Метод Бауер

Последние дни жизни Магдалены были изнурительными: каждый её шаг мог обернуться роковой ошибкой. Она приходила на работу раньше всех, с измученным лицом и недосыпом, отпечатывающимся в уголках глаз, и уходила лишь тогда, когда коридоры уже тонули в полумраке. Карта В.В. всё чаще лежала перед ней. Строка за строкой, назначение за назначением, подпись за подписью… Казалось, страницы не кончаются, а лишь её терпение. Она знала: достаточно одного пропущенного слова, одной небрежной записи — и удавка на её шее сомкнётся. Изучая его ЭКГ, она считала секунды интервалов, будто от этого зависела не только жизнь Б.Б., но и её собственная. Донован. Это имя стало для неё ночным кошмаром. Каждый его запрос звучал, как удар: «Доктор Бауер, вы превысили полномочия. Вы назначили препарат без учёта физиологических особенностей моего клиента. Вы пытались его убить»? Ситуация осложнялась ещё и тем, что после обширного ожога у него резко снизился резерв дыхательной системы. Это могло обернуться бронхообструкцией и поздним фиброзом. Любое седативное в такой ситуации шаг к гиповентиляции. А сердце было под постоянной угрозой из-за кардиотоксичности антипсихотиков. И Магдалене приходилось лавировать, словно на острие ножа. Она сидела в пустом кабинете, склонившись над бумагами. Да, она устала, выжата, загнана проверками. Но, бывало и хуже. С личными угрозами и с нападениями от благодарных пациентов, их родственников и даже фанатов. Да–да, общество умеет удивлять. И всё же внутри неё жила странная уверенность. Она знала, что выдержит.Пусть ищут. Пусть роют. Они ничего не найдут. "Он вырвал у неё из рук не просто дело — он вырвал возможность доказать миру о ее уникальности. Он отнял её шанс стать голосом разоблачения, тем, кто сорвет маску с застарелой чопорной системы. Снова унизил перед Хиршем, коллегами, выставил слабой и недальновидной. Ты думал, что выиграл? Что твоя легенда сделает тебя неприкасаемым? Ошибаешься. Я не жертва. И моя память слишком цепкая, чтобы прощать такие удары." Она смотрела на папку Wammy’s House так, будто это оружие. Каждая страница — не просто доказательство, а стрелы, которые она так тщательно, по крупицам, собирала всё это время, и которые уже направленны в его сторону. «Ты вырвал у меня возможность доказать миру мою уникальность? Я докажу её так, что твоё имя будет в грязи. Ты сорвал мои статьи? Тогда я сорву твою маску. Ты лишил меня трибуны? Я превращу её в эшафот для тебя. Она также знала: Хоффман и его люди не остановятся ни перед чем, чтобы предотвратить утечку. Но вместе с этим понимала и другое: если просто передать их, она окажется первой под ударом. Они просто раздавят: профессионально, репутационно, а может, и физически. Дорожить собственной шкурой не хотелось, не смотря на то, что у нее был план, но все же она несколько раз колебалась в своем решение. Она с трудом верила, что её информация действительно дойдёт до адресатов. Она знала, что замалчивание, подкупы, давление на редакции — это привычный инструмент нашей реалии, который сработает быстрее, чем успеет выйти первая полоса. Верила ли она в прозрачность системы? Конечно же нет. Тогда зачем всё это? — спросил бы любой здравомыслящий. Но ведь это то же самое, что спросить, зачем человек прыгает с парашютом или лезет на самую высокую гору, заранее зная, что может остаться там навсегда. Наверное, чтобы доказать себе. Доказать, что страхи не способны парализовать её волю. Это было похоже на сверхценную идею — навязчивую, болезненную тягу довести начатое до конца, даже тогда, когда разум кричал: «остановись». Ей нужно действовать не напрямую. Все материалы пересняты на плёночный фотоаппарат без цифровых следов, без метаданных. Документы она перепечатала на печатной машинке. Ни один файл не покидал её ноутбук. Все копии и конверны она вложила в неприметную посылку, отправленную через третье лицо. Оригинал материалов и несколько копий её «страховочная карта» — она оставила у нотариуса в разных штатах и один у доверенного лица, у себя на родине, в запечатанном конверте с пометкой «открыть в случае моей смерти или внезапного исчезновения». Материалы отправила в несколько редакции по всему миру: в первую очередь в независимую газету в Берлине и Франции, в британские журналы по социальной политике и конечно–же в американское издание. Даже если одну публикацию удастся задавить — другие всплывут, по крайней мере она на это надеялась. Но осталось самое главное, что терзало её больше всего — кто на самом деле, этот «Хоффман»? Перед коллегами он мастерски разыгрывал роль — респектабельного британского психиатра, чуть эксцентричного, но уважаемого специалиста по серийным убийцам. А в ту ночь, сидя в её кресле, он без тени иронии произнёс, что «мир знает его иначе. Как детектива». Она же из-за своей неосведомленности не уточнила самого важного. Каким именно детективом он себя назвал? Ведь таких известных имён она нашла всего три: Eraldo Coil, Deneuve и L. Три призрака, три тени, три символа, которых никто никогда не видел, и никто ничего о них не знает. И теперь она мучительно перебирала варианты: мог ли этот человек быть хоть одним из них? Или он просто сыграл на её незнании и тщеславии? Ведь у неё не было возможности ни проверить его слова, ни выйти на связь с этими таинственными фигурами. И даже связавшись с ними, при малой вероятности, что он не солгал, то это самолично ему сдаться. Навряд ли, кто-то из этих троих, имея такой статус, будет действовать напрямую или будет? "Что я знаю о Хоффмане? Кроме того, что он самозванец. По наблюдениям у него заметны шизотипические черты (нелепая моторика, ритуалы, вторжение в пространство), нарциссизм (холодность, вера в исключительность, выше правил) и антисоциальность (нарушение норм, готовность к силе). Эмпатия у него скорее когнитивная. Но, черт возьми, это всё равно что гадать на кофейной гуще. Нужно понимать, что составление даже приблизительного психологического портрета — процесс трудоёмкий и далеко не точный. Он всегда основан на косвенных наблюдениях, а значит, подвержен искажениям и неболее, чем гипотеза." Да, доступ к В.В. ей осложнили. Хирш требовал её полной замены, но Магдалена знала: по закону это невозможно. В США, согласно принципу due process и стандартам APA, даже при назначении новых экспертов сохраняется ее преемственность. Так как подписи уже стояли в деле. Исключить её окончательно — значило бы поставить под угрозу процессуальную чистоту и дать повод для апелляции, а значит, заведомо проиграть дело. Поэтому Донован изматывал её проверками, чтобы в случае апелляции использовать её проколы против неё. Это означало, что у Магдалены развязаны руки, но действовать нужно осторожно. " Рано или поздно я узнаю кто ты. А ключ к разгадке — это В.В. Его намёки и страхи. Естественно он знает больше, чем говорит. Через него я соберу полный образ лже - Хоффмана. Я обязательно узнаю с кем на самом деле имею дело." Сидя в полумраке и слушая, как часы на стене тихо отсчитывают секунды. Впервые за долгое время у неё было чувство контроля.