приятно вдавились в упругие мышцы. Голос понизился еще на пару тонов, когда он прошептал совсем тихо, глядя в ее глаза: — В тебе. Что-то странное происходило с ее сердцем. Оно вдруг стало легким-легким, как пушинка: казалось, вот-вот может сорваться с положенного ему места и покинуть тело. Еще вчера Изуми напряглась бы от таких его слов. Постаралась закрыться и отгородиться, отшутиться привычными фразочками, возвращавшими спасительную дистанцию. Вот только эта дистанция больше не казалась спасительной. Потому что вчера ее заставили задать себе самый важный вопрос и дать на него самый важный ответ. А после этого почему-то все то, что пугало ее так сильно, перестало казаться Изуми таким страшным. Ничего не отвечая, она улыбнулась одними уголками губ и завела руки за его голову, отыскала пальцами растрепанный пучок на его затылке и аккуратно стянула резинку, освобождая длинные темные пряди. Казутора смотрел на нее пронзительно, остро. Приятно. Изуми пропустила между пальцев шелковистые пряди у его лица, выкрашенные светлым блондом. Она помнила, как сама красила ему отросшие волосы, заставив избавиться от выцветшего дурацкого мелирования. Пальцы Казуторы дрогнули на ее бедрах, в глазах блеснула почти отчаянная, сумасбродная решимость. Изуми не остановила его, когда он подался вперед, к ее лицу — на полпути сама встретила его раскрытые губы, жарко впечатавшиеся в ее. На языке осел медью слабый привкус крови, и Изуми напомнила себе быть аккуратнее, но Казутору, кажется, совсем не волновала его разбитая губа: он несдержанно сминал губами ее губы, бесцеремонно проталкиваясь языком в ее рот и нетерпеливо углубляя поцелуй. И каждое его влажное, напористое касание, каждый глухой выдох в ее губы, каждое движение его пальцев под ее платьем — все это запускало легионы взбудораженных мурашек по коже Изуми, приподнимавших все тонкие волоски на теле. Она тонула. Тонула в нем и впервые не боялась пойти на дно. Тяжело дыша, Казутора оторвался от ее губ, но не отстранился, ловил ее разгоряченное дыхание, выжигал горячие узоры на ее бедрах каждым движением своих пальцев. А затем вдруг поднял глаза, и Изуми невольно затаила дыхание, утопая в расплавленном золоте его серьезного взгляда. — Я люблю тебя, — с лихорадочной решимостью прошептал Казутора в ее губы, и каждый слог этих страшных, но таких прекрасных слов цвел искренностью в янтаре его глаз. Изуми слегка задохнулась, захлебываясь в водовороте раскаленных эмоций, поднятых со дна настороженной души его обезоруживающим признанием. Казутора, сломленный и разбитый, нашел мужество признаться ей в своих чувствах, а она, трусиха, только вчера с трудом набралась смелости признать их перед самой собой. Волнение подкатило к горлу раздутым комом. Обычно Изуми сбегала от парней задолго до того, как подобные признания могли бы сорваться с их губ. Чувствовала эту тонкую грань, когда пора было спасаться бегством. А сейчас ловила себя на испуганной мысли, что хочет слышать эти слова вновь и вновь — от него. Растерявшись, Изуми привычно призвала на помощь игривые поддразнивания, никогда ранее ее не подводившие. — Не слишком ли взрослое заявление в адрес такой старушки, как я, тигр? Эта тактика всегда срабатывала. До этих пор. Ладони Казуторы вдруг сдвинулись с места, дерзко обхватывая ее ягодицы, и подтянули ее выше на его бедра, опасно приблизив к паху. — Мне уже восемнадцать, старушка, — криво усмехнулся Казутора, передразнивая ее. Такая усмешка — нахальная и провокационная — появлялась на его губах крайне редко, но каждый раз заставляла что-то очень опасное и неконтролируемое полыхать внутри Изуми. — Теперь ты старше меня всего на год. — Чт… — заикнулась она, в недоумении сводя брови к переносице и пытаясь не обращать внимания на проблему, которую отчетливо ощущала сейчас под его штанами. Немаленькую такую проблему. Проблему ли? — А как же… но ты… Связные мысли покинули ее голову, когда Казутора, внезапно осмелевший и переставший походить на забитого щенка, вдруг нырнул вниз, ловко нашел губами пульс на ее