Метод Бауер

В дом их впустила ледяная тишина — только скрип половиц и завывание ветра за окном. Снег на одежде таял, капая на пол, оставляя мокрые следы. Магдалена с силой захлопнула дверь, сбросила перчатки на стул, куртку швырнула куда-то в угол. Серо-зелёные глаза сверкали так, что казалось — ещё чуть-чуть, и она вонзит нож прямо ему в грудь. — Ты как проклятие, — выдохнула она, почти срываясь на крик. — Где бы я ни была, блядь, ты всегда рядом! Сколько ещё ты будешь тянуть за собой этот цирк?! ВВ сел в кресло, лениво, как будто всё происходящее его забавляло. Снял капюшон, провёл рукой по виску, где засохла кровь, и усмехнулся. — Не горячитесь, доктор. Вы слишком драматизируете. Он откинулся назад, глядя на неё снизу вверх, и добавил тихо: — Конца не будет, пока не придёт она. Дата. Судьба. Никто и ничто не ускорит и не замедлит её. Магдалена резко повернулась к нему, глаза полыхали яростью: — Какая ещё, нахрен, судьба? Ты опять несёшь этот свой бред про "предначертанное"?Слушай, ублюдок, мы не в отделении, и я не обязана слушать твои психотические заёбы. Если у тебя, блядь, шизофрения, то таблетки в аптеке. А я тебе не твой лечащий врач. — Доктор, — протянул он лениво, — называйте как угодно: бред, галлюцинации, диагноз… похуй. Я вижу то, чего вы не видите. Даты. Их не сдвинешь. Никто не дохнет раньше срока и никто не тянет дольше. Хочешь — живи правильно, хочешь — рвись в кровь, а конец всё равно приходит в свой час. Она ухмыльнулась, вскинув бровь: — Правда? Ну и где твой спаситель, мессия ебаный? Скажи свою дату! Она нарочно шагнула ближе, с презрительной ухмылкой — словно проверяла, дёрнется он или нет. Он задержал паузу, смотрел на неё пристально, и на лице снова появилась его фирменная кривоватая улыбка. — Свою? Он провёл пальцем по шраму на скуле, словно ставил невидимую зарубку, и шепнул почти ласково: — Это, доктор, не твоего ума дело. Магдалена фыркнула, отвернувшись, будто он только что расписался в собственной жалкой фантазии. Он сидел в кресле, по привычке ухмылялся, но внутри его жгло: он не знал. Ни цифр, ни даты, ни даже намёка. Все вокруг были раскрыты для него, как книги, а он сам оставался страницей без текста. Это разъедало изнутри, как кислота, но он никогда не позволил бы ей увидеть эту слабость. Чуть позже в доме воцарилась вязкая, гнетущая тишина. Магдалена, не сказав ни слова, поднялась наверх. Она заперлась в спальне, но даже за закрытой дверью чувствовала его присутствие, будто он сидел за дверью её спальни и ждал момента, когда она расслабится. Она металась по комнате — то садилась на край кровати, то вставала и начинала ходить кругами, то бездумно открывала шкаф, перекладывая вещи. У неё всё внутри горело от бессилия. Она знала: избавиться от него не получится. Его слова про "даты" въелись в память, и, как она ни отмахивалась, в глубине сознания шевельнулся страх — а вдруг? Внизу слышались его шаги. Он нарочно не старался быть тихим. То звякнула кружка, то скрипнуло кресло, то гулко ударила дверь шкафа. Будто он специально напоминал: я здесь, доктор, и куда бы ты ни спряталась — я буду рядом. Она сжала виски ладонями. "Судьба", "даты"… чушь. Но черт возьми, почему я позволяю себе думать об этом? В это время ВВ сидел внизу, закинув ногу на ногу, и методично обрабатывал нож. Свет лампы скользил по металлу, отражаясь в его глазах. Он всё ещё чувствовал её язвительные слова, словно они оставили на нём ожог. «Не твоего ума дело…» — повторил он мысленно, но улыбка в этот раз вышла пустой. Внутри его рвало от ярости: он не знал. У всех над головами горели даты — холодные, чёткие, неизбежные. А над ним — ничего. Пустота. Он