Тяга к монстрам

С каким же удовольствием Уэнсдей послала к черту самодовольного ублюдка Бруно! Нет, в целом, все произошло в обратной последовательности: сперва Уэнсдей смотрела в тиктоке, как развлекается в ее теле Энид. Глядя на себя саму, скачущую под музыку кей-попа в цветастом свитере, Уэнсдей косо ухмыльнулась: она подумала с сарказмом, что Энид, увы, совершенно не догадалась, как можно по-настоящему приятно использовать тело Уэнсдей. Она сама касалась тела Энид перед зеркалом и получала удовольствие. Волчица же предпочла устроить цирк со зрителями, облачившись в яркие шмотки. Полное отсутствие вкуса и фантазии. Уэнсдей поморщилась, представив, что теперь придется пользоваться кремом от аллергии. А потом ей в голову пришел изощренный план: она может сделать вид, что обиделась – люди ведь обижаются на подобные выходки. И под видом своей обиды она может пойти и наговорить гадостей Бруно. Рассорить их с Энид. Когда Уэнсдей шла к этому вшивому оборотню, она совершенно не испытывала угрызений совести. Ведь, если Энид поссориться с Бруно – у нее больше не будет повода отказывать в близости Уэнсдей. Однако, прислушавшись к разговору Бруно, Аддамс поняла, что даже подлость совершать не придется – этот дурень сам прокололся, мило болтая со своей второй пассией по телефону. Уэнсдей захотелось его растерзать! Как он смеет смотреть на других, когда у него есть Энид, которая выбрала его – его, а не Уэнсдей! Оборотень внутри нее хищно заворчал. Уэнсдей еще не понимала, как контролировать его: внутреннего зверя, который инициировал реакции тела, подавляя ее силу воли, действуя на инстинктах. Взяв себя в руки, Аддамс просто жестко заявила Бруно, что они расстаются – и гаденыш еще легко отделался. Уэнсдей уходила с балкона, а сердце ее пело, потому что Энид и Бруно расстались, а ей не пришлось делать для этого ровным счетом ничего: мохнатый придурок сам напортачил, давая ей повод. Осталось всего лишь сказать Энид правду. Сказать, что у Бруно есть другая. И Уэнсдей получит ее обратно. Однако под вечер Энид ворвалась в их комнату отнюдь не в радужном расположении духа (что было иронично, ведь радужная расцветка являлась ее любимой). – Какого черта ты рассталась с Бруно?! Как ты могла?! – А что мне было делать, может быть, поцеловаться с ним? – ядовито уточнила Уэнсдей. – Нет! Просто быть милой и не делать ничего – неужели это так сложно?! – Энид орала и бушевала, будучи заточенной в теле Уэнсдей, и это казалось забавным. «Быть милой» определенно являлось самой невыполнимой задачей для Аддамс. – Чтоб ты знала, твой оборотень вовсю крутит роман с другой девицей по телефону, – фыркнула Уэнсдей. – Даже при всей твоей мягкотелости, я посчитала, что бросить его в такой ситуации – было бы наиболее логичным поступком для тебя. Энид замерла и заморгала, сдерживая слезы. Поразительно, Уэнсдей считала, что ее тело не умеет плакать – но сейчас она явно видела, что глаза девушки повлажнели в преддверии рыданий. Определенно, Энид испытала немалый шок. Информация Уэнсдей оглушила ее, словно обухом по голове. – Что? Как он мог? – Энид потерянно заморгала, все же сумев сдержать слезы. Аддамс тут же захотелось пойти и вырвать Бруно сердце – потому что из-за него сейчас Энид так опечалена. И в то же время она испытывала желание приблизиться к Энид и приблизилась к ней. Чувства шли в раздрай: Уэнсдей видела перед собой себя и, в принципе, собственное тело ее не интересовало. Но внутри этого тела была Энид, Энид угадывалась в мимике и жестикуляции, и Уэнсдей хотелось ее поцеловать, раз уж та оказалась свободна от своего оборотня-изменщика. – Значит, ты больше не встречаешься с Бруно, – сказала Уэнсдей, тесня Энид к стене. Та попятилась и кивнула, словно кролик перед удавом. Лицо Уэнсдей, глаза