Метод Бауер

Комната дышала тяжёлой тишиной после драки: осколки стекла, перевёрнутый стул, на полу — тёмные пятна крови. ВВ сидел на краю стола, держа в руке мокрую тряпку. Он аккуратно прижимал её к виску, где расползалась ссадина, потом скользнул ею к губам — разбитым и распухшим. Каждый раз, когда ткань касалась ран, он слегка кривился, но на лице его всё равно играла ухмылка — странная, болезненно-счастливая. — Ну что, доктор, — сипло выдохнул он, бросив на неё косой взгляд. — Заебись разминка. Вы держались лучше, чем многие из тех, кого я сломал. Протянул он уже без карикатурной формальности. Магдалена сидела у стены, сползшая на пол, держась ладонью за голову а другой за правый бок. На лбу у неё красовалась свежая шишка, ребра болели, царапина на щеке щипала, губы были в крови. Она с трудом выровняла дыхание и, криво усмехнувшись, процедила: — Если думаешь, что от этого стал мужиком, то хуй там. Выглядишь так, будто тебя отпиздила собственная тень. Он хрипло рассмеялся, снова приложил тряпку к виску, и капля крови скатилась по щеке. — Может и так. Но, блядь…. — он кивнул на свои губы, где кровь никак не останавливалась, — мне действительно досталось куда больше, чем вам. Магдалена чуть сощурилась, пальцы сильнее прижали шишку на лбу. — Отлично, — сказала она холодно. — Значит, в следующий раз я добью тебя до конца. Может, тогда я наконец сотру с твоей рожи эту ебаную ухмылку. Магдалена, тяжело поднявшись с пола, провела рукой по лицу, смахивая засохшие капли крови. Голова гудела от удара, на лбу пульсировала шишка, но желание смыть с себя весь этот кошмар пересилило боль. Она выпрямилась и, не говоря ни слова, направилась в сторону ванной. Сутки. Из-за него — сутки без нормального душа. Каждое движение казалось грязным, липким, и теперь терпеть было уже невозможно. Ей хотелось хотя бы на минуту почувствовать себя снова собой. Она включила свет, повернула кран — горячая вода зашипела, заполняя комнату паром. В этот момент в дверях, как по заказу, возник ВВ. Он прислонился к косяку, ухмылка на месте. — Магдалена, — протянул он с ленивой насмешкой. — Неужели решились отмыться? Хотя зачем, — он скользнул взглядом вниз и обратно, — вам идёт этот вид. Чуть взъерошенная, вся в синяках… просто прелесть. Магдалена даже не повернулась. Только язвительно бросила: — Не трогай меня! Ты воняешь хуже бомжа! Он усмехнулся шире, сделал шаг вперёд. — Серьёзно? А я думал, что это запах адреналина. Мужской пот, кровь и чуть-чуть безумия. Обычно женщины находят это… возбуждающим. — Не льсти себе. Разве что портовым шлюхам в сифилитическом безумие. Он рассмеялся сипло, подошёл ближе и поднял её подбородок двумя пальцами. — Тогда позволь проверить, доктор, — прошептал он. — Действительно ли вы ненавидите этот запах. И прежде чем он успел что-то ещё сказать, Магдалена сама подалась вперёд и впилась в его губы со всей жестокостью. Поцелуй был резким, жёстким и болезненным. Она нарочно прикусила его там, где уже зияла свежая рана. Кровь мгновенно хлынула из его губ, он глухо застонал, больше от неожиданности, чем от боли. Магдалена тут же оттолкнула его обеими руками в грудь — так сильно, что он едва не потерял равновесие и вышел за порог. — Вот и всё твоё возбуждение, — бросила она резко. И не дав ему ответить, захлопнула дверь прямо перед носом, провернув щеколду. Снаружи послышался его тихий смех. Но шум душа уже заглушал его слова. Горячая вода смыла кровь, усталость и липкое чувство после схватки, но не чувство тревоги. Магдалена, закутав волосы в полотенце, вышла из ванной уже поздно вечером. ВВ сидел в кресле, откинувшись назад. В его взгляде было что-то новое: странная смесь удовлетворения и голода. Он провёл пальцем по губе, где всё ещё саднила свежая рана, и усмехнулся сипло: — Ваш поцелуй, доктор… боль и страсть в одном. Такая комбинация