Тяга к монстрам

Энид тяжко вздыхала перед балом, который она так отчаянно ждала. – Что не так? – настороженно спросила Уэнсдей, которая, будучи контрол-фриком, отслеживала мельчайшие изменения в поведении подруги. Или теперь уже – в поведении своей девушки? Сложно сказать. – Ах, я столько репетировала свой танец… Я должна была пойти и танцевать с Бруно, но, конечно же, я теперь пойду с тобой, Уэнсдей, я этого искренне хочу! – захлопала ресницами Энид. Бал должен был состояться уже сегодня. Уэнсдей заскрипела зубами, испытывая глухое раздражение. Даже при всей своей гениальности и целеустремленности, при всех фехтовальных и танцевальных талантах, она не сможет выучить танец Энид за полдня, чтоб станцевать идеально и не подвести ее. Уэнсдей ненавидела это! Ненавидела, когда она что-то не может или не умеет! Ненавидела быть слабой и некомпетентной! – Ты можешь пойти с Бруно, – вздохнула Аддамс. – По-дружески. Чтоб станцевать танец, раз уж для тебя это так важно. Энид восторженно взвизгнула и повисла на шее Уэнсдей. Она принялась осыпать ее лицо поцелуями, и Уэнсдей застыла в ступоре, потому что такие проявления привязанности были ей еще непонятны. Эти легкие быстрые невесомые поцелуи явно не имели сексуального подтекста, Энид просто выражала свою радость. Зачем при этом целовать другого человека, цепко обхватив его за шею – Уэнсдей не понимала, но смиренно терпела. Волчатам вообще свойственно: спать, прижавшись друг к другу, ходить друг за другом в след, исповедовать стайность. Энид ведь было важно не чувствовать одиночества – и Уэнсдей стремилась дать ей это, пусть даже хотя бы тем, что она молча сносила бурные порывы Синклер, не предпринимая попыток сбежать. Еще Уэнсдей впервые в жизни немного тревожилась, и эта тревожность ей не нравилась. Она не знала, сможет ли Энид справиться с обращением в альфа-волка. Уэнсдей закрывала глаза, усмиряла дыхание и приказывала себе успокоиться и поверить, что Энид легко преодолеет обращение. Девушке нужно всего лишь держать себя в руках и быть позитивной. Энид отлично умеет быть позитивной. У нее все получится. Сейчас, когда Уэнсдей позволила, чтоб Энид шла с Бруно на бал, она пережила это легче, чем могла бы представить. Аддамс все еще не считала обычай приходить на бал парами важным для себя. Поэтому, конечно же, будет лучше, если Энид ярко и безбашенно насладится праздником, а она, Уэнсдей, тихонько походит под стенкой, не участвуя в танцах. Тем более, ей нужно помочь Бьянке и стащить защитный амулет директора. Дело куда более интересное, чем участие в дурацких танцах. Итак, Уэнсдей пришла на бал в твердой уверенности, что Энид будет танцевать танец «по-дружески» со своим недоумком Бруно. И она, в общем-то, ничего от этого танца не ожидала, не акцентировала внимание, не думала об этом, не предполагала даже, что танец способен произвести на нее впечатление. Уэнсдей не очень интересовали балы и то, что на них происходит. В прошлый раз на вечеринке с Тайлером она бросилась танцевать сама, потому что танцевали все вокруг, и тело вдруг само подхватило ритм и музыку, и Уэнсдей спонтанно, импровизированно выдала собственный, рваный, судорожный и эмоциональный танец. Она не отслеживала, как реагирует на ее танец толпа. Она смотрела только на Тайлера. Уэнсдей делала это не ради того, что Энид: не ради всеобщего внимания. Энид репетировала свой танец месяцами, чтоб выйти посреди зала и привлечь к себе внимание зрителей. Уэнсдей не понимала ее желания, но сейчас она училась принимать все желания Энид – ведь она хотела, чтоб Энид была счастлива, чтоб мрачность самой Уэнсдей не омрачала волчице жизнь. Поэтому сейчас, на балу, Уэнсдей подумала «ну пускай себе танцует, если хочет, потерпим присутствие Бруно ради удовольствия Энид» – и фактически забыла