Метод Бауер

Первыми удар нанесли американцы. Независимое интернет-издание The Intercept: Гении или злодеи? ..."Источники указывают, что часть воспитанников приюта была связана с международными структурами, включая консультативную работу в силовых ведомствах." Через сутки подтянулись французские и немецкие издания. Le Monde вышло с заголовком: “La Fabrique des Ombres” — "Фабрика теней". Берлинская газета Die Zeit опубликовала целый разворот с инфографикой: "Сколько воспитанников Wammy’s House попали в криминальные хроники?" Английская пресса молчала дольше всех. Только через неделю The Guardian осторожно напечатал колонку с вопросом: "Что мы знаем о Wammy’s House на самом деле?" — избегая прямых обвинений, но намекая, что тема стала международным скандалом. Естественно Министерство здравоохранения и социального обеспечения Великобритании выступило с официальным заявлением, что инициирует внутренний аудит приюта, проведут внутреннее расследование по факту надлежащего обращения с воспитанниками приюта. Им уже так просто не замять это дело. Ведь дальше по цепочке подключиться и независимая комиссия по правам человека. Магдалена прочла первую публикацию в американской прессе за утренним кофе. Её губы дрогнули от улыбки, предвкушающие первые плоды победы. "Вот и всё. Ход сделан." Хирш сидел за столом, и нервно барабанил пальцами по полированной поверхности стола. Газета лежала перед ним — с первой полосы на него смотрел кричащий заголовок: Wammy’s House. Бумага была уже смята у краёв: он перечитал её несколько раз и каждый раз всё больше злился. — Ситуация крайне неприятная, — наконец произнёс он, голос звучал сдержанно, но в каждом слове сквозила ярость. — И нам стоит признать: мы можем оказаться втянутыми в неё, даже если напрямую к этому не причастны. Психолог Леви, толстоватый, невысокий, мужчина, лет пятидесяти, осторожно поправил очки и начал: — Простите, доктор Хирш, но почему именно мы? Материалы могли уйти откуда угодно. Из Англии, из старых архивов Интерпола. У нас ведь только копии. — Копии — тоже утечка, — резко отрезал Хирш. — Для прессы всё равно, оригинал или дубликат. Тогда медсестра Рамирез, сидевшая сбоку, подала голос: — Но ведь к досье В.В. у нас доступ ограничен. Только врачи и назначенные сотрудники. Простите, но журналисты не могли его просто так получить. — А если могли? — вставил , молодой ординатор Фрост. Он нервно теребил ручку. — У нас ведь стажёры постоянно меняются, да и доступ через архивариуса… там же можно было что-то сфотографировать. — Не валите всё на стажёров, — фыркнула Рамирез. — Тут нужна системная работа. Случайный человек так бы не подстраховался. В углу снова заговорил Леви, тихо, но твёрдо: — Я всё же думаю, что утечка могла произойти за границей. Журналисты явно оперируют не только нашими данными. Там есть такие подробности, которых мы в глаза не видели. Хирш резко поднял голову. — Тем хуже. Значит, они копают глубже. И в любом случае теперь будут цепляться и к нам. В кабинете все переглядывались, и в этих взглядах было слишком много вопросов и слишком мало доверия. — А может… — нерешительно произнесла Рамирез, бросив взгляд на Магдалену, — это вообще кто-то извне? Тот же Хоффман. Он ведь к нашим документам имел доступ. Хирш нахмурился, но промолчал. — А может, это кто-то из медсестёр, — развеяв тишину начала старший психиатр Ли, коротко стриженная женщина средних лет с азиатскими чертами лица. — Ведь именно среди них у нас самая высокая текучка кадров. Рамирес на это обвинение лишь раздражённо фыркнула. Магдалена сдерживала улыбку, опустив глаза, будто не замечала намёка. Внутри же её едва не пробило током удовольствия: "Вот и пошло… Они грызут друг друга. И даже не понимают этого. Просто обожаю такие моменты". Оставшись на ночное дежурство, Магдалена выбрала момент, когда больница уже затихла. Коридоры наконец опустели. Ни дежурных сестёр, ни санитаров. Только холодный свет ламп и редкий скрип дверей. Она шагала по этим коридорам, бесшумно, как мышь. Её цель была одна — дожать В.