был слепым, когда дело касалось самого себя. И это сводило его с ума всю его гребанную жизнь. Сверху послышался тихий скрип кровати. Он замер, прислушиваясь, и ухмыльнулся сам себе: — Спите, доктор… вам ещё долго мучиться. Утро встретило дом серым светом сквозь тучи и резким холодом, от которого стекла покрылись узорами инея. Магдалена спустилась по лестнице медленно, шаг за шагом, будто проверяя каждый скрип ступени. На ней была простая тёмная футболка, поверх — грубая мужская клетчатая рубашка с широкими плечами, рукава закатаны до локтей. Джинсы висели на ней чуть мешковато, будто достались не по размеру. Волосы, волнистые, тёмно-русые с золотистыми прядями, были собраны небрежно, несколько выбившихся локонов падали на лицо. На скулах ещё оставались следы вчерашнего мороза и усталости, а серо-зелёные глаза выглядели припухшими, но горели тем самым холодным огнём, который она не позволяла погасить. ВВ сидел в кресле, подперев подбородок рукой. Его взгляд лениво скользнул по ней сверху вниз, задержался на небрежной рубашке, на джинсах, которые были ей великоваты, и губы изогнулись в кривоватой усмешке. — Очаровательно, доктор, — хрипло сказал он. — Будто вы только что сбежали из спальни любовника и нацепили первое, что нашли. Магдалена не повела бровью. Прошла к кухне, открыла шкаф, достала сковороду. Газ загудел, масло зашипело. Она впервые за всё это время готовила завтрак сама, и это было демонстрацией — мол, её дом, её порядок, и он здесь лишь посторонний. — Скажи спасибо, — сухо бросила она, разбивая яйца, — что я вообще решила готовить. А то ведь могла оставить тебя жрать воздух. Он рассмеялся сипло, чуть откинулся назад: — Воздух я ещё как-то переживу. А вот без вашего яда, доктор, мне было бы скучно. Она повернулась через плечо, сковорода зашипела громче, как будто вторила её словам: — Знаешь, ВВ, мы не выживем, если будем вот так цапаться каждую секунду. Хочешь или нет, а придётся хотя бы на время заключить пакт перемирия. ВВ вскинул брови, улыбка стала шире: — Перемирие? — он произнёс слово так, будто слышал его впервые. — Смешно. Вы предлагаете мир тому, кого ещё вчера пытались убить. — Я предлагаю выжить, — парировала она резко. — Потому что, как бы мне ни хотелось вышвырнуть тебя в сугроб, я понимаю: мы связаны этой игрой в кошки-мышки. Он медленно поднялся, подошёл ближе, остановился у стола, опершись ладонями о край. — Хорошо, доктор, — сказал он низко. — Пусть будет перемирие. Но не обольщайтесь. Даже договор — всего лишь ещё одна формальность. Она повернулась к нему и улыбка скользнула по губам: — Пусть так. Но учти — я не буду играть по твоим правилам. На кухне пахло поджаренным хлебом и свежесваренным кофе. Магдалена стояла у плиты, готовя завтрак. Она двигалась собранно, но в каждом её движении чувствовалось раздражение: тарелки ставила слишком резко, сковородку опустила на плиту с лишним стуком. ВВ сидел за столом, наблюдал, чуть наклонив голову, и усмехался. — Знаете, доктор, — начал он лениво, будто невзначай, — странно видеть вас вот так. Жарите яичницу, наливаете кофе. Почти домашний уют. Прямо как у вашей бабушки в деревне, да? Она ведь тоже всегда так делала по утрам. Магдалена напряглась, но не обернулась. — Ты слишком много болтаешь, — бросила сухо. — Заткнись — и ешь. — Я вдруг вспомнил, — протянул он лениво, — как ваши родители поживают? Уже, наверное, ходят по воскресеньям в церковь? Мать — со свечкой, молитвы шепчет за свою дочурку… А отец стоит чуть поодаль, отстранённый, будто всё это его вовсе не касается. Они ведь скучают по вам. Очень скучают. Знаете? Она поставила перед ним молча тарелку, даже не взглянув