шее. Теплый влажный язык пролизнул по ее коже полыхающую дорожку, и Изуми торопливо вцепилась зубами в нижнюю губу, давя рвущийся из горла несдержанный стон. Боги, что же он вытворяет… — У меня сегодня день рождения, — хрипло прошептал Казутора, опаляя горячим дыханием ее влажную кожу. Она не знала. Изуми только сейчас поняла, что Казутора всегда уходил от ответа, когда она его спрашивала. Отмахивался фразами о том, что не считает этот день праздником. И тем не менее именно сегодня он прошел через долгожданные внутренние метаморфозы, так долго и мучительно готовившиеся расцвести в нем, меняя его и освобождая. И если Казутора сумел побороть свои страхи и шагнуть навстречу свободе, то… разве не могла Изуми сделать то же самое? Отпустить себя и позволить окунуться в чувства, которые так пугали и завораживали. Позволить и ему, и себе перешагнуть через зыбкую грань, проведенную на песке сомнений и неуверенности ее собственной рукой. Она могла. Конечно, она могла. Почему так упорно не хотела признавать этого раньше? Изуми — не ее мать, а Казутора — не один из разбитых «кенов», выброшенных за ненадобностью. Она никогда не позволит ему сломаться. — Неудобно вышло, — промурлыкала Изуми, теряясь в зашкаливающих ощущениях, потому что Казутора уже с энтузиазмом зарылся лицом в ее грудь, прикрытую лишь тканью платья-футболки. Как же все-таки хорошо, что она не носила дома бюстгальтер. — У меня ведь нет… м-м… подарка для тебя. — Горячий рот накрыл ее сосок через тонкую материю, зубы дразняще сомкнулись на чувствительной плоти, и глаза Изуми сами собой закатились от сенсорной перегрузки. Воздух загустел, отяжелел — такую же вязкую тяжесть она ощущала внизу живота. — Но знаешь… ах-х… я могу что-то придумать и на ходу. Казутора поднял голову, посмотрел на нее — раскрасневшийся, с припухшими губами, с потемневшими на пару тонов глазами. Он был таким красивым и притягательным для нее в этот момент. — На ходу? — дразняще усмехнулся он, касаясь языком ранки на губе и щуря блестящие глаза. Разумные мысли слиплись комком сладкой ваты в ее голове, — но разумным мыслям больше не было места в этой комнате. — Черт побери, — прохрипела Изуми и подалась к нему, по пути теряя один за другим все свои страхи, сомнения, опасения. Все это потеряло свою важность в тот момент, когда его губы раскрылись под ее губами, горячий язык с энтузиазмом встретил ее, касаясь игриво и жарко. Изуми промычала в поцелуй что-то невразумительное, сгорая от разливавшегося под кожей желания. Нетерпеливо запустив ладони под его футболку, она потянула ее наверх, и Казутора послушно поднял руки, позволяя ей стащить с него мешающуюся тряпку. Эта его работа в порту действительно не проходила даром. Изуми помнила, каким болезненно худым он был еще пару месяцев назад, но сейчас тело его окрепло, мышцы налились силой, обретая манящую рельефность под его кожей, — она очертила голодным взглядом раздавшуюся грудную клетку и отчетливо проступающий пресс под ее нетерпеливыми пальцами. Дыша тяжело и хрипло, Казутора скользнул загрубевшими пальцами по ее бокам, пробираясь все выше под ставшим сейчас таким раздражающим платьем, а Изуми склонилась к его шее, прочертила языком влажную полосу по линиям татуировки на горячей коже и довольно заурчала, когда он откинул голову назад, подставляя уязвимое горло под ее жадные поцелуи. Невовремя подняв глаза, Изуми к своему замешательству неожиданно встретилась взглядом с прищуренным янтарным глазом, наблюдавшим за ними с вежливым интересом. Анекдотичность ситуации насмешила бы ее, не будь ее мозг сейчас расплавлен в бестолковую жижу одуряющим возбуждением. — Никуда не уходи, — хрипло велела Изуми, выпутываясь из цепких рук Казуторы и неуклюже слезая с него. Он промычал что-то, протестуя, но она не послушала: неуместный свидетель в лице пристально пялившегося на них Пирата не входил в сценарий Изуми для их первой близости. Ее всю потряхивало от возбуждения, поэтому Изуми, не особо церемонясь, сгребла кота в охапку и чуть ли не бегом утащила его в