В. Последнее интервью оставило слишком много вопросов. Его реакция, когда она завела разговор о «Хоффмане» была слишком бурной, чтобы быть случайной. А главное, он сразу понял, о ком речь. Необычно для него — этот человек привык играть до конца, изображать безумие, а тут — сорвался. А что самое главное — изначально он часто говорил о себе, как о чьей-то противоположности, «тени». Тогда я принимала это за проявление деперсонализации, за проекцию его внутреннего раздвоения. А оказалось — это был прямой намёк, и я его не распознала, — думала Магдалена. Это значит, что в его картине мира предпологаемый "Хоффман"— фигура, стоящая напротив, соперник? Она мыслями вернулась к делам, которые изучала. Преступления В.В. никогда не были хаотичными. Да, на первый взгляд убийства — безумные, избыточные, театральные. Но при внимательном рассмотрении есть: структура и логическая последовательность. Всё сделано намеренно, каждое убийство – это послание, адресованное кому-то конкретному. И тогда возникал другой, куда более острый вопрос — сердце у неё билось всё быстрее, пока она шагала к блоку. Если убийства В.В. были посланиями, то... Вариантов оставалось только два. Либо он и "Хоффман" действовали заодно, и тогда они оба — убийцы, как–то связанные между собой. Либо же... "Хоффман" был на другой стороне, ради которого и разыгрывалась вся эта партия. Если бы не их подобное эксцентричное поведение, которое сразу бросалась в глаза, она бы никогда не зацепилась за такую деталь и не стала бы копать дальше. Коридор блока был пуст. Магдалена остановилась перед тяжёлой металлической дверью, и постучала один раз — не из вежливости, а чтобы обозначить своё присутствие. Beyond Birthday, – тихо, но твёрдо сказала она. — это Магдалена Бауер. Металлическая дверь не ответила. За ней стояла тишина, будто палата была пуста. Магдалена нахмурилась. Постучала снова — коротко, резко. — Beyond Birthday. — голос её остался спокойным, но уже без мягкости. — Я жду. Тишина тянулась дальше, как будто он нарочно играл в глухоту. Она медленно подняла взгляд к мутному окошку. За стеклом — полумрак, едва различимые очертания кровати, что-то светлое на полу. Движения не было. Она постучала третий раз, теперь уже с явным раздражением. Неловкость медленно нарастала — она чувствовала, как с каждой секундой выглядит всё более... глупо и уязвимо. Как будто он держит паузу именно ради этого. Она облизала сухие губы, выдохнула сквозь зубы, чуть сильнее ударила в дверь — уже раздражённо, с нажимом: — Не начинай. Я не в том настроении. Наконец в темноте что-то шевельнулось. Медленно, лениво, будто нарочно, словно проверяя её терпение. За дверью раздался скрип кровати и ленивое шаркоющее движение. Силуэт приближался. Магдалена отступила на шаг, переводя дыхание. Его голос прозвучал тягуче, с привычной ядовитой насмешкой: — Ааа... Доктор Бауер… неужели вы соскучились? — Сегодня у меня нет времени на твой спектакль. Я хочу прямых ответов. Как ты связан с человеком, который называет себя Хоффманом? Это он оплатил тебе адвоката и пытается добиться моего отстранения? Пауза. В воздухе повисло напряжение. Потом раздался противный смешок. — Связан? Вы так говорите, будто я его любовник. — Не юли, — резко отрезала Магдалена. — Ты упоминал о нём почти в каждой нашей беседе. Я хочу понять, кто именно