Уэнсдей – почему же ей было так сладко смотреть, как это тело начинает дрожать под ее взглядом? – Значит, ты снова свободна? И можешь быть со мной? – утвердительно, с нажимом сказала Уэнсдей. Энид вздернула подбородок. – Ты назвала меня в своей книжке никчемной! Слабачкой! – Это художественное допущение, – кисло ответила Аддамс, начиная понимать, почему Энид взъелась на нее и станцевала посреди школьного двора в ярких шмотках. – Я не никчемная! – рявкнула Энид. – Да, ты – альфа-волк, – бросила ей в лицо Уэнсдей. – Не собиралась рассказать мне об этом? – тем временем, пока она наступала, а Энид пятилась – Синклер оказалась прижата спиной к стене. – Я справлюсь с этой проблемой сама! – сказала Энид и вдруг оскалилась, как волк – хотя она вообще не была сейчас волком, в ее теле больше не дремали звериный инстинкты. Уэнсдей безумно хотелось с ней поиграть, как с добычей. – Только вот сейчас я альфа-волк, – прошептала она Энид прямо в ухо, опаляя кожу на шее дыханием. – Не боишься, Красная Шапочка? Энид нахмурилась неуверенно и вскинула на Уэнсдей быстрый взгляд. – Это странно. Я смотрю на тебя и вижу себя, – пробормотала она. – Это сбивает с толку. Я в смятении. Что ты делаешь, Уэнсдей? Чего ты от меня хочешь? Уэнсдей хотела бы забраться ей под кожу. Но она сейчас и так была в ее шкуре. – Я хочу тебя, – хрипло сказала Уэнсдей. – Но ты и так – я, – возразила Энид и попятилась бы, но она уже упиралась спиной в стену. Уэнсдей, не выдержав, рыкнула и прижалась к ее губам. Это действительно было странно – целоваться, находясь в телах друг друга, но Аддамс хотела Энид, потому что та была Энид – в чьем бы теле она ни находилась. А еще в теле волка у Уэнсдей совершенно отказывало самообладание, и верх брали инстинкты. Ее собственные губы оказались очень холодными. Энид отвечала растерянно, не сразу поддавшись поцелую. Губы тела Уэнсдей поддались, только когда сама Уэнсдей напористо ворвалась в свой рот языком. Она уже знала, как это делается, а волчьи инстинкты требовали наслаждаться, не думая о последствиях. Энид открыла рот ей навстречу и положила свою холодную бледную ладонь Уэнсдей на плечо. Уэнсдей глубже проникала в ее рот, надеясь вызвать реакцию, и, наконец, Энид увлеклась поцелуем, толкаясь языком в ответ. Они целовались, и Уэнсдей была будто бы собой, но более развязной и жадной, а Энид будто более сдержанной, и от этого все ощущения путались, но Уэнсдей хотелось большего, она навалилась на подругу и запустила руку ей в волосы, вцепляясь в них у корней и приведя в беспорядок собственные туго заплетенные черные косы. Им пришлось разорвать поцелуй, чтоб глотнуть воздуха, и Энид пролепетала: – А ты и вправду так холодна… В твоем теле сдерживаться гораздо легче. Когда я – это я, у меня просто крышу срывает при поцелуях, а сейчас я способна остановиться… (Что же ты со мной творишь, - подумала Уэнсдей, - если я так холодна, в моем теле так легко сдерживаться, но даже в своем теле я совершенно не могу сдержаться рядом с тобой) – Тебе не нужно останавливаться, – горячо сказала Уэнсдей и снова поцеловала Энид. Волк в ее теле восторжествовал. Уэнсдей чувствовала себя сильной, дикой, чувствовала, что она сможет распластать Энид по этой стене, пришпилить ее своим телом, пить удовольствие с ее губ… И в этот момент у Энид зазвонил телефон. И та нашла в себе силы отстраниться от Уэнсдей и взять трубку. На том конце провода всхлипывала перепуганная Агнес, которая оказалась в машине Галпинов, направлявшихся в Йеллоухилл. И им, конечно же, срочно пришлось броситься следом, чтоб остановить Айзека и спасти Агнес. Но Уэнсдей не могла не думать, что рыжая прилипала вляпалась в неприятности чертовски, удручающе не вовремя. Волк внутри нее ворчал, алкая продолжения, желая Энид все больше.

