Посиделки в баре

Пар за зеркалом мутно расплывался, как будто даже отражение устало от дневного света и вспышек камер. Джекс стоял, опершись обеими руками о край раковины. Голову он слегка наклонил, а взгляд был устремлён вниз — в белый фарфор, где отражалась лишь часть лица, разбитая бликами от ламп. От костюма душно. От света — резь в глазах. От собственных мыслей — шум в ушах. Он поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. Там стоял не актёр, не "главная звезда нового сериала", не тот, кого полчаса назад аплодисментами провожала толпа журналистов. Там стоял парень с фиолетовыми, растрёпанными от волнения волосами, уставшими ушами и глазами, в которых не было уверенности. — Боже… — тихо выдохнул он, не узнав даже своего голоса. Было чувство, будто всё происходящее — не с ним. Всё: пресс-конференция, вопросы, вспышки, та улыбка актрисы рядом, напряжённый смех публики… И вот теперь — тишина. Давящая, липкая. Он не знал, сколько так простоял — минуту или десять. Пока вдруг не послышался низкий, глухой голос сбоку: — Хорошо держался, парень. Джекс вздрогнул и вскинул взгляд. Рядом у соседней раковины стоял высокий мужчина — крепкий, плечистый, с чуть заметной лысиной и тяжёлым, но доброжелательным взглядом. Он мыл руки, словно и не замечая, что только что вторгся в чьё-то личное затишье. Но в его голосе не было ни насмешки, ни холодности. Только спокойствие. Джекс мгновенно его узнал. Секунду не верил глазам. — …Вы… Кауфмо?.. — выдохнул он, будто боясь ошибиться. Мужчина коротко усмехнулся, стряхивая воду с ладоней: — Вроде да. А ты Джекс, верно? — Он кивнул, приподнимая уголок губ. — Видел тебя на сцене. Неплохой ответ. Спокойный. Без дешёвого флирта. Это редкость. Джекс, всё ещё ошеломлённый, лишь хмыкнул: — Да уж… если бы вы знали, как я хотел просто провалиться сквозь пол. Кауфмо коротко фыркнул, взял бумажное полотенце и, вытирая руки, добавил с лёгкой улыбкой: — Хотеть провалиться — нормально. Главное, что не провалился. — Он посмотрел на него краем глаза. — Ты ответил действительно неплохо. Спокойно, без суеты… но знаешь, — в голосе его прозвучала мягкая, почти учительская интонация, — можно было бы сыграть чуть шире. Театральнее, даже слегка нарочито. Не прямо отвечать, а дать зрителям возможность самим выдумать, что между вами. Это работает — потом неделю обсуждают, пересматривают, делают нарезки… популярность растёт. Он усмехнулся, подмигнул в зеркало. — Ты ведь знаешь, публика любит загадки. Иногда один двусмысленный взгляд приносит больше, чем целое интервью. Помолчал, затем чуть склонил голову и сказал мягче, с почти дружеским теплом: — Но, кажется, это не то, что ты хотел, верно? Джекс замер, а потом криво улыбнулся, опершись спиной о стену. — Вы серьёзно репетировали такие ответы, да? — Я в этом бизнесе тридцать лет, сынок, — спокойно ответил тот. — Репетировать — значит выжить. Между ними повисла короткая пауза. — Ты выглядел странно, — вдруг сказал Кауфмо, сложив полотенце и бросив его в урну. Джекс непонимающе поднял брови. — Странно? — Когда тебя спросили про партнёршу. В глазах — будто тебя ударили чем-то невидимым. — Он говорил без осуждения. Просто наблюдал, как человек, привыкший видеть эмоции за чужими масками. — Что это было, а? Джекс отвёл взгляд. Пальцы сжались на краю раковины. — Даже не знаю, — выдавил он. — Знаешь, — спокойно ответил Кауфмо. — Просто не хочешь говорить. Джекс чуть усмехнулся — грустно, без настоящей улыбки. — Наверное… Он медленно втянул воздух. — Просто… когда я услышал этот вопрос и представил себя рядом с ней… — он замялся, чувствуя, как внутри что-то не находит опоры, — мне стало мерзко. Не от неё. От себя. Он нахмурился, глядя в пол, будто пытался подобрать слова. — Как будто… я кого-то предаю. — Он коротко усмехнулся, растерянно. — Что глупо, потому что никого нет. Никого, кому бы я… должен был что-то. Парень пожал плечами, будто пытаясь отмахнуться, но в груди всё равно неприятно кольнуло. Имя не прозвучало, но в его голове вспыхнуло лицо — рыжие кудри, мягкий голос, лёгкий смех, который мог вывести из равновесия одним движением ресниц. На миг ему даже захотелось выключить память, чтобы не видеть этого образа так ясно. Кауфмо долго молчал, будто что-то обдумывал. В отражении зеркала он выглядел спокойно, почти неподвижно — только пальцы медленно потирали ладони под струёй воды. Джекс стоял рядом, опустив взгляд, стараясь не смотреть ни на него, ни на своё отражение. Тишина в помещении была глухой, нарушаемой лишь равномерным журчанием воды и лёгким гулом кондиционера. — Знаешь, — заговорил он наконец, низко и спокойно, с тем самым тоном, в котором чувствовались годы опыта, — иногда человек неосознанно боится не самих чувств… а того, что они могут означать. Джекс чуть нахмурился, но промолчал. Кауфмо посмотрел на него внимательнее, и уголки его губ тронула едва заметная улыбка — не ироничная, а почти грустная. — Значит, всё-таки есть кто-то, — произнёс он после короткой паузы, — кому ты хотел быть верным. Эти слова прозвучали так тихо, будто были сказаны не вслух, а напрямую в самую глубину. Джекс резко вдохнул, чувствуя, как будто внутри что-то кольнуло. Не от боли — от правды. От неожиданной простоты и точности этой фразы. Грудь будто наполнилась воздухом, но дышать стало труднее. Парень невольно поднял взгляд, встретился с ним глазами, но не смог ответить. В горле стоял ком, а сердце, будто пойманное на чём-то тайном, билось неровно. Кауфмо посмотрел на него ещё мгновение, затем слегка кивнул, словно подводя черту под разговором. — Верность — редкая вещь, парень. Даже если ты сам ещё не до конца понимаешь, кому она принадлежит… не спеши от неё отмахиваться. Мужчина лишь слабо улыбнулся, снова коротко кивнул — и, не добавив больше ни слова, направился к выходу. Дверь мягко закрылась, оставив Джекса одного — с отражением, тишиной и этой фразой, которая эхом застряла в груди.