он для тебя. Конкурент? Сообщник? А может, и любовник? На той стороне послышался ещё более неприятный, скрипучий смешок, затянувшийся, как царапина на пластинке. — Ах, доктор… — протянул он лениво. — Любовник? Вы же сами знаете — любовь для таких, как я, слишком скучно. — Тогда кто он? — она не отступала. — Вы торопитесь, доктор, — протянул он, лениво, растягивая паузу в удовольствие. Магдалена резко перебила: — Я же сказала, у меня нет времени на игры. — Нет-нет-нет, — его голос стал более живым, даже чуть резким. — Так это не работает. Вы должны мне что-то дать взамен. Он приблизился с какой-то задорной радостью, так близко, что в тёмном проёме окошка блеснули его глаза. — Слышал, что немки страстны… — Интересно, вы такая же горячая вне белого халата? Но, увы, камера — не лучшее место для экспериментов… по крайней мере сейчас. Поэтому я хочу знать другое… — он замолчал на секунду и добавил шёпотом: — Чем он вас так зацепил? Магдалена подняла руки к вискам и медленно помассировала их, словно стараясь удержать себя от вспышки раздражения. Голос её был низким, сдержанным: — Ты понимаешь, что я твой последний шанс? Она сделала паузу, впившись взглядом в маленькое окошко двери. — Я — твой последний мост между ним и тобой. Последняя возможность поквитаться. А если ты продолжешь и дальше ломаться, как дешёвая шлюха на панели ты его упустишь. Её голос стал тихим и холодным: — Я уйду. А ты останешься здесь — гнить до конца своих дней, проклиная тот миг, когда решил отказать мне. Она сделала ещё одну паузу, впившись в него взглядом. Он замер на секунду, а потом разразился смехом — протяжный, фальшиво –театральный. Словно он наслаждался её дерзостью. — Дешёвая шлюха на панели… — он повторил её слова, растягивая каждую букву. — Ах, доктор Бауер, какой изысканный словарный запас. Вы, должно быть, много раз репетировали эту фразу перед зеркалом, чтобы уколоть меня побольнее. Он склонил голову набок, в его взгляде мелькнуло презрение, смешанное с интересом. — Но знаете, что самое забавное? — саркастически продолжил он. — Вы говорите обо мне, а звучит так, будто рассказываете о себе. Последняя возможность, мосты, бла–бла–бла… всё это так похоже на женщину в отчаяние, которой слишком хочется доказать, что она важнее, чем есть на самом деле. Магдалена тихо рассмеялась, смех её прозвучал как скрежет стекла. — Хорошо, — сказала она медленно, с ядом в голосе. — Пусть будет так. Она нарочно сделала паузу, позволяя фразе впиться ему под кожу, и добавила: — Ты всего лишь пустышка, блеклая тень от того, кем хотел казаться. После этого она повернулась, чтобы уйти, подошва её кроссовок тихо заскрепела по полу. В палате раздался глухой удар, буд-то что-то тяжёлое рухнуло на пол. Затем тишина, и только его голос, глухой и сорванный, прорезал воздух: –Стой... Но Магдалена не остановилась, не обернулась. Она знала, что это тот самый момент, когда он клюнул на её приманку. Из-за двери донёсся его голос, на этот раз более громкий и торопливый и желчный. — Вот так? Просто уйти? — он коротко усмехнулся. — Браво, доктор Бауер. Даже шлюхи на панели умеют быть последовательнее: сначала торгуются, потом уходят. А вы… вы сразу уходите, не дождавшись сделки. Тишина в коридоре сгущалась. Лишь он, казалось, нарочно давил оскорблением и вызовом, чтобы развернуть её обратно к двери. — Ну же, доктор… — его голос стал тише, почти бархатным. Но Магдалена продолжала отдаляться. В палате что-то заскрежетало потом снова ударилось о стену. Его голос сорвался — уже без игры: — Стой же, чёрт возьми! Тишина коридора казалась гуще, чем воздух. Магдалена уже почти свернула за угол, и тогда из-за двери донеслось хриплое, рваное, как