***

И там, в подвалах Йеллоухилл, с Уэнсдей внезапно случилось это – опыт, который она никогда не забудет. Она сжалась в комок на полу в камере Агнес, раздражаясь собственной беспомощности, когда гнев и желание растерзать врагов, уничтожить Тайлера, которого ее мать по глупости отпустила – затопили ее с головой, и тело вышло из-под контроля. Было ли это больно? Нет, скорее, неудержимо. С Уэнсдей происходил процесс, который она не могла остановить: точно так же, как человек не может остановить роды или потребность проблеваться при отравлении. Уэнсдей корежилась и становилась чем-то другим. Чем-то очень сильным. Восприятие обострилось, картинка перед глазами изменилась: она чувствовала запахи, слышала ранее недоступные для нее звуки и видела в новом цветовом спектре. Но главным было упоительное, восхитительное ощущение собственной силы. Как Энид справляется с этим? С тем, что вот так, в теле волка, она глядит на людей вокруг себя, и они кажутся лишь никчемными букашками. Уэнсдей разогнулась и легко выпрыгнула из камеры, расшвыривая все на своем пути. Отчего-то пигмент ее шерсти изменился, и она стала черным волком, хотя Энид всегда была светлой. Ей хотелось рвать и метать. Хотелось раскурочить всю эту лабораторию, швырять людишек, как кукол, ломая их тела о стены, а затем впиваться в плоть зубами. Как контролировать это? Энид, на самом деле, никогда не была слабачкой, нуждающейся в защите, каковой Уэнсдей ее сперва считала. Нужна удивительная сила духа, чтоб справиться с волком внутри себя. Как Энид его обуздала? Своими оптимизмом и добротой? Но сейчас Уэнсдей испытала то, что было доступно Тайлеру, доступно Энид: возможность стать огромным, могущественным, безудержным буйным существом. Возможно, человечность заключается в том, чтоб не поддаваться этому? Но Уэнсдей никогда не была достаточно человечной. Она низко зарычала и набросилась на Тайлера. Как же сладко оказалось стать с ним наравне, существом, не уступающим силой! Она размахивала лапами, и швыряла, и полосовала когтями оборудование, попадавшееся под лапы… А потом, когда Тайлер отлетел от удара, Уэнсдей перевела дух и осознала себя… И вскинула взгляд на Энид… Та, в теле Уэнсдей Аддамс, напряженно стояла у стены – и в ее взгляде читалось опасение: справится ли Уэнсдей с тем, что на нее свалилось? Обуздает ли волка, или поддастся безумию? От этого взгляда стало не по себе. Уэнсдей почувствовала, каково это: когда человек, от которого жаждешь восхищения, с которым жаждешь быть наравне, считает тебя слабачкой. Уэнсдей это чувство не понравилось. В голову неожиданно вернулся холодный контроль. И как только это привычное желание Аддамс все контролировать возобладало, тело ее начало ломаться и сжиматься, возвращаясь в человеческий облик. Значит, так это происходит? Поддаешься эмоциям и оборачиваешься, сумеешь взять себя в руки – и ты снова человек? Разумеется, у оборотней были методы оборачиваться тогда, когда они захотят, но новичок типа Уэнсдей мог оборачиваться только так. Вновь чувствуя себя в привычных человеческих пропорциях, Уэнсдей потрясенно выдохнула. Конечно, она предпочитала быть собой и поскорее вернуться в собственное тело. Но вот это вот – каково быть волком – она не забудет никогда.

***

– Ты замечательно справилась! – выдохнула запыхавшаяся Энид, когда они бежали к могиле Розалин Ротвуд. – Я боялась, что ты озвереешь и пойдешь в разнос, но ты сумела контролировать себя! С первого раза! Это невероятно, Уэнсдей! – Ничего сложного, – предельно холодно и презрительно выдохнула Уэнсдей. Этим, конечно же, обесценивая то, насколько сложно на самом деле быть волком. Энид промолчала. Уэнсдей прикусила язык. Побывав в чужой шкуре, она попыталась заставить себя не говорить больше, что Энид – слабачка. Они примчались на место и приложили ладони к могильному памятнику, глядя в глаза друг другу. Энид начала рассказывать, что ощутила, каково это – быть Уэнсдей Аддамс. И какие она видит в Уэнсдей сильные стороны. А Уэнсдей смотрела на нее и думала, думала. Думала, что именно мнение Энид ей важно. Бесценно, что именно Энид видит в ней силу и восхищается ей. Что перед Энид ей не хочется скрываться и совсем не пугает, что подруга узнала всю ее подноготную, побывав ею. Уэнсдей ненавидела открываться перед другими людьми, но оттого, что открылась Энид, испытывала лишь облегчение. Доверие. Чувство защищенности, чувство, что есть на свете человек, перед которым больше не нужно носить маски. Энид закончила говорить и воззрилась на нее. Теперь сказать свою речь должна была Уэнсдей. – Твоя сила в твоей доброте, – произнесла Аддамс. – Ты мягка с людьми и во всех видишь хорошее. Это требует огромного мужества – верить в окружающих. Твоя сила в твоем солнечном характере и умении радоваться, несмотря на невзгоды. Ты ищешь стаю и боишься остаться одна. Но это не слабость, это умение доверять другим, – потом Уэнсдей перевела дух, сделала паузу, запнулась и вдруг, неожиданно для самой себя, продолжила: – Я хочу быть с тобой. Я всегда думала, что смогу выносить лишь похожих на меня людей рядом, но ты меня изумляешь тем, какая ты есть, и я в восхищении. Я могу терпеть твои эмоциональность, шумность, даже… даже твою яркость, они меня больше не раздражают. Мне тоскливо без тебя. Мне чего-то не хватает, когда тебя нет рядом, Энид. Поэтому я хочу, чтоб ты всегда была рядом. Энид изумленно и растеряно заморгала. Уэнсдей показалось, что подруга сейчас сбежит, поэтому она потянулась и схватила ее за руку. Ладонь Энид дрожала, а другие ладони они разместили на камне могильного памятника, и это действительно было похоже на какой-то обряд. Энид не успела ничего ответить, Уэнсдей почувствовала глухой взрыв боли в голове и упала у подножия памятника без чувств вместе с Синклер.