об этом, у Аддамс были более важные дела на этом балу. А потом наступил сам танец. И Уэнсдей оказалась совершенно не готова увидеть, что Энид танцует с Агнес. То есть… этот танец приобрел совершенно другую динамику и окраску. Уэнсдей застыла с открытым ртом, пялясь на девчонок, и не могла поверить, что какой-то танец был способен вышибить из нее дух и произвести подобное впечатление. Нет, конечно, мозгом, рассудком Уэнсдей никогда не стала бы ревновать к Агнес, потому что та была малявкой из младшего класса. Но визуально танец девушек оказался столь чувственен и горяч, что Уэнсдей мысленно кричала: «почему там не я, почему не мои бедра обхватывают ноги Энид у всех на виду?!» Если бы Аддамс знала, что это будет выглядеть вот так – она бы сама выучила чертов танец за полдня. Пока Уэнсдей молча стояла под стенкой, ее корежило и ломало не от ревности, а от того, что она считала, это ее место и ее роль – вот так сплетаться с Энид телами. Она впервые постигла суть танцев: люди делают это, потому что это красиво, это горячо, это язык тела, это возбуждает. Уэнсдей не могла смотреть на танцующую Энид спокойно, она безумно завелась. Энид так шло это платье, прическа с кудряшками, открытые ноги, пластичность движений, бежевый цвет. Агнес тоже была очаровательна в сочетании рыжего и зеленого. Уэнсдей осознала, что две девушки вместе выглядят потрясающе, и там, рядом с Энид могла бы быть она. В следующий раз это обязательно будет она. Всегда ровный пульс Аддамс участился, она нервно выдохнула, глядя на завораживающий танец. О чем Энид думала, когда создавала постановку, почему это вышло так вызывающе и откровенно? Рука Уэнсдей поползла вниз, и она судорожно стиснула юбку, комкая ткань в попытке унять желание и потребность прикоснуться к себе между ног. Она хотела, чтоб танец побыстрее закончился, и она смогла бы затащить Энид в какой-нибудь темный угол, и в то же время хотела, чтоб прекрасное зрелище не заканчивалось никогда. Однако скоро развеселившихся студентов смело волной на танцпол, вокруг Энид и Агнес отплясывали все, и Уэнсдей подумывала приблизиться, но у нее в руке был зажат оберег директора, история достигла своей кульминации, и теперь ход оставался за Бьянкой, за которой осталось право разрушить репутацию Барри Дорта. Надо сказать, Аякс, окаменивший директора, а потом разбивший его в осколки, очень Уэнсдей удивил. Она не ожидала, что горгончик решится на подобное. Смерть директора, даже не выглядевшая смертью, потому что мало кого шокирует разбитая на куски статуя, не напоминающая хладный труп, – эта смерть тоже Уэнсдей взбудоражила. Она ведь любила такое. Кровь Аддамс кипела, потому что они победили, и все сложилось наилучшим образом. После бала ученики разбегались по своим комнатам шумно, почти в панике, в коридорах витал отголосок шока. И Уэнсдей увидела Энид, выскользнувшую в своем кремовом платье из бального зала. Уэнсдей, испытывая азарт хищника, отправилась следом за ней. Энид бежала по опустевшему коридору легкой поступью, в чешках, в которых танцевала. Догнав ее, Уэнсдей схватила девушку за руку, резко дернула и затолкнула в нишу за статуей. В коридоре эхом отдался испуганный крик Энид. Уэнсдей не просто втолкнула ее в нишу, а вжала волчицу лицом в стену, навалившись сзади. Ей почему-то этого захотелось. Потому что Энид ее раздразнила, и была сейчас такой нежной и воздушной, и Уэнсдей представляла, как эта нежная Энид будет трепыхаться под ее руками. – Тише, тише, это я, – зашептала Уэнсдей в ее пахнущие цветами кудряшки, обхватив девушку рукой за шею, чуть прижимая и не позволяя развернуть голову. Второй рукой Уэнсдей скользнула под совсем короткую пышную юбку-фижму Энид и принялась наглаживать ее сквозь колготы и белье. – Хорошо, что ты в колготах, – зашептала Уэнсдей