в его сторону. Но глаза её блеснули злостью. А потом процедила: — Не смей, — тихо сказала она. — Их имена в твоём рту звучат как грязь. ВВ склонил голову набок, широко улыбаясь. — А я думаю — может, причина в том, что вы так и не простили ни их, ни себя? Может, всё началось ещё раньше… Может, что-то случилось в детстве. С кем-то, кого вы хорошо знали. Её пальцы сжали вилку так сильно, что она ощущала кожей давление металла. Потом Магдалена вдохнула глубже и резко перевела тему: — Перестань примерять на меня свои диагнозы. Ты прячешься за мной просто потому, что ссышь говорить о себе. Он рассмеялся. — Хитро. Перевод стрелок. Но вы ведь не верите ни в Бога, ни в судьбу. Вы агностик, доктор, до самой подкорки. Всё время в сомнениях. Она резко повернулась, её глаза сверкнули. — Смешно это слышать от нигилиста до мозга костей. Все твои "даты" — не истина, а костыль. Дешевая подпорка, чтобы не рухнуть в собственную пустоту. Он щёлкнул вилкой по тарелке, будто подтверждая её слова. — Может, и так. Но пустота честнее, чем ваши надежды. Никто ещё не ушёл раньше срока. Никто не остался дольше. Всё предрешено. Магдалена фыркнула, сделала глоток кофе и усмехнулась: — Всё предрешено? Значит, ты просто удобный фаталист. Прячешься за цифрами, потому что тебе страшно признать: всё, что ты делаешь — это твой выбор. И вся кровь на твоих руках — тоже. Он замолчал, но взгляд его стал жёстче. — Вы правда думаете, что всё решает человек? — тихо спросил он. — Вы ошибаетесь. — Нет, — холодно парировала она. — Ошибаешься ты. И знаешь что? Если твоя пустота — твой бог, то оставайся с ним. Но меня в свою "веру" не тащи. Между ними повисла тяжёлая тишина. Она допила кофе и откинулась на спинку стула, глядя в окно, где за стеклом сыпал снег. Позже, когда он уже умолк и сидел где-то в кресле, наполовину скрытый тенью, Магдалена осталась на кухне одна. Перед ней остывала очередная чашка кофе, от которой давно ушёл пар, но она всё ещё держала её ладонями, будто старалась согреться. "Никто не ушёл раньше срока. Никто не остался дольше"… — его слова прокручивались в голове, будто навязчивая мелодия. Сначала она мысленно смеялась: диагноз ему давно известен, остатки шизотипического с налётом мессии. Но глубже, там, где она не любила заглядывать, шевелилось другое — сомнение. Потому что он говорил это так спокойно, так буднично, он действительно верит.... И хуже всего было то, что он коснулся её семьи. Снова и снова.... Ты не имеешь права их трогать, ублюдок, — хотелось выкрикнуть. Но она не позволила себе этого удовольствия. Она провела рукой по лицу и вдруг уловила мысль: А если перевернуть игру? Всё это время он копал под неё — в детство, в прошлое, в травмы. Но ведь у каждого есть своя почва. Даже у него. Она встала, медленно прошла в гостиную. Он всё так же сидел в кресле, полуприкрыв глаза, но она знала — он слышал каждый её шаг. — Ты всё время пытаешься выяснить, почему я такая, — произнесла она тихо, но жестко. — А не думал, что вопрос должен звучать иначе? Почему ты такой? Его веки приподнялись, глаза блеснули сталью. Она подошла ближе, скрестила руки. — Детство, ВВ. Обычно всё начинается там. — У нормальных детей были игрушки, сказки, школа. А у тебя что? Крики за стенкой? Страх? Или тот, кто должен был защитить, первым сделал больно? Он чуть склонил голову набок, его губы изогнулись в знакомой ухмылке. — О, доктор… — протянул он сипло. Вам правда интересно? — Мне интересно, — резко ответила она. — Но не из жалости. А чтобы понять, с чего именно родилось то дерьмо, которое сидит сейчас передо мной. ВВ чуть подался вперёд, сцепив пальцы на колене, и смотрел на неё