признание сквозь зубы: — Ты хотела знать, кто он для меня? — слова упали тяжело, с горечью. — Я всегда был вторым. — Вечно за его спиной, — он горько усмехнулся. — Даже имя моё — издёвка над ним. Beyond Birthday… смешно, да? «За пределом его дня рождения». Даже в этом я — продолжение чужой жизни. Магдалена остановилась и слегка приподняла подбородок, сжимая пальцы. Наконец-то, подтвердилось: что его идентичность строилась вокруг чужой фигуры. Рефлексия, вечное соперничество и проигрывание роли второго. Магдалена медленно вернулась к двери, задержавшись возле крошечного окошка. — Значит, всё твоё существование это лишь призма чужих ожиданий? — её голос звучал мягко, почти насмешливо. — Неудивительно, что тебя это разъедает. Секунда тишины, потом хриплый смешок. — А вы не хуже любого палача, доктор, — ответил он, подтянувшись ближе к окошку. — Почему ты замолчал? — её голос прозвучал резко. — Продолжай. Секунда тишины, потом его голос зазвенел раздражением: — Я всё-таки хочу услышать ответ на мой вопрос. — На какой? — она нарочито спокойно убрала прядь волос за ухо, как будто это был всего лишь светский разговор. — Чем он вас так зацепил? — слова прозвучали с почти рычанием. Магдалена едва заметно шмыгнула носом, уголки губ дрогнули. — Ах, вот оно что… ревнуешь? Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке сквозил яд. — Ревность — удел слабых.Я хочу услышать правду. Честный ответ. Она приподняла бровь. — На что именно? — На всё.— Что в нем такого, доктор, что вы решили заворить такую кашу, что аж мне пришлось расхлебывать. Он тихо рассмеялся. Магдалена замерла у двери, задумавшись. А ведь и правда, чем? Исходя из её мотивации — тщеславия, жгучего любопытства и банальной скуки — ответ лежал на поверхности. Она не могла позволить себе оставаться «винтиком», ей нужен был вызов. Но признаться в этом ему? Никогда. Она выпрямилась, поправила волосы и спокойно произнесла: — Знаешь, почему? Потому что он — угроза для меня . И если я его не раскрою, мне конец. В.В. тихо рассмеялся, но в смехе сквозила злость. — Врёшь. Слишком гладко звучит, доктор. Магдалена задержала на нём взгляд. Словно сквозь него — холодный, пустой. На секунду она ощутила странный провал и даже растерялась: а что сказать? Ведь делала она это не ради кого-то, не ради справедливости или какой-то истины. Просто… от скуки? Потому что захотелось? Слишком банально и слишком дешёво. Мысль пришла внезапно. — Скажем так, у меня к нему интерес. Тишина. Потом хриплый смешок, будто вырванный изнутри. Интерес? — он протянул это слово. Звучит, как диагноз, доктор. — Расстройство влечений, неуточнённое. Он коротко усмехнулся, покачав головой: — Или вы хотите, чтобы я поверил, что всё это — ваша профессиональная деформация? Любите собирать себе в коллекцию чудиков? Магдалена чуть склонила голову, позволяя себе тень улыбки. — Может быть. Но тебе это не понять. За дверью раздался сухой смешок. — Ах, доктор Бауер… вы же забываете, что я всю жизнь был окружён чудиками. Только коллекция у меня была особая — экслюзивная. Магдалена сжала пальцы в кулак, но внешне оставалась невозмутимой: — Так, ближе к делу... — А нет, вопрос за вопрос, — его голос прозвучал твёрдо, без привычной мягкости. — вы отвечаете мне, а я вам. Справедливо? Она усмехнулась. — Ты торгуешься, как на базаре. Но… хорошо, пусть будет так. — Так вы полагаю уже с ним лично знакомы? Она выдержала паузу, чтобы не выдать смятения, и ответила сухо: — Не совсем. Но я хочу знать, кто он. Чтобы понимать, с кем имею дело. — Тогда вам повезло, доктор. Я могу сказать ровно столько, сколько захочу. — Мне нужно имя, — жёстко сказала она, приблизившись к крошечному