***

Когда она открыла глаза, то первое, что увидела – были ноги Энид напротив. Приподнявшись, Уэнсдей переместилась так, чтоб лежать, заглядывая волчице в глаза. Ресницы Энид затрепетала, она приподняла веки, ее помутневший взгляд приобрел осмысленность, а потом во взгляде проступила тревога. – Что ты мне ответишь? – спросила Уэнсдей, снова беря ее за руку. Кожа Энид была горячей и нежной, а Уэнсдей опять чувствовала привычный холод во всем теле. – Я не знаю, – растерянно и прерывисто прошептала Энид. – Я не могу без тебя жить, Уэнсдей Аддамс, больше уже не представляю своей жизни без тебя. Но я действительно всегда боялась одиночества. Я не верю тебе, Уэнсдей. Я не верю, что ты способна остаться со мной навсегда. Я ведь тебя знаю. Тебе нужно одиночество. Когда-нибудь ты не вынесешь моего характера. Когда-нибудь я начну тебя тяготить. – Может, ты не будешь решать за меня? – сказала Уэнсдей и удивилась тому, как мягко звучит ее голос. Она смотрела на Энид напротив себя и хотела быть с ней нежной. – Ты была в моем теле, но ты не была в моих мыслях. Ты не знаешь, что я чувствую к тебе. Я сама не понимаю, почему, но хочу быть только с тобой, Энид. – Я боюсь, Уэнсдей, – тихо призналась Энид. – Если ты покинешь меня, я этого не перенесу. Мне кажется, больше шансов сохранить наши отношения, если мы останемся друзьями. Друзья не залазят так глубоко под кожу, как партнеры. Будучи твоей подругой, я не смогу тебе так быстро надоесть, не начну душить твое чувство внутренней свободы. – Что ты вообще несешь? – возмутилась Уэнсдей. – Ты сменила двух парней, как перчатки, а мне не хочешь дать шанс? – Именно потому, что те парни для меня ничего не значили, а тебя я боюсь потерять! – воскликнула Энид, и глаза ее широко распахнулись в удивлении. Уэнсдей поняла, что Синклер сама только сейчас это осознала – что те парни ничего для нее не значили. – Давай попробуем? – прошептала Уэнсдей так мягко, просительно, как еще никогда в своей жизни ни с кем не говорила. Энид часто и нервно закивала. Глаза у нее повлажнели, и казалось, что она сейчас разрыдается: то ли от страха перед этими новыми отношениями, то ли от радости. И Уэнсдей впервые в жизни не раздражали чужие чувствительность и слезливость. Она потянулась и поцеловала Энид. Энид ответила на поцелуй, и то, что нос у нее забит от непролитых слез, только сделало поцелуй более влажным и слюнявым, а Уэнсдей любила, когда Энид становилась влажной. Она схватила ее и притянула к себе, желая чувствовать жар ее тела сквозь одежду в этой промозглой осени, ведь тело Энид всегда было таким горячим. И, определенно, целоваться на холодной земле могилы ее дальней родственницы было для Уэнсдей Аддамс многообещающим началом чего-то нового, чему она позволит войти в свою жизнь.