Бросил

      «Не пора ли взяться за себя?», — быть может, у всякого проскакивала хотя бы раз подобная мысль. И кто из таких ненормальных действительно брался что-нибудь изменить в своей жизни в лучшую сторону? У кого-то эта мысль так и остаётся на уровне идеи. А у кого-то превращается в реальную цель, к достижению которой ещё идти и идти скорее всего безбожно долго. Но может, оно будет того стоить, и нужно просто рискнуть сделать первый шаг? Просто один маленький шаг на пути к тому, чтобы по итогу тебе стало легче и лучше. По крайней мере ты в этом убеждён. А это уже имеет не малую ценность.       Глеб прекрасно знал, что такого нужно ему поменять, чтобы стало легче и лучше. Нужно было лишь избавиться от некоторых привычек. Он решил, что сделает это сам, потому что грузить других своими проблемами — как-то эгоистично, и раскрывает в тебе слабость, которую, вообще-то, никто не должен наблюдать, потому что общество любит сильных уверенных людей.       Он потребовал от себя не много — бросить курить, пить и девушку. Успешно справлялся парень только с первым пунктом, пока что просто заменив сигареты на их электронные, хотя и не менее вредные, аналоги. С алкоголем отношения всё ещё сложные, потому что на тусовках с друзьями отказаться выпить был не в силах (пусть и старался знать меру), но бухать в одного как раньше прекратил, понимая, что иначе может сделать хуйню с собой или с квартирой. Другие пункты плана — тихий омут, в котором те ещё черти.       С девушкой отношения были сильно натянуты так, что в целом её уже можно назвать «бывшей». Но с человеком порвать в десятки раз сложнее, чем отказаться от вредных привычек. Хотя единственная схожесть как раз и была в том, что оно всё пиздец как токсично. Девчонка просто слишком легко мирится с тем, что Глеб зависим, а он не может смириться с тем, что она даже не пытается содействовать ему в исцелении. Поэтому он решил, что если уж бросать, то действительно всё, что приносит вред, и не имеет смысла, какой именно: физический или моральный. Терпеть парень это долго не собирался. Решил, что не сдастся ни зависимостям, ни девушке, которая не была готова поддерживать. Только вот не имел представления, что делать после этого всего.       Неплохо так поддерживали его лишь друзья и близкие коллеги, а также концерты, на которых он забывался так, что даже в гримёрке не брал в руки ничего сильнее энергетика. Но электронки курить продолжал в том числе со сцены. Когда-нибудь и от этого он отвыкнет.       Да, концерты забирали у Глеба последнюю возможность зажечь сигарету и выпить что-то крепкое. Но после выступления так хочется съебаться со всеми посидеть в баре... Не будет же он белой вороной, правильно? Тем более, что пару бокальчиков — и хватит на этом. Много и не нужно. А если вдруг, то его есть кому останавливать. Ребята были осведомлены о внезапных решениях солиста бросить привычки, поэтому в стороне не останутся. Не то что... не будем показывать пальцем.       Можно ли считать за достижение то, что ни одна капля алкоголя за полмесяца не попала в желудок Викторова? Так бы и продолжалось, но место здесь хорошее, как и рядом сидящие люди. Он смотрел на свои сто миллилитров коньяка в бокале «на весь вечер» и отчаянно понимал, что нихуя этого не хватит. И винил себя за то, что скорее всего попросит у официанта повторить заказ.       Через несколько десятков минут и пару тостов коньяк всё ж закончился. Через сложнейшее преодоление Глеб решил пойти на ещё одни сто миллилитров. Последние. Точно. Что он будет пить после? Сок, лимонад или чай. Или уедет домой. В зависимости от того, на сколько ему будет весело оставаться среди прилично выпивших друзей.       После того, как официант принёс ещё алкоголь, Викторов кинул усталый взгляд на стакан, подержал его, волнуя напиток, и через глубокий вздох поставил на место, а после и вовсе подумал, что хочет выйти подышать. Предупредив ребят о своём скором возвращении, парень вышел на прохладную улицу и пропустил через лёгкие ночной воздух, не пропитанный спиртом и кальянным дымом.       