встречается редко. Магдалена остановилась посреди комнаты, метнула в него холодный взгляд и, не отвечая, прошла мимо. — Сегодня я сплю в своей постели, — заявила она, даже не глядя на него. Он вскинул бровь, будто собирался возразить, но потом ухмыльнулся и развёл руками: — Разумеется. Королева и должна спать в своей постели. Мысли бились в голове, как пойманная птица. Она знала: если он сегодня войдёт в спальню — это ничем хорошим для неё не кончится. Слишком долго она балансировала на грани, слишком часто позволяла этой «игре» тянуться. Но в глубине души было ясно: рано или поздно, наигравшись, он сломает её. Есть вещи страшнее убийства. Смерть — это конец, тишина, пустота. Но обесчестье… банальное, грязное изнасилование — это клеймо, что остаётся навсегда. Унизительное и обнажающее беспомощность. Именно этого она не могла допустить. Эта мысль вгрызалась в сознание и не отпускала. Двойственность его натуры — ухажёра и садиста одновременно, насмешника и "заботливого" — пугала всё сильнее, больше, чем прямые угрозы. Он был непредсказуем, и именно в этом заключалась опасность. Значит — нужно решаться. Сейчас. Или никогда. Магдалена поднялась, бесшумно подошла к двери и, затаив дыхание, провернула замок. Щёлчок прозвучал слишком громко в её ушах, но, возможно, внизу он его не услышал. Всё равно это её не спасёт, если захочет войти — сломает дверь. Она прислушиваясь к каждому звуку внизу. Кресло скрипнуло, потом стихло. Тишина. Затаился? Заснул? Или только ждёт момента? Значит, нужно отвлечь. Она нарочно громко прошла обратно к кровати и демонстративно плюхнулась на матрас. Пружины жалобно скрипнули — для его ушей это было подтверждением: она легла, расслабилась. Но через несколько секунд она уже снова поднялась — на этот раз тише кошки. На цыпочках направилась к шкафу у стены и быстро собралась. Она медленно, очень медленно открыла окно. Сердце грохотало, кровь стучала в висках в этот момент. Зимний воздух ворвался в комнату ледяным ударом и пробрал до костей. Она не дала себе времени подумать. Одним резким движением выбралась на подоконник — и спрыгнула вниз. Снег поглотил её падение: сугроб хрустнул, обнял ледяным облаком. Она на секунду увязла, дыхание перехватило, но мышцы сработали быстрее страха. Она вырвалась из снежной ловушки и, собрав все силы, рванула прочь — в противоположную сторону от дома, туда, где начинались лесные тропы, изученные за месяцы её уединения. Ветки засыпали её снегом, сапоги вязли, дыхание рвалось белыми клубами. Но она не останавливалась: только дальше, дальше от него, пока сердце не разорвётся. Сейчас или никогда. Снег валил мягкими, плотными хлопьями, будто кто-то наверху пытался заглушить звуки мира холодной ватой. Магдалена, провалившись по щиколотку, потом по икры, рванула от дома по знакомой тропе, которую зимой утаптывали охотники и редкие туристы. Сапоги вязли, голени обжигало холодом, дыхание резало горло. Она бежала неровно, рывками, цепляясь взглядом за тёмные пятна елей — за ориентиры, которые знала на память: перекошенная кормушка для оленей, низкая каменная ограда, поворот к ручью. Позади, с задержкой в несколько ударов сердца, накатывал другой звук — мерный хруст шагов. Он шёл быстро, но размеренно, будто экономил силы. Магдалена срезала угол через двор с сараями, перепрыгнула узкий ров с талой водой, задела плечом груду дров — поленья посыпались, выстрелили эхом в ночи. На перекрёстке троп она резко ушла влево, туда, где под снегом лежали плоские камни. Несколько шагов лишь по камням — чтобы сбить след, — потом обратно в глубокий наст. Лёгкая надежда, что это даст выиграть хотя бы минуту. Его голос настиг через деревья, приглушённый снегом, но всё такой же насмешливый: — Бегите, доктор. Я даю вам фору. Она нырнула в полосу кустарника — ветви ударили по куртке, осыпали снегом в шею. Руки онемели, но