ванную. — Прости, дружок, — извинилась она перед недовольно заворчавшим Пиратом. — Сегодня без зрителей. Сердце выпрыгивало из груди, голова горела, лицо — тоже. Изуми убедилась в этом, заметив свое раскрасневшееся отражение в зеркале: щеки пылали румянцем, глаза блестели, фиолетово-синие волосы слегка спутались, но в целом она дала бы себе восемь баллов из десяти. Казутора явно не имел ничего против ее домашней растрепанности. Казутора. Трясущимися от нервного нетерпения руками Изуми рванула верхний ящик тумбочки под раковиной и нашарила там пакетик с презервативом. Подумав секунду, торопливо стянула трусы и бросила их в корзину с грязным бельем. Все равно они ей в ближайшее время не понадобятся. Развернувшись, она приложила палец к губам, призывая к молчанию Пирата, невпечатленно наблюдавшего за ней со стиральной машины. Изуми чувствовала себя бестолковой, взбудораженной, полной предвкушения и волнения. А еще счастливой. Кажется, она чувствовала себя ужасно, непозволительно счастливой. Выскочив из ванной, Изуми тут же впечаталась носом в голую грудь Казуторы, который сразу подхватил ее и сгреб в охапку. Не давая ей времени опомниться, припал жадным поцелуем к ее губам, и Изуми невольно застонала в его рот, сходя с ума от захлестнувшего с головой желания. — Ты долго, — пожаловался Казутора между поцелуями, но Изуми категорично заставила его замолчать, заняв его язык делом поинтереснее разговоров. Оттеснив его назад к дивану, она подтолкнула Казутору, заставляя рухнуть на мягкие подушки, и тут же забралась на его колени, седлая его бедра. Изуми чувствовала многообещающую твердость под его натянувшимися в паху брюками и поерзала, притираясь промежностью к этой пульсирующей выпуклости. Пальцы Казуторы снова оказались под ее платьем, шершавые мозоли на подушечках приятно царапнули кожу, а затем его ладони сдвинулись немного дальше, к внутренней стороне ее бедер, и… — Блять, — едва ли не простонал Казутора, на практике убедившись в отсутствии на ней белья. Вместо ответа Изуми соблазнительно усмехнулась и продемонстрировала ему зажатый между средним и указательным пальцами серебристый пакетик с презервативом. Он уставился на него ошалело, следом перевел на Изуми этот полыхающий взгляд, в котором на миг проскользнула тень прежней неуверенности. — Да? — недоверчиво уточнил Казутора с робостью, не вязавшейся с его распаленным видом, голодом в глазах и каменным стояком под брюками. — Можем, конечно, обсудить доктрины Канта, — беззлобно подколола Изуми, дразняще поерзав на его бедрах и с удовольствием наблюдая, как он кусает губы от этого ее движения. — Раньше ты всегда меня останавливала, — с трудом выдавил Казутора осипшим голосом, пожирая ее глазами. Его руки бесконтрольно блуждали по ее телу, зажигая под кожей реки лавы. — Сегодня ведь твой день рождения, — Изуми растянула губы в кошачьей ухмылке. — Я пообещала придумать что-то с подарком. К тому же… Она зажала фольгу с презервативом зубами, освобождая руки, и одним плавным движением стянула с себя домашнее платье, оставаясь полностью обнаженной под его голодным взглядом. Вытащив пакетик изо рта, Изуми наклонилась к Казуторе, дразняще скользнув грудью по его напрягшейся груди, и, чувствуя, как спотыкается разволновавшееся сердце, тихо-тихо прошептала в его припухшие губы: — К тому же то, что ты сказал мне… Это ведь взаимно, знаешь? Глаза Казуторы расширились, зрачки пронзительно вперились в ее затуманенные радужки, боясь верить, ища подвох, — но его не было. Изуми знала, что в ее глазах лишь та же пугливая искренность, которую они разделяли на двоих. И тогда Казутора подался к ней, поцеловал так отчаянно, будто от касания их губ зависела его жизнь. Изуми ответила ему с не меньшим жаром. Она не поняла, в какой момент его штаны и белье оказались на полу, когда на эту беспорядочно сброшенную одежду полетел пустой пакетик из-под презерватива. Все стало неважным и несущественным в тот миг, когда Изуми ощутила его внутри себя — почти болезненно, сладко, нужно, правильно. Руки Казуторы были везде — так