волчице на ухо. – Ты так откровенно раздвигала ноги во время танца. Агнес взяла тебя на руки, а ты раздвинула ноги, и она тебя кружила. Сама становясь невидимой при этом. Ты хотя бы представляешь, какой зрителям открывался вид? – Ну, Уэнсдей, я же в непрозрачных колготах, – прохныкала Энид. – Ты разозлилась, что ли? Ничего они не увидели, только ткань. – О, я не разозлилась, – выдохнула Уэнсдей ей в ухо. – Я завелась. А теперь раздвинь ноги уже для меня. Давай, встань так, чтоб мне было удобно, – и Уэнсдей неожиданно для самой себя звонко шлепнула Энид по ягодицам. Звук шлепка эхом разнесся в пустом коридоре. Энид сдавленно охнула, расставила ноги пошире, твердо становясь на всю стопу в чешках, и прогнулась в пояснице. Оторваться от стены она не могла, потому что Уэнсдей положила левую руку ей между лопаток, и верхней частью тела девушка оставалась прижата к стене. Энид схватилась за стену руками и скребла по каменной кладке пальцами, пока Уэнсдей принялась яростно и сильно, в агрессивной манере наглаживать ей клитор. – Уэнсдей, не надо, – прохныкала Энид. – У меня колготки становятся мокрыми! Уэнсдей чувствовала, что это правда. Энид стремительно намокала под ее пальцами, влага расползалась сквозь белье и колготки. – Если не надо, отчего же ты тогда так течешь? – прошептала Уэнсдей ей в ухо. – Ну, то есть, надо, но я же буду потом во влажной одежде. Я буду идти в комнату, и мне станет стыдно, – забормотала Энид, и у нее даже шея сзади покраснела от неловкости. – Просто сними с меня колготки… – Нет, – отрезала Уэнсдей и задвигала рукой еще энергичней. Она была твердо настроена довести Энид до оргазма сквозь белье. Она была сейчас груба, и не понимала, отчего так поступает – но ей хотелось, у самой между ног ныло и пульсировало от того, что она груба, а Энид вроде бы в растерянности, но при этом волчице все равно настолько хорошо, что она аж хлюпает под пальцами. Уэнсдей работала рукой так яростно, что у Энид тряслись бедра. Девушка тихо выла, закусив губу, а из ее пальцев выпустились когти, и Энид в исступлении царапала когтями стену, выгибаясь под Уэнсдей. – Ты же любишь посильнее, да, – жарко шептала Уэнсдей ей в ухо, позабыв свой холодный тон. – Ты же волчица перед полнолунием, тебе хочется, да, я помогу тебе, давай, ты так танцевала, такая горячая, а теперь покажи приватное шоу для меня, покажи, как тебе хорошо! В такт своим словам Уэнсдей двигала рукой быстрей и быстрей, и Энид начала дрожать крупной дрожью, а потом вдруг взвизгнула, сжала ноги, зажимая руку Уэнсдей, все ее тело свело долгой судорогой, она затряслась, ударяясь о стену, как рыба о лед, и на руку Уэнсдей полилось много теплой жидкости, и даже колготки не смогли сдержать этот поток. Энид прижималась щекой к стене, сжимала ноги, жмурилась, всхлипывала и неровно хватала воздух ртом какое-то время, пока наконец не начала лепетать, так и не решившись открыть глаза: – Я не понимаю, что такое, что со мной такое? Я что, описалась? Но я совсем не хотела писать! Это произошло внезапно! Я не знаю, что случилось, мне так стыдно, но так хорошо! Я не знала, что так может быть. Это ужасно. Ее голос, дрожащий от пережитого удовольствия, начал срываться в панику, и Уэнсдей неуверенно сказала: – Мне кажется, ты так кончила. Потом она вынула руку между ног Энид, поднесла к своему лицу и принюхалась. Рука блестела от влаги. – Пахнет явно не как моча, – невозмутимо подытожила Уэнсдей, пожав плечами. – Значит, такое бывает. Ты так кончаешь. – Но такого же не случалось раньше, – жалобно сказала Энид. – Как я теперь до комнаты дойду, все колготы мокрые? Уэнсдей опустила взгляд. Большое пятно влаги действительно опускалось по колготкам Энид аж до колен. Почему-то Уэнсдей почувствовала еще большее возбуждение, осознав, что она