двигались чётко, отодвигая кустарники в сторону. На секунду замерев, она прислушалась. Тишина. Только стук собственного сердца. И тут — тихий, уверенный хруст чуть правее, где тропа шире. Он сместился, как будто предвидел ее траекторию. Магдалена прибавила. Под ногами закурлыкал промёрзший ручей — тонкая корка льда звякнула, треснула. Она перенесла вес на другой берег и взлетела на низкий склон. На каждом вдохе грудь сводило, но тело работало почти автоматически. Позади снова возник голос — ближе, чем минуту назад, и оттого спокойнее: — Умело прячетесь. Но снег — на моей стороне. Она дернулась от злости и, не оборачиваясь, забралась на поваленную сосну, прошагала по бревну, спрыгнула в целину, намеренно оставив рваную, сбивчивую цепочку следов. На мгновение тишина растянулась, как струна, — может, он потерял тропу? — и тут же слева, параллельно, тот же уверенный хруст. Он обошёл завал с другой стороны. Лес редел почти незаметно: стволы становились реже, ветер крепче, снег — глубже и рыхлее. Нога ушла до колена, пришлось выдирать её, качнувшись — время, силы, секунды. "Ещё немного. Ещё…" Впереди потемнело широкое пустое пятно — обрыв. Она сбавила шаг и вышла к краю. Под подошвами хрустнул снег, нависая карнизом, под ним — пустота и чёрная пасть ущелья, где гудела река. Ветер ударил в лицо ледяной ладонью, сразу вытерев пот и злость. Он вышел из тени елей на белизну, будто шагнул на сцену: капюшон, тёмный силуэт, руки свободны, дыхание ровное. Остановился на расстоянии пары шагов, посмотрел на её следы, на её сапоги у самого края — и поднял глаза. — Вот и пришли, — сказал почти беззвучно. — Дальше — только вниз. Она стояла, чувствуя, как снег под ней дышит пустотой, и держала его взгляд. В висках стучало, и снова в голове проскочила мысль: "Сейчас или никогда". Его ухмылка резала сильнее ветра. Снег под ногами уже был сбит, наст хрустел, кромка осыпалась мелкой крошкой вниз. Он шагнул к ней, протягивая руку, поддразнивая. Она попятилась назад, тяжело дыша. Beyond сделал ещё шаг и именно в этот момент она резко зашла в сторону и толкнула его обеими руками в грудь. ВВ потерял равновесие на скользком склоне, нога ушла, корпус дёрнулся назад. Он рефлекторно схватился за неё — пальцы вцепились в рукав куртки и рванули вниз. Она успела только коротко вдохнуть. Под её ботинком тоже поехал снег и они сорвались вместе, вниз по склону — сначала кубарем, сдирая наст локтями и коленями, потом боком, цепляясь за всё подряд. Где-то под ними уже темнел пологий обрыв. Beyond инстиктивно перевернулся набок и вогнал руку в снег по локоть, пытаясь затормозить — предплечьем и носками ботинок. Снег только с хрустом разошёлся под ним, но его всё равно несло вниз. Она, скользя рядом, в отчаянии цепляясь за склон, за редкие выступы, за всё, что попадалось под руки, но снег и камень только осыпались под пальцами, неся её вниз. Они врезались друг в друга, и уже не по отдельности, а одной беспомощной сцепкой, проехали ещё несколько метров по склону, пока инерция не швырнула их в кустарник, каким-то почти издевательским чудом торчавший из склона излома. Сначала она влетела в него боком, ветки треснули, но на её счастье задержали. Через секунду в неё врезался он. Удар выбил из груди воздух. Куст заскрипел, корни натянулись, снег под ними посыпался вниз. Теперь они оба повисли на крутом уклоне, почти у края. Она лежала ниже, грудью прижатая к склону, мёртвой хваткой вцепившись обеими руками в толстый корень. Он застрял чуть выше и сбоку: одной рукой судорожно держался за ветку, другой упирался в неё, вжимая себя в склон и одновременно стискивая и удерживая её, лишь только потому, что если она сорвётся вниз, его утащит следом. — Ах ты, шлюха… — прохрипел он сквозь зубы. — Ты реально меня скинула, мразь! — Отъебись, от меня! — Да хуй тебе! — прорычал он. — Чтобы из-за