В кармане куртки уже как две недели лежала новая, ни разу не открытая пачка сигарет. Так, на какой-нибудь тяжёлый случай. Или если вдруг кто попросит. Но не для того, чтобы закурить самому после решения выйти подышать. Пока Глеб вытаскивал одноразку, под руку попались и сигареты. Он покрутил пачку, рассматривая, как будто впервые её видит, и, нахмурившись, убрал обратно, параллельно затягиваясь сладким паром. Горло не дерёт, после алкоголя сильно не вштыривает, но хотя бы дымит пиздато. Успокаивает. Сделав несколько затяжек, он понял, что скоро, как обещал ребятам, за столик не вернётся. Либо сейчас совсем попрощается с ними и уедет домой. Поэтому в любом случае оттягивал момент как мог.       Глеба нет десять минут — ладно, о чём-то сильно задумался или просто хочет побыть один. Но он не появляется уже вторые десять минут. Наверное, стоит сходить за ним? Только вот не смотря на то что все несомненно переживали, вставать с места да ещё и выходить на улицу желания особого не возникало ни у кого. Плюс, солист не взял с собой телефон — ни написать, ни позвонить. Однако, прекрасно наблюдая напряжение на лицах друзей вместе с отсутствием у них инициативы сходить за пропажей, один только Гриша спохватился, что на улице невзначай может происходить какая-нибудь хуйня с Глебом, и неважно — мысленно он тонет или реально.       — Я покурить, — коротко предупредил парень. Хотя все хорошо понимали, что «покурить» — лишь предлог. Просто не все хотели открыто поднимать панику и показывать, что переживают.       Что ж, либо он сейчас вернётся с Глебом, либо без него. Причём вариант, что не вернётся никто, тоже присутствовал. Так что он на всякий случай захватил с собой все свои вещи, вещи Викторова и вышел к нему на улицу. С виду было всё нормально, но что там творилось в ветренной голове — оставалось тайной. Или будет оставаться таковым до тех пор, пока не заведётся диалог. Но пока ещё не в разряженной тишине Гриша видел сидящего на корточках и мерно выдыхающего дым Глеба, не желающего поднимать взгляд на человека, что внезапно вторгнулся в личное пространство.       — У меня всё заебись, — произнёс солист, предугадывая возможные вопросы.       — Ладно. А сигаретку можно?       Тот вновь достал из кармана пачку и отдал басисту вместе с зажигалкой.       — Ты сам совсем не куришь больше? — по-простому спросил он, распечатывая упаковку.       — Сигареты — нет. А так, стараюсь бросить.       — Я на первом курсе как попробовал, так всё ещё не отпускает, — поделился Смирницкий, затем вернул сигареты и опустился к земле рядом с Глебом, выпуская табачное облачко. — А ты почему так резко решил?       На этот вопрос ответа не будет. Слишком долго объяснять, слишком личное.       — Понятно, — не стал больше доёбываться Гриша после достаточно долгой паузы собеседника, который либо знает, что отвечать, но не хочет, либо просто не знает. В любом случае ответа не будет. — Твой телефон и остальные вещи, — протянул он оставленное солистом.       — Уходят уже все что ли? — настороженно поинтересовался Глеб, забирая собственность.       — Нет, мало ли ты потерял. Ребята тебя ждут.       — Чтобы снова пить?       — Что, всё так серьёзно?       — Да, Гриш, серьёзно. Я бы и девушку бросил да не могу пока, — слегка нервничал парень. Он впервые кому-то сказал о том, что хотел бы расстаться.       — Ты чего так?       — Ничего. Заебался я с ней. Бесчувственная эгоистичная сучка, — плевался словами Глеб, понемногу закипая. Больная тема.       В подробности Гриша вникать не стал, но тот факт, что девушка не видит никого кроме себя и как при этом чувствует себя её партнёр, понять мог и считал это за весомую причину порвать отношения. В целом, Викторов тоже так считал, но сейчас был не в силах всё это закончить.       — Если ты её так хуесосишь, значит первый шаг сделан, — в любом исходе ситуации басист будет «за» друга.       — Первый шаг сделан давно, когда она только начала показывать весь свой похуизм. Спасибо ей, иначе бы я не решился на всё это дерьмо, — рассказывал открыто парень. — Блять, разрядилась, — прервал он прошлую мысль и всю тему разговора в целом с последним выдохом сладкого дыма, а затем расстроенно убрал девайс в карман, в котором по соседству лежала уже открытая пачка сигарет. Очень заманчиво.       — Затянешься? — любезно предложил свою сигарету Гриша, будто до этого не было объявлено о том, что солист бросает курить.       