довела ее до такого. – Мне нравится, – сказала Уэнсдей. – Не переживай, Вещь принесет нам плед из комнаты, обернешься в него и дойдешь. Энид, наконец, оторвалась от стены и обернулась лицом к Уэнсдей. Она была совершенно покрасневшей и смущенной, растрепанной, в мокрых колготках. – Встань на колени, – сказала Уэнсдей. – Полижи мне, пока Вещь не придет. – Но мы в коридоре, я в мокрой одежде, – пробормотала Энид, еще больше краснея. – Мы в нише за статуей, – фыркнула Уэнсдей, а потом приподнялась, присев на постамент статуи, и надеясь, что каменная скульптура выдержит, невозмутимо задрала юбку своего бального платья, раздвинула ноги и сдвинула тонкую ткань трусиков. – Ну же, приступай. Я тоже хочу кончить, – скомандовала она Энид, прожигая ее своим черным нечитаемым взглядом. Девушка поколебалась, но все же, стоя спиной к стене в тесной нише, опустилась в мокрых колготах на колени перед Уэнсдей и склонилась лицом между ее ног. Уэнсдей почувствовала теплое дыхание и влажное прикосновение языка между складок. Уэнсдей удовлетворенно выдохнула, положила ладонь на затылок Энид и нажала, понукая ее работать языком глубже, и запрокинула голову вверх к потолку, как во время своих видений, но сейчас ей ничего не привиделось, она созерцала лишь серый потрескавшийся потолок школы, полностью отдаваясь ощущениям. Энид положила руки ей на бедра и сжала пальцами, сама зарываясь лицом сильней. Она переключилась языком на клитор, двигая туда-сюда часто-часто, а Уэнсдей была взведена и возбуждена еще с самого бала, с момента танца, и она практически сразу уловила накатывающую спираль оргазма, которая нарастала-нарастала-нарастала… а потом Уэнсдей выгнулась и кончила, не так, как Энид, без фонтана жидкости, но голова ее конвульсивно дернулась, и Уэнсдей долбанулась затылком о статую. – Черт, – выругалась Уэнсдей, ощущая посторгазменную сладкую дрожь в бедрах, потерла ушибленный затылок и опустила взгляд, рассматривая Энид между своих ног. Синклер посмотрела на нее в ответ, нос и нижняя часть лица Энид блестели от влаги. Уэнсдей нравилось, что она сейчас такая: в мокрых колготах после оргазма, с мокрым лицом после того, как отлизала, покрасневшая и очень-очень смущенная. – Кажется, мы извращенки, – вздохнула Энид и истерично хихикнула, отстраняясь и вытирая нос. – Ну да, – холодно констатировала Уэнсдей. – Семейка Аддамсов известна своими странностями, мы все с приветом. Не вижу ничего предосудительного в том, чтоб быть извращенкой. Это весело, возбуждающе, и приносит удовольствие. – Да, пожалуй, – Энид хихикнула уже более свободно и посмотрела на Уэнсдей так, что она не смогла назвать это иначе, чем «влюбленным взглядом». Уэнсдей сдвинула ноги, поправила белье, опустила юбку, спрыгнула с постамента статуи и протянула Энид руку, помогая той подняться с колен. – Теперь, когда мы обе достигли удовольствия, побуду галантной, как мой отец, и предложу тебе вернуться в комнату, попить какао с маршмеллоу, залезть под одеяло и закончить этот насыщенный день. Тебе нельзя волноваться перед полнолунием и обращением в альфу. Я уже слышу топот Вещи, который несет нам плед, - проговорив все это, Уэнсдей позволила себе улыбнуться: слегка, интимно, лишь кончиками губ, не так, как она улыбалась дядюшке и бабушке. Энид просияла в ответ и, наконец, перестала выглядеть столь чудовищно смущенной, приняла предложенную руку и легко вскочила на ноги в тесной нише, оказываясь с Уэнсдей лицом-к-лицу, открыто глядя в глаза. Уэнсдей надеялась донести до нее в будущем, что предаваться извращениям – очень даже весело, и принять это стоит спокойно, не стесняясь и не боясь того, что приносит им обоим удовольствие. Она полагала, у нее будет еще тысячу возможностей приучить Энид к милым маленьким извращениям – ведь они вместе теперь.