тебя умереть? Обойдёшься, сука. Склон под ними медленно осыпался. Он с трудом сумел подтянуть колено выше, вдавить носок ботинка в жёсткий снег и перенести часть веса с руки на ногу. Куст жалобно затрещал. Она почувствовала это — и резко дёрнулась раздражённо вбок. Специально, чтобы сорвать его с той хлипкой опоры, на которой он держался. Куст скрипнул громче. Его тут же повело следом. — Не дёргайся, блядь! — рявкнул он, резко сжав её рукав. — Куда полез, сучонок?! — сорвалось у неё в ответ, зло, почти с яростью. — Думаешь, вылезешь?! — Ты нас угробишь, дура! Она не ответила, а лишь медленно подтянулась на локтях, почти ползком, прижимаясь к склону всем телом, чтобы не увеличить нагрузку на корни, ладони скользили. Один раз нога чуть не сорвалась, и они оба разом замерли, когда пласт снега ушёл вниз шорохом. Он выругался сквозь зубы, нашёл опору второй ногой и, уже отпустив её, полезвверх вверх, медленно, чтобы не сорваться. Она в ответ ухватилась выше — за оголённый корень и за клок сухой травы торчащий из склона. Корень под рукой был мокрый и скользкий а клок травы жалко трещал, но держал. Она прижалась грудью к склону ещё сильнее, почти распласталась, стараясь стать легче Пальцы уже почти не чувствовали ничего, кроме жгучей боли и холода. Он был чуть выше и левее. Одним коленом упирался в жёсткий наст, второй ногой искал, куда поставить носок. Плечо у него заметно дрожало от напряжения. Она подтянула локоть выше, под ним оказался более жёсткий участок — промёрзшая земля с тонкой сеткой корней. Это дало ей пару лишних сантиметров. Она сразу перекинула туда часть веса, замерла, проверяя, не поедет ли склон, и только потом медленно подтянула колено. Ботинок скользнул. Сердце на секунду ухнуло вниз. Но носок всё-таки упёрся в что-то твёрдое под снегом. Она стиснула зубы и, не давая себе думать, вдавила ногу глубже. — Бля... — выдохнула она одними губами. Он в это время перетаскивал корпус выше — медленно, мучительно, словно каждый сантиметр приходилось отвоёвывать у склона. Ладонь ушла в снег почти по запястье, локоть соскользнул, он тихо, зло матюкнулся и тут же вжал плечо обратно, не позволяя себе сорваться. Теперь они ползли почти одновременно. Он дышал тяжело, с хрипом. Она краем глаза увидела, как его лицо почти уткнулось в склон а плечо опять повело, — но через секунду он сновп выматерившись, всё-таки поднял себя выше. Самым страшным для них, обоих, были паузы. В эти секунды казалось, что тело сейчас просто откажется слушаться, что руки сведёт, а пальцы разожмутся сами. Она подтянулась, чувствуя, как под рёбрами тянет болью от удара о куст, как саднит разбитая губа, как кровь где-то внутри рта уже смешалась со снегом и стала ледяной. Склон чуть выровнялся. Когда она смогла перевалить корпус на более пологий участок, то сразу откатилась в сторону. Он выбрался через несколько секунд сам, тяжело, по-звериному, локтями и коленями, потом тоже рухнул в снег, тяжело хватая воздух. Магдалена жадно дышала открытым ртом и судорожно дрожала. Руки не слушались, пальцы сводило. Перед глазами плавали тёмные пятна. Сбоку послышалось его тяжёлое, злое дыхание. Над ними было чёрное, холодное небо, а они лежали на снегу в нескольких шагах друг от друга вымотанные, грудью в снег, а их дыхание рвалось в унисон. Он медленно повернул голову в её сторону и с радостью в голосе сказал: — Ещё чуть-чуть — и пиздец... Ха-ха... Магдалена лишь закрыла глаза, лёжа на животе, и слышала только стук собственного сердца, отбивавшего бешеную чечётку в груди. Beyond коротко хмыкнул, всё ещё задыхаясь, перевернулся на спину, глядя в тёмное небо, кашлянул, сплюнул в сторону, вытер губу тыльной стороной ладони и повернулся к ней. Глаза у него блестели не просто от адреналина, а почти лихорадочно, дико. На лице застыло перекошенное, болезненно-счастливое выражение, как