окошку. — Настоящее. И кто он? — Имени вы не услышите, — его голос стал тягучим, почти насмешливым. — Мир не знает его имени. Но… мир знает его маски. Он наклонился ближе, так что его слова прозвучали прямо в ухо: — Eraldo Coil. Deneuve. И, конечно… L. Магдалена ощутила, как сердце забилось быстрее, но лицо её осталось каменным. Мысль пронзила голову холодной иглой: чёрт возьми, я влезла в дерьмо глубже, чем могла представить. — Ты называешь слишком известные имена, — произнесла она ровно, чуть наклонив голову. — никто и никогда их не видел, это всего лишь байка ФБР. — Поэтому, я не верю тебе. — Верите, — перебил он резко, почти с вызовом. — Я вижу это в ваших глазах, даже если вы притворяетесь каменной стеной. — Ну хорошо. Допустим. Но тогда ответь: зачем это ему? Почему он здесь рыщет? — Рыщет? Ха… Вы думаете, он ищет улики? Нет. Он ищет подтверждение того, что я — ошибка. Отклонение. Что всё, чему их учили, — работало только для него одного. — Понимаете.... Для остальных он всегда оставался недосягаемой целью: чем ближе к нему пытались приблизиться его преемники, тем дальше он оказывался, ускользая. Многие не выдерживали этого преследования, и обрывали собственную жизнь, сломленные собственным бессилием. — Но Я... Ахах... был другим. Тем, кто всегда противостоял ему. — Так это он тебя поймал? Хах..бедняжка...Ха-ха... — Я бы попросил чуть больше уважения, доктор. Но он улыбнулся. Кажется, её тон его только позабавил. — Ну а теперь вы мне скажите, доктор. Что вы такое сделали, что он так заморочился и позвал Донована? Ещё одного «чудика» из того же приюта. Магдалена едва заметно вздрогнула, потом выпрямилась, склонив голову чуть в сторону, и произнесла : — Всего лишь назвала вещи своими именами. Приют, в котором воспитывались такие как ты и он, — не «школа для одарённых», а фабрика психопатов и несчастных людей. В.В. на секунду замер, будто эти слова ударили куда-то вглубь. — Фабрика психопатов, значит?.. — Вы решили подвести итог одним махом. И что дальше, доктор? Сочувствие? Диссертация? Громкая статья в журнале? — Я её уже написала, — спокойно сказала она. — И опубликовала. Анонимно. — И, кажется, недооценила масштаб... Он посмотрел на неё исподлобья, будто пытаясь понять, блефует ли она, а потом протяжно присвистнул с каким-то неправильным, почти жадным удовольствием. Глаза вспыхнули удивлением и возбуждённым интересем, как будто она только что подбросила ему новую игру. — О-о… — протянул он, и растянулся в кривой и слишком живой улыбке, которую она у него никогда не видела. — Вот это вы дали… Он сначала тихо прыснул смешком — а потом не выдержав, сорвался. — Хах… хахах—ха—ха—ха—ха…! Смех вырвался резко, громко и истерично. Он откинул голову назад, плечи затряслись, ладонь на секунду ударила по колену. — ХА-ХА-ХА—ХА… Он не останавливался, только наклонился вперёд, всё ещё смеясь долго, громко, почти неконтролируемо. Магдалена резко вздрогнула, вжалась, озираясь по сторонам. — Хватит… — выдохнула она тихо. — Заткнись.... — Я сказала — заткнись... — Прошу тебя, замолчи... — Вы… — он качнул головой, всё ещё глядя на неё, — вы правда это сделали? Спросил он задыхаясь, смех уже стихал, но он всё ещё срывался на короткие хрипы. Он поддался вплотную к стеклу. — Ахах… — сухой, резкий смешок сорвался снова. — Доктор… Он облизнул губу, не сводя с неё взгляда. — Доктор, да вы не просто глупая… вы отчаянная. — Ха-ха-ха..... — и теперь вам интересно, что будет, да? — Вам интересно… что он сделает, да? Он улыбнулся шире. — И вы пришли ко мне это проверить.... Он снова тихо присвистнул, уже почти довольно. — Какая… восхитительная ошибка... — Ха Ха-ха-ха.... это так смешно....