***

А потом случился Айзек. Похищение Пагсли. Адская установка для высасывания энергии. Дерево. Проклятое дерево. Под которым Уэнсдей зарыли в могиле. Уэнсдей умчалась спасать Пагсли, не слишком переживая за Энид. Она в нее поверила. Она была твердо уверена, что Энид, девчонка, в которую Уэнсдей влюблена, восхищаясь ее светлым сердцем и внутренней силой – что Энид без проблем перенесет полнолуние, не обратившись в альфу. Потому что, на самом деле, в Энид было достаточно мягкости, гармонии, спокойствия и силы духа, чтоб держать себя в руках и не превратиться. Она смогла бы. Она бы точно смогла. Если бы не Уэнсдей. В моменте, когда Уэнсдей вырыли из могилы, и она увидела перед собой Энид, Уэнсдей еще ничего не осознала. Энид уже становилась волком. Голова Уэнсдей в тот момент была занята мыслями о брате, семье и злодеях, которых нужно остановить. Она еще не осознала, что Энид сделала для нее. Ради нее. Пожертвовала своей человеческой жизнью, своим человеческим обликом, чтоб спасти жизнь Уэнсдей. Энид в облике волка посмотрела не нее, скорбно, пронзительно и весомо, коротко взвыла, а затем убежала, оставив их с Агнес под дубом. Уэнсдей тоже убежала – не за Энид, как должна бы, а спасать брата. Она оставила Энид в тот момент одну, оставила одну с пониманием, что ей никогда больше не быть человеком. Понимание к самой Уэнсдей пришло потом, позже, утром после трагической ночи, когда Энид так и не вернулась в свою комнату. И на Уэнсдей накатило… что-то. Она всегда любила мрак, трагедию, темноту… но то, что с ней произошло, Уэнсдей совершенно не понравилось. На нее навалилась пустота. Жизнь больше не имела смысла. Не хотелось есть, дышать, ходить, если за углом школьного коридора она никогда больше не услышит звонкий смех Энид. Уэнсдей сидела в комнате у кровати Энид и не могла подняться с пола. Функционировать ее заставила лишь вялая мысль: Энид жива! Энид где-то одна, испугана, и помочь ей может только Уэнсдей, потому что все остальные уверены, что в такой ситуации невозможно помочь. Но Уэнсдей готова была ради Энид сделать невозможные вещи. Потом, когда она стояла у могилы матери Тайлера, а рядом что-то рассказывала Капри, Уэнсдей ощущала себя словно в вакууме, словно под водой: люди обращаются к ней, а она в толще воды, едва их слышит, почти не реагирует. Отходя от могилы, вяло пытаясь уловить суть разговора с Капри, Уэнсдей вдруг подумала: Я же ее люблю. Энид. Я люблю Энид. Эта мысль прозвучала, словно гром в голове, и тут же вернулся шум окружающего мира со всеми его красками. Уэнсдей будто ходила несколько дней с заложенными ушами, а теперь снова смогла слышать звуки. Она любит Энид, надо же, как все оказывается просто и понятно. Энид жива. Уэнсдей ее любит. Значит, в жизни есть лишь одна цель: найти Энид и вернуть ее обратно, в человеческое обличье. Даже если все считают, что это невозможно. Она пообещала Энид, что найдет ее где угодно. Снова начать дышать, существовать и чувствовать Уэнсдей заставила только эта новая цель. Без Энид жизнь не имела смысла, но если есть шанс спасти Энид – в этом и заключается новый смысл жизни. Когда мотоцикл дяди Фестера с тарахтящей мотоциклетной коляской въехал во двор и остановился перед Уэнсдей, Аддамс даже нашла в себе силы улыбнуться. Уэнсдей села рядом с дядюшкой и застегнула на голове шлем. Она найдет Энид и превратит ее обратно в человека, посмотрит девушке в глаза и скажет, что она ее любит. И ради этого стоило жить.