будто всё произошедшее не пугало его, а, наоборот, приводило в восторг. — Ты ведь реально хотела меня убить? Он рассмеялся хрипло и сорванно, закашлялся, снова сплюнул, и всё ещё ухмыляясь, почти захлёбываясь дыханием, выдохнул: — Ваау… Слово сорвалось с него с каким-то странным, почти детским восторгом, совершенно неуместным здесь. — Охуеть… ты отбитая… Он втянул воздух глубже, грудь тяжело поднялась, и в глазах вспыхнуло что-то почти экстатическое. — Знаешь что? — сказал он, уже не сдерживаясь а голос срывался от возбуждения. — Теперь я хочу тебя ещё больше! Он усмехнулся шире, будто эта мысль его по-настоящему радовала. Магдалена лежала на животе, уткнувшись лицом в снег, всё ещё находясь где-то между рывком и пропастью. Грудь судорожно поднималась и опускалась, дыхание рвалось короткими, сбитыми вдохами. Воздуха не хватало. Слюна тянулась вязкой нитью из уголка рта, смешиваясь со снегом и кровью. Она даже не пыталась это остановить. Она вообще ничего не делала. Просто лежала. ВВ подполз ближе, поднялся на колено и замер над ней. Она лежала лицом в снег, тяжело дыша, полностью обессиленная и неподвижная. Он наклонился ближе рассматривая её с тихими и странным интересом. Потом медленно коснулся, его пальцы скользнули по её щеке — холодной и влажной от снега. Она бы отдёрнулась, если бы могла, но тело не слушалось. Лишь едва заметно сбилось дыхание. Он уловил это. Убрал пряди волос с её лица, неторопливо, почти бережно, и наклонился ниже, его тёплое дыхание коснулось её кожи. Палец прошёл по линии челюсти, приподнимая её подбородок. Магдалена не сопротивлялась. Она просто не могла. Он нежно провёл по её губам, размазывая кровь, и тихо с усмешкой выдохнул: — Ещё живая… Его глаза прищурились и улыбка исчезла. Он видел... Над её головой, в воздухе, словно в его извращённом восприятии, мерцали цифры. Её дата смерти. И там стояла не сегодняшняя ночь, не завтра, и даже не в ближайшие годы. Он усмехнулся уже иначе — без веселья, мрачно, с привкусом обречённости: — Ты хоть расхерачь себя в клочья, всё равно сдохнуть тебе не сегодня. И не от меня. У тебя впереди, сука, длинная жизнь. Хоть ты разъебись в этой пропасти, хоть мне горло перегрызи. Ты обречена жить. Мучиться и жить.... Она сузила глаза, всматриваясь в его лицо, будто пыталась понять, шутит он или бредит. Морозный воздух обжигал лёгкие, снег таял на ресницах и у неё вырвалось: — "Что за херню ты несешь?" — резко бросила она, почти со злостью. — Долгая жизнь? Откуда тебе, сука, знать, сколько мне осталось? Ты кто — гадалка, блядь? Доктор… вы всегда думаете, что всё держите под контролем. Но есть вещи, которые вы не видите. И лучше бы вам не знать, откуда я это знаю. — Ты просто играешь словами, — отрезала она, поднимаясь на ноги, на четвереньках. Он поднялся следом, медленно, смакуя каждое движение. Его взгляд прожигал её, но в нём не было ярости — только то пугающее спокойствие, от которого мороз бежал по коже. Может быть. Но скажите честно, доктор… — он шагнул ближе, так, что их разделял всего метр. — Разве вы не чувствуете, что что-то удерживает вас от конца? Что как бы вы ни пытались вырваться — вас всё равно снова затягивает в эту пьесу? Магдалена вскинула подбородок, в уголках губ дрогнула усмешка. — Ты серьёзно? — Думаешь, я чувствую какую-то "пьесу"? Нет, ублюдок. Я чувствую, как ты, сука, снова и снова лезешь в мою жизнь, как вонючая плесень, и называешь это судьбой. Она сделала шаг вперёд, вплотную, чтобы слова били ему прямо в лицо: — Но знай: если меня и удерживает что-то от конца, то это не твоя ебучая "пьеса". Это моё упрямство. И каждый раз, когда ты думаешь, что тянешь меня вниз, я, блядь, всё равно поднимаюсь. Чтобы снова врезать тебе. ВВ замер, ухмылка медленно расползлась по его лицу. Он смотрел на неё так, будто её ярость была для него не угрозой, а сладкой музыкой.