Глеб недоверчиво взглянул на него, на протянутую сигарету, затем снова на парня и всё же взял «запрещёнку» в руки. Посмотрев на тлеющий фитилёк, Викторов поднёс табак к губам через глубокую вину за то, что ещё не сделал, и на этом неприятном чувстве отказался, вместе с коротким вздохом возвращая сигарету собеседнику, который только что сочувствующе пронаблюдал на лице друга все стадии мук выбора.       — Спасибо, у меня до дома ещё целая пачка, — чуть улыбнулся парень, а затем поднялся на ноги и потянулся, разминаясь. — Давай докуривай, и вернёмся к ребятам.       Спустя минуту они уже направлялись обратно в помещение бара, но телефон Глеба вдруг начал разрывать звонок. На экране имя девушки. Он с безысходностью взглянул на басиста, как будто только он мог подсказать, как поступить — взять трубку или лучше проигнорить, потому что пошла она нахуй?       — Поговоришь — придёшь, — решил не ждать его Гриша, оставить наедине с телефоном, а самому вернуться к ребятам, в одного, как и уходил от них.       Но Глеб так не хотел. Он снял трубку, опустил глаза в пол и молча взял Смирницкого за запястье, не пуская того никуда. Он доверяет ему свои разговоры с девушкой, которую собирался бросать. Он боится растеряться в диалогах с ней. Ему нужен сейчас кто-то рядом, кто не даст выйти из себя. Гриша не сопротивлялся. Да и чему? Безмолвной просьбе морально поддержать? Было бы низко.       Викторов не сделал ни одного шага, весь разговор стоя перед другом с взятой его рукой в свою. Диалог был уже изначально напряжённый. Что-то о том, что она, придя к солисту домой, не нашла его там. И, конечно, не было таких условий, что в это время он обязан быть у себя. По итогу — ссора. Громкая. Глеб не сдерживал себя в грубых выражениях, не пытался говорить тише, не старался скрыть эмоции. Но и не срывался полностью. Просто всё крепче сжимал дружескую тёплую ладонь.       — Короче, Глеб, иди нахуй, — чётко донеслось с динамиков.       — Ты, дура, идёшь туда же, потому что... — он вдруг поднял взгляд на басиста, будто решаясь на что-то, но Гриша не совсем понимал, лишь недоумённо принимал чужой взгляд на себе. — Понимаешь, — продолжил он, — потому что с этого ёбаного момента мы больше не вместе, и пошла-ка нахуй ты, — звучали долгожданные, но тяжёлые для него слова, что в будущем по его вере должны принести облегчение в жизни.       Он ждал хоть какой-то реакции от неё. В ответ только тишина.       — Пока, Глеб. Спасибо за пиздец, — произнесла она спустя пару десятков секунд давящего молчания и скинула звонок.       — Я долбоёб? — обратился он к другу, всё ещё тупя взгляд в телефон и не смея сделать любое движение. Соображал. Обрабатывал. Он ведь не хотел бросать её, пока не избавится от других аддикций! Эмоции, оказывается, порождают чудовищные решения. Внутри ураган: вроде легче, а вроде и ощущение вины, будто всего этого не должно было произойти. А ещё теперь перед ним страх неизвестности. Хотелось и смеяться, и плакать, и злиться, но больше — просто спрятаться.       — Всё в порядке, — убеждал Гриша и солиста, и себя.       — Не, нихуя, — опомнился парень, убрал телефон, отпустил чужую руку и с улыбкой, которая вовсе неуместна, поднял глаза. — «Пока». «Пока, Глеб», блять! — высказал он басисту, но не в его адрес, драматично разведя руками, и отвернулся от сочувственного взгляда напротив. — Пошла она нахуй! — ударил он несчастный кирпич стены. — Пошла она нахуй... Я заебался, — чуть дрогнул голос.       Он посмотрел на рассечённые костяшки, медленно сел на холодный асфальт и, закрыв руками лицо, тихо расплакался от душевной и резкой физической боли, не желая замечать мир вокруг. Вот поэтому Грише нельзя было уйти. Он сел рядом с ним и слегка обнял за плечи, успокаивающе поглаживая. Сейчас нужно было только молчать.       — Я бросил её, представляешь? – сказал наконец Глеб, подуспокоившись, с пустыми эмоциями, но только внешне. — Она даже не оправдывалась. Может, и к лучшему. Но я бросил её. Это тоже к лучшему, да? — ответ был не нужен. — Ты не хочешь ещё закурить? — вдруг спросил парень, запуская руку в карман к пачке.       — Нет. Может, и ты не будешь? — вкрадчиво намекнул Гриша.       — Буду. У меня села одноразка, — проигнорил он, уже поджигая сигарету. Но затянуться не успел.       