так, словно сам факт её вопроса был для него развлечением. Улыбка расползлась шире и ядовитее. — Ах, Магда… — протянул он с удовольствием. — Вам правда рассказать о моём детстве? Она не ответила сразу. Несколько секунд просто смотрела на него, будто просвечивала насквозь. Потом медленно скрестила руки на груди, чуть наклонила голову и заговорила спокойным, почти врачебно-ровным тоном: — Твоё детство я могу угадать без твоих сказок. Не нужно рассказывать — оно написано на тебе. Холодный, тёмный дом. Воздух с запахом сырости, старые стены, где каждое слово отдавалось эхом. Мать, которая проходила мимо и делала вид, что тебя не существует. Она смотрела сквозь тебя, словно опасалась случайно наткнуться на собственное отражение в твоём лице. А отец… — её голос чуть потемнел, — его руки говорили чаще, чем он сам. Он бил, и это было его способ воспитывать, а для тебя же — единственным подтверждением, что ты существуешь. Она уловила, как угол его губ дрогнул в ухмылке, но в глазах мелькнула едва заметная тень раздражения. Магдалена сделала вид, что этого не заметила, и продолжила ещё увереннее: — Ты рос там, где любое движение могло стоить наказания. Где взгляд в сторону карался сильнее, чем реальная провинность. И каждый раз мать проходила мимо. Даже когда отец держал тебя за волосы или избивал до состояния обморока — она отворачивалась. Делала вид, что тебя нет, что нет ни криков, ни крови, ни дрожащего мальчишки, который лежит в беспамятстве от отцовских ударов. Она не остановила его... Никогда... — А потом… приют — тебе казалось, что это новая жизнь. Новый дом. Будто кто-то наконец-то заметил твой ум, вытащил из той дыры, где никто не слушал и не любил. Но правда оказалась другой, верно? Она посмотрела прямо на него. — Там тебя тоже не слышали. Только проверяли. Только сравнивали. L был центром, а все остальные — тени вокруг. Тебе дали крышу и еду, но не дали того, чего ты ждал сильнее всего — простого человеческого тепла. Тебя научили думать, но не научили жить. — Ты снова оказался «вторым». Не хуже, не слабее — просто ненужный. — И тогда ты понял, что жалость — это роскошь, которой не будет. Что доверие — это слабость, которую слишком легко растоптать. С тех пор ты и живёшь в полуправде: полуложь, полуигра, полужизнь. Настоящая правда для тебя слишком опасна — она оставит тебя без маски. А без маски ты снова тот самый мальчишка: с поникшей головой, с побоями на лице, которого так и не спасли. — В твоей памяти живёт не столько боль, сколько её тишина. Холодное, предательское молчание матери… Вот она — твоя главная пустота. Он рассмеялся — коротко, сипло, с откровенной ядовитой насмешкой. — Очень… убедительно — произнёс он наконец сипло, но голос на мгновение сдал. Он склонил голову набок, по-звериному, не сводя с неё взгляда. В его глаза блеснула короткая искра раздражения, но он быстро превратил это в фарс. — Впрочем… — он чуть пожал плечом. — Ты и так всё обо мне знаешь. По материалам дела. — Поразительный профессионализм, доктор.... — Эта ваша хвалёная психиатрическая проницательность… — Посмотрела в папку, пролистала пару заключений — и всё. Уже видишь человека насквозь. — Удивительный талант.... ха-ха-ха.... Beyond подался вперёд, положил локти на колени и заговорил низко, почти доверительно: — Хорошо, доктор. Хотите, поговорим о вашем детстве? Он облизнул губу, задержав взгляд на её лице. — Давайте, доктор, — мягко протянул он. — Попробуем вместе. Можете даже кивать, чтобы мне было легче. Я ведь, в отличие от вас, стараюсь быть деликатным. Чуть дёрнувшись, словно от холодного сквозняка, она подняла подбородок — будто бросая вызов. Глаза её на миг