Ха-ха-ха.... Она побледнела. И смотрела на него уже без прежней холодности. В её лице был настоящий испуг. — Скажи… — выдохнула она тише, почти отчаянно. — Чего мне теперь ожидать? — Ожидать? — он произнёс это слово с таким сарказмом и издевательством, что Магдалене хотелось уйти под землю, от страха и стыда. — Вы привыкли всё мерить ожиданиями. А с ним… они не работают. Улыбка с его лица резко исчезла а взгляд стал холоднее. — У него нет сценария, Магдалена, к которому, можно подготовиться. Нет логики, которую вы сможете разложить по полкам и успокоиться. Он наклонился ближе к окошку, так что его шрамы на лице легли в резкие тени. — Единственное, чего вы можете ждать, доктор, — это того, что он всегда на шаг впереди. А остальное… зависит от того, решит ли он, что вы стоите игры. Магдалена слушала, неморгая, его слова издавали угрозу. Опасность стала осязаемой, плотной, почти физической. Внутри поднималась тревога, но вместе с ней и непонятное возбуждение. Всё же, сжав пальцы в кулак у бёдер, она поймала себя на том, что отступать не хочет не смотря, на то, что, она могла потерять все и даже собственную жизнь. — На шаг впереди… — повторила она почти задумчиво.Ты ведь знаешь, Бейонд… гении в основном бывают самыми предсказуемыми. У них всегда есть свои маленькие привычки. Их слабости спрятаны в рутине. Она выдержала паузу и добавила: — Даже если ты сам себе боишься в этом признаться. В.В. резко усмехнулся: — Вы хотите заставить меня выдать секреты? Так ловко, доктор, но слишком прямолинейно.... Магдалена чуть улыбнулась. — Я не спрашиваю о секретах. Я спрашиваю о привычках. Разве они не очевидны? Пауза затянулась. Он пристально смотрел на неё, будто пытаясь разгадать её. — Ну же, — её голос стал мягким, почти сочувственным. — Ты ведь не соперничал бы с ним, если бы не знал его до мельчайших деталей. В.В. тихо усмехнулся, но уже без веселья: — Вы хитрая лиса... Всё время задаёте вопросы так, что мне всё больше хочется на них отвечать. Секунда тишины. Затем он заговорил, сухо, будто списывал с себя груз: — Он не доверяет никому. Даже тем, кого использует годами. Лож его основной инструмент.Врет, чтобы проверить реакцию. Чтобы заставить тебя сомневаться. Презирает социальные условности: ему все равно как он выглядит и что о нем думают. Всё, кроме сути дела, — мусор. Живёт ритуалами, спит короткими циклами. Работает на износ, но он это скрывает, потому что не признаёт слабости.— Он патологично скрупулёзен. Каждая деталь — фиксируется, каждая мелочь — анализируется. Даже если это мелочь, вроде положения чашки на столе. Но есть одно «но». Его мир — из формул и цифр. В нём нет места… телесности. Он слегка прищурился, уголок губ дёрнулся. — Вот в этом, доктор, я… куда практичнее. Внезапно коридор отозвался чужим скрипом двери. Шаги. Тяжёлые, размеренные. Охранник. Она инстинктивно отступила от окошка, спрятав руки за спину, будто их прикосновение к двери могло выдать её. — Доктор?.. — пауза, в которой слышалась насмешка. — Вас застукали. Какая досада — Доктор Бауер? — в голосе охранника слышалось подозрение. — Что вы здесь делаете так поздно? Она наклонила голову и, позволив себе лёгкую усталую улыбку, заговорила уверенным тоном. — Проверяю документацию. Она показала папку в руках, хотя это была всего лишь её рабочая тетрадь. — У В.В. сложный случай, и я должна сверить записи в медицинской карте. Завтра отчёт, а вы же знаете, наше положение сейчас. Если что-то пойдёт не так, Хирш будет в ярости. Но я уже все–равно собиралась уходить. Она улыбнулась холодновато, но убедительно. Охранник что-то буркнул и нехотя кивнул. Она кивнула в ответ и медленно двинулась прочь. А за дверью В.В. тихо засмеялся.