***

Джекс ещё долго стоял на месте, глядя в зеркало, в котором отражалось уже не лицо — а усталость, растянутая по чертам, будто тень. Он поймал себя на мысли, что всё ещё слышит голос Кауфмо. Тихий, низкий, уверенный. Голос, который почему-то задел его сильнее, чем все аплодисменты зала. Он выдохнул и закрыл глаза. И только сейчас осознал, насколько странно — насколько легко он с ним говорил. Он ведь вообще не такой. Обычно, чтобы разговорить Джекса по-настоящему, нужно было время, доверие, какие-то крохотные искры, которые рождаются только между близкими. Он не открывался просто так. Не показывал, что под шутками и улыбками живёт что-то серьёзное, тёплое, ранимое. Но рядом с этим человеком… будто оборона просто растворилась. Он удивился себе. Почему? Почему именно ему он сказал то, чего не говорил даже друзьям? Не потому ли, что Кауфмо говорил не как звезда, не как наставник, а как тот, кто когда-то тоже чувствовал это же — предательство без предательства, вину без причины, верность, которой некому дать имя? Джекс чуть усмехнулся, хотя в улыбке не было ни капли веселья. — Бывает же, — пробормотал он вполголоса. Он посмотрел на своё отражение снова. Глаза покраснели, лицо бледное. В зеркале будто стоял другой человек — не актёр, не тот, кто только что держался под софитами, а кто-то по-настоящему живой. Он выпрямился, провёл рукой по волосам, вздохнул глубже. «Странный ты, парень», — подумал он про себя. И почему-то вспомнил Рагату — как она всегда смотрела прямо, не отворачиваясь, даже если он пытался отшутиться. В груди что-то кольнуло, как будто напоминание. Он стоял в тишине, прислушиваясь к собственному дыханию. Отражение в зеркале будто спрашивало его — «Ну и что теперь?». Но вместо ответа внутри поднялась волна... какая-то странная, неясная, почти физическая. Вдруг Джекс понял — ему нужно увидеть её. Сейчас. Не завтра, не потом, не когда всё уляжется. Прямо сейчас. Мысль пришла внезапно, как искра. И чем дольше он стоял, тем сильнее в груди росло это чувство — лёгкое, как тревога, и тёплое, как надежда. Он не мог объяснить, зачем. Просто... хотелось быть рядом. Услышать голос, увидеть взгляд, тот самый — спокойный, немного упрямый, но всегда настоящий. Он глянул на часы — уже поздно. Бар, наверное, почти пуст. Но ведь никогда не поздно, правда? Он улыбнулся сам себе, чуть устало, но по-настоящему. Как будто внутри кто-то тихо сказал: «Иди». Он знал, что не выдержит этой ночи в одиночестве. Не после всего, что накопилось — этих чужих вопросов, взглядов, слов, от которых хотелось сбежать.ю А там, в полумраке бара, с мягким светом и запахом цитруса, была она. Единственное место и человек, рядом с которыми можно просто быть собой, не притворяясь, не оправдываясь. Джекс выдохнул, бросил последний взгляд на своё отражение — и уже через мгновение направился к выходу.