ей казалось, и все равно было мучительно, бесконечно мало. Зачем она так долго ждала? Зачем так долго отталкивала его, не позволяя стать ближе, зачем так долго боялась? Ведь сейчас, каждое его движение, каждый разряд боли-сладости, простреливающий ее внутренности от несдержанных толчков на всю длину — сейчас Изуми неожиданно чувствовала себя цельной. Не было больше сомнений, не было страха, не было недосказанности. Был он, и была она — одно целое, так долго искавшее путь друг к другу. Казутора не отводил взгляда от ее лица, пил глазами каждую эмоцию на нем, и Изуми тонула в его жаре, плавилась в его руках, державших так крепко, что на завтра грозили оставить синяки. Она двигалась на нем, встречая каждый толчок его бедер глухими выдохами, глотала его дыхание, срывавшееся с припухших губ, сжимая его внутри себя, и падала, падала, падала… …падала в раскаленное ядро бесконечного удовольствия, опалившего и взорвавшего каждое нервное окончание сокрушительным оргазмом. Изуми прильнула к нему, прижалась губами к его шее, тяжело дыша и сквозь туман вязкой неги ощущая, как он напрягается под ней, в ней, вжимает ее в себя до упора с тихим рычанием, так сладко пульсируя внутри… Хотелось остаться в этом мгновении навечно. В этой томительной, усталой нежности, ощущая легкое давление внизу живота, чувствуя его руки на покрытой испариной коже. Но это — всего одно мгновение. А впереди у них еще много, так упоительно много этих мгновений — Изуми впервые не боялась в это поверить. И она заранее дорожила каждым из них. — Так теперь… — прозвучал над ее ухом окутанный трогательной неуверенностью голос. — Теперь ты официально моя девушка, правда? — Я твоя, — прошептала Изуми и, ластясь, потерлась носом о его теплую щеку, коснулась губами родинки под правым глазом. — А насчет всего официального… дай мне время, ладно? Для меня это непросто. Ладони Казуторы дрогнули на ее спине, бесшумно завернули ее в крепкое объятие — Изуми с пугливым интересом прислушивалась к трепетному ощущению безопасности, которое неожиданно окутало ее в его руках. — Расскажешь мне когда-нибудь? — тихо спросил он. — Когда-нибудь, — подтвердила Изуми и обняла его в ответ. — Но не сегодня. Сегодня ты главный герой дня. Трепетность момента раскололась от яростного царапанья по двери и возмущенного подвывания, донесшегося из ванной. — Забудь, что я сказала, — вздохнула Изуми. — Главный герой — он, а не ты. — Вот так всегда, — сокрушенно хмыкнул Казутора. — Надо его выпустить. — У меня по твоей милости ноги не идут, — пожаловалась Изуми и закусила губу, любуясь самодовольной ухмылкой на его лице. Казутора осторожно устроил ее на диване и, даже не думая одеваться, побрел к ванной, чтобы выпустить оттуда раздраженного кота. Изуми проводила плотоядным взглядом его подтянутый зад. Она хотела его в своей жизни. Не только зад, конечно — его всего. Казутору, со всеми его проблемами, сложностями, травмами. Со всей нежностью, теплом и любовью, которые он ей дарил. Которые она хотела каждый день дарить ему в ответ. Она — не ее мать. Изуми наконец-то приняла и подтвердила это в своей душе. И это обретенное знание исцеляло каждую отравленную неуверенностью мысль в ее голове. Что-то подсказывало Изуми, что сегодня не только Казутора обрел свой икигай. Он искал его долго, она — не искала вообще. Она и подумать не могла, что одним серым февральским утром, познакомившись по просьбе подруги с пареньком, едва не покончившим с собой — обретет сокровище, которое заставит ее кардинально переосмыслить свою жизнь. Казутора ворвался в ее судьбу без спроса. Перевернул ее жизнь с ног на голову и вложил в руки Изуми самое драгоценное — свою душу и доверие. Она так долго боялась сломать их, отстранялась и осторожничала, — но в итоге собственное сердце не оставило ей выбора. Изуми не искала любви, — но нашла ее, став частичкой судьбы дорогого ей человека. И сейчас, протягивая руки ему навстречу, заключая его в теплое объятие, Изуми впервые почувствовала абсолютный мир в душе. Так может, в этом и был весь смысл?