сузились, а пальцы непроизвольно крепче сжались в ладонях. — Маленькая Магдалена. Тишина в доме, слишком чисто, слишком правильно. Стол накрыт, молоко в стакане, но отец — холодный, всегда в стороне. Не ударил бы, нет, не такой. Но молчание его резало сильнее ремня. Мать всё время занята, всё время с прямой спиной и взглядом: «делай как надо». И вы сидите на краю стула, вежливая, тихая, и думаете: если я буду послушной, меня хоть кто-то заметит. Он сделал паузу. Улыбка скользнула по лицу — почти ласковая, и от этого ещё гаже. — Очень... умная девочка. Такая удобная. Не шуметь. Не спорить. Не мешать.... Он повёл плечом, будто примеряя её прошлое на себя, и усмехнулся. — Нет? Не так? Тогда поправьте меня, доктор. Это же ваша любимая часть, разве нет? — А потом — школа. Там ты — маленькая, упрямая бунтарка… и за это так ненавидимая. Девочки шепчутся, мальчики толкают в коридоре. А вы идёте дальше, упрямо, с книжкой в руках. Но внутри — одна мысль: "Никто меня не защитит, значит, я сама должна". Он наклонился чуть ближе. — Давайте же. Скажите мне, где я ошибся? — Там, дома... — где вы впервые поняли, что лучше не мешать и быть удобной? Или позже, в школе, когда за лишнее слово можно было получить, — где вы решили, что безопаснее быть правильной, чем настоящей? Он на секунду замолчал, словно прислушиваясь к собственной догадке. — И знаете, доктор, что ещё? Там был кто-то… слишком близкий. Может, старший двоюродный брат, может, сосед — неважно. Кто-то, кто слишком часто задерживал руку на вашем плече, слишком пристально смотрел, слишком рано заставил понять, что чужая близость может быть угрозой. Вот почему вы ненавидите, когда кто-то заходит в вашу спальню без спроса. Вот почему вы всегда держите нож под рукой. Слова ложились цепко, одно за другим. — И вот из этого — вы. Холодная, саркастичная, язвительная. Женщина, которая строит стены и делает вид, что ей так и нужно, будто там безопасно. — А на деле — просто ждёте, что кто-то рискнёт и всё-таки их пробьёт. Магдалена оставалась неподвижной, но пальцы её дрожали от ярости. Внутри всё вскипало: его слова звучали как чужое враньё, но… ВВ ждал. Он ждал вспышки, крика, хотя бы саркастического ответа — но ничего не последовало. — Хоть вы и держите паузу, доктор… — произнёс он вполголоса. — Я всё равно знаю, что у вас внутри сейчас шторм. Она отвернулась и неторопливо пошла собирать тарелки. Аккуратно взяла их со стола, отнесла к мойке. — Ты слишком много хочешь знать, — бросила она, не глядя на него. — И слишком мало способен понять. Она вытерла руки о полотенце, прошла мимо него и поднялась по лестнице. В её спине не было ни единого намека на поражения. Он остался сидеть в кресле. Его глаза проводили её взглядом, искажённая ухмылка вернулась на губы. Некоторое время он просто сидел, барабаня пальцами по подлокотнику, слушая, как наверху замирают её шаги. Потом медленно поднялся, прошёлся по комнате и подошёл к полке с виниловыми пластинками. Его взгляд скользил по обложкам, по аккуратным рядам — слишком аккуратным для такой женщины. Он достал одну наугад, провёл пальцем по конверту, словно чувствовал саму ткань её прошлого. Осторожным движением опустил пластинку на вертушку, прислушиваясь к каждому щелчку. Игла зашипела, и в комнате разлилась мелодия 30-х — тёплый джаз, мягкий, немного хриплый от времени. ВВ откинулся в кресле, закрыл глаза и улыбнулся — мелодия заполнила пространство, смывая слова, которыми они только что кидались друг в друга. Наверху Магдалена замерла. Сквозь стены до неё пробились звуки старого оркестра, и у неё сжалось горло. Он прикоснулся не просто к вещи. Он вторгся в её память.