Им нужно было поговорить

Неужели. Луи ведь был убеждён в том, что Лестат сейчас как минимум в глубоком сне. А что же это?.. Кто стоит перед ним? Его создатель. Не успев даже опомниться, — а что там, окончательно проснуться, — Луи ощутил, как нечто прижало его к себе с огромной силой. Это?.. Его мутный и бредовый сон на фоне стресса?.. Мысли путались. Однако уже через несколько секунд он ощутил испуг от достаточно необычных прикосновений. Луи с трудом выпутался из объятий, отстранившись от блондина. — Доброй ночи, Лестат. Голос звучал максимально спокойно. Спокойным оставалось и выражение лица. Создавалось ощущение, будто это Лестат — та самая странная личность, которая не помнит, что вчера утром они с Луи распрощались, пожав друг другу руки. Невольно воспроизводя в голове минуты объятий, Луи смог выделить для себя его безумно бьющееся сердце — сердце, которое билось до такой степени сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Особенно крепкая хватка — особенно в первые секунды. На прочь сбитое дыхание, ледяные губы — если бы не волосы, с радостью прильнули бы к его шее полностью. Объятия такие крепкие, такие страстные, но переполненные нежностью и искренностью. После этого Луи не хотел признавать это. Он не хотел об этом думать. Не хотел обращать на это внимание. Это уже сейчас не важно, всё... Всё в прошлом. А теперь Луи — сам по себе. Теперь он наконец-то свободен. Ему нужно было уходить. К тому же, Лестат сейчас выглядел вполне здоровым, а значит покинуть его — в этом случае получится без лишней жалости, без укола боли. Все эти размышления длились совсем недолго, так что ещё до того, как Лестат что-то сказал, Луи продолжил: — А теперь извини, мне нужно уходить. Я рад был тебя увидеть, но у меня дела. В секунду лицо блондина переменилось. Серые глаза, отливавшие лиловым ещё секунду назад, светились счастьем и любовью. Такие сильные, не прикрытые, не извращённые какой-либо наигранностью... Всё в нём буквально трепетало, душа ликовала и пела. Казалось, мир рухнул. Сердце болезненно заныло, и на глазах начали появляться слёзы. — Нет, Луи... Я... Сквозь слёзы он видел, как Луи, одарив его лишь лёгкой улыбкой, собирается уходить. — Прощай, Лестат. Блондин бросился к его ногам, взяв его за руку. Мольбы о том, чтобы он остался, словно расплавленное железо прожигали сердце Луи. . Казалось, ливень заканчивался. Он почти беспрерывно шёл весь вчерашний день. Но вновь начинало затягиваться тучами, и казалось, вдалеке можно было услышать гром. Это было непонятное чувство... Даже не понятно, действительно ли это был гром или самовнушение зрителя. Усиливающийся ливень, кладбище, болезненно бледная Луна, каменные заброшенные кресты, заросшие каким-то растением. Огромное кладбище и ни одной ухоженной могилы. От этого места не веяло каким-то "вечным спокойствием" — таким траурным, мятежным, но спокойным. Это место было таковым когда-то... Нет. Это кладбище полуразрушенного, заброшено — тут нет этого рвущего на куски сердца покоя. Даже для законченного атеиста, который не верит в привидения, даже для человека, что почти постоянно находится в опасности, это место будет наиболее отталкивающим по сравнению с остальными. Даже для любителей побывать в таких местах ради развлечения... Душу будет разрывать нарастающий дискомфорт... У кого-то страх, у кого-то отвращение. Казалось, сама земля сжималась время от времени будто в ожидании чего-то неизбежного. Неужели он действительно думал, что это как-то ему поможет? Луи должен уйти. Он больше не хочет связываться с Лестатом. Он наконец-то смог зажить свободно — без контроля над собой. Неужели пройдя через цепь "обречённости на одиночество" и поняв, что в отличие от Лестата или Армана ему за ней кажется ничего не грозит, он позволит себе лишние диалоги с тем, кто обоев его душу на вечные страдания? С тем из-за кого он сейчас есть — с тем, кто строил из себя "Великого учителя", но за всё время совместной жизни не сказал ровным счётом ничего. Ему больше нечего делить с Лестатом. Ему нужно идти — идти прочь, забыв о этой встрече. Даже слова о том, что невозможно находиться в постоянном одиночестве, не пугали — один за то на свободе. Возможно, Луи сам не понимал, что ему всё же нужна любовь и ласка — чьё-то присутствие. Он был глубоко убеждён в том, что фигура достаточно независимая и сильная, чтобы обойтись без этого. Ему ведь прекрасно живётся одному. Луи шагает в ногу со временем и наконец-то живёт для себя. — Лестат... — всё же тихие слова сорвались с его губ. Глубокий вдох — и он уже готов уйти. Сердце блондина колотилось с ужасной силой. Он целовал ему руки и буквально молил о том, чтобы тот остался. Он просто не мог позволить ему уйти — он не мог остаться один. Лестат был убеждён: нет ему спутника лучше чем Луи; он знал — очень нуждался в нём. Проехала служебная машина с мигалками и сиреной — кажется, скорая помощь. Лестат испугался — действительно испугался; это был первобытный страх. Чисто инстинктивно он прижался к ногам Луи в попытке спрятаться. Тут в сердце Луи всё же что-то ёкнуло: воспоминания о их последней встрече — той самой после которой он был убеждён: оставляет его на погибель; что Лестат больше не выйдет из дома. По неизвестным причинам в груди всё же что-то заныло — болезненно сжалось. О боги… кажется, он был недоволен сам собой: потому что поднял Лестата на ноги и сказал ему привыкнуть к таким звукам; что ему следует быть осторожнее — ведь сейчас он идёт в ногу со временем. — Я помогу тебе… — произнёс Луи. О чём он думал? О какой помощи идёт речь? Полил ледяной дождь. Дождь, что колотил по коже с особенной силой, казалось, вот-вот на месте капель появится покраснение, как от лёгкого удара. Но нет. Это был всего лишь дождик. Каждый шаг словно шаг по тонкому льду, но если покажешь свой страх или неуверенность - выстрелят. Луи сказал Лестату следовать за ним. Пока блондин был рядом — он был напряжён; не простил Лестата, зол на него и обижен на него. Он был убеждён: сейчас так же как тогда — блондин лишь обуза; было бы хорошо дать ему указания и уйти. Он шёл решительно, шёл к свету к концу танеля когда дойдет - все это закончится. Луи не хотел признавать: сердце снова ныло и болезненно сжималось от жалости; он не хотел признавать свою потребность в любви и ласке; не хотел признавать: Лестат для него не чужой человек; того, что в интервью несколькими месяцами ранее он многое утаил от Дэниела — упустил важные слова… Упустил нарочно: высказав лишь свою обиду. На дне чашки лежала монета. Художник часто макал кисть в краску, а потом — в стакан с водой и этой монетой. Он не обновлял эту воду, не выливал её в раковину. Теперь дня не видно. Монеты тоже. Такова была обида Луи.. Но эта обида - стала единственной реальностью которую он видел. Может быть… раньше следовало извиниться перед Лестатом… Ждал ли он в глубине души этих перемен? Сейчас казалось — они такие же пустые слова как его "всезнание", которыми он делился редко и по необходимости. Но… имеет ли это значение? Грома не было. Гроза не началась.