За секунду Смирницкий выхватил несчастную виновницу зависимости и, глядя в глаза охуевшему от таких манипуляций солисту, сделал долгую затяжку, выдыхая затем густой дым в сторону так, чтобы ни одна молекула никотина не попала в лёгкие друга.       — Ты хозяин своим словам или только пиздеть умеешь? — произнёс жёстко парень на опережение всем возмущениям. — Да, стресс, знаю, но блять, возьми себя в руки! Всё это — не повод убиваться. От одного избавился, остальное — хуйня, справимся тоже, — пытался заверить басист пусть на повышенном тоне и в слегка грубой манере, но зато была надежда, что слова проникнут в голову поглубже, а ещё для того, чтобы Глеб скорее вернулся из драмы в реальность, иначе разговаривать с ним невозможно.       — Забирай, наверное, — тихо произнёс Глеб в ответ, присмирев и что-то обдумав под влиянием порыва собеседника. Он вытащил из кармана упаковку и вручил басисту, почти не жалея об этом.       Только вот желание курить никуда не делось, а уже зажжённая сигарета становилась всё более манящей. Солист неосознанно следил за мерными движениями, как Гриша подносил сигарету ко рту и затем так же спокойно опускал руку с ней.       — А есть замена? — сделал Викторов из всех своих мыслей вывод о том, что если пачку забрали он отдал, и одноразка разряжена, то сто процентов должна быть ещё одна альтернатива.       — Тебе дыма вокруг мало? — на всякий случай парень рукой развеял над собой серое табачное облачко.       — Не, меня больше процесс вставляет.       — Значит, так, — Смирницкий последний раз затянулся и потушил сигарету. — Конфетку будешь? — он достал из кармана мятную карамель и протянул её солисту, но заметил на его лице отвращение. Не любит сладости. — Они без сахара и с мятой не очень сладко, — добавил он. — Бери.       С осторожностью Глеб взял конфету, распечатал и положил на язык. Ментол морозно обжигал горло, но приятно. Явно не как горький табак или приторный дым электронки. Он выдохнул успокаивающий эфир, прикрыв глаза. Прикольный холодок. Нравится. Он улыбнулся мысли, что теперь как бы не стать зависимым от мятных карамелек. А Грише нравится, что страдающему стало легче.       — Возьми ещё, на потом, — басист вложил ему в ладонь ещё парочку конфет.       — Спасибо. За то, что помогаешь не уйти в себя и не сдохнуть от привычек, — парень вновь помрачнел, вспоминая все попытки бывшей «помочь».       — Вернёмся к ребятам?       — Нет. Домой, — он достал телефон и открыл приложение для заказа такси. — Остаёшься или тебя подкинуть?       — Тоже поеду, наверное.       Уже указывая второй адрес, солист остановился, что-то придумав.       — Может, ко мне? — предложил он вдруг. — Не хочу сидеть пиздострадать в одного. Хочу набухаться виски, который она дарила.       — Ты разве не бросил?       — Не пью только в одиночку. Да и разве не повод?       «Не повод», — хотел ответить Гриша, но не стал. Да, было бы охуенно забрать не только сигареты, но и алкоголь как такую же зависимость, однако басист не считал себя садистом. Потому что иначе Викторов не отпустит девушку эмоционально. А так, опустошить бутылку виски, подаренную ею, считалось бы замечательным символом и дополнительным шагом на пути к полной отвязки от человека.       Машина подъехала через несколько недолгих минут. Хотя ехать предстояло ещё около часа. Глеб, только закрыв дверь, почувствовал, что уснул бы в дороге сейчас очень хорошо. Даже на всякий случай попросил Гришу его разбудить, если не проснётся ближе к дому сам. В салоне негромко гудело радио, за окном заметно быстро опускалась ночь, машину приятно качало на мелких неровностях трассы как стремительный поезд на рельсах. Всё действительно благоволило тому, чтобы уснуть. Но не для Гриши.       Его не отпускало, что он присутствовал свидетелем ссоры и расставания впоследствии, и думал о том, что не послужил ли он мотивационным толчком для этого. Ну, а если и послужил, даже случайно, разве не сделал ли таким образом легче? Просто форсированно. В целом-то, выбор всё равно оставался за Глебом. К тому же он сам не отзывался положительно об этих отношениях. Может, и правильно, что бросил. Может, и правильно, что Гриша был там.       — У тебя нормально всё? — вдруг поинтересовался солист перед тем, как закрыть глаза, заметив, что друг задумался так, что уже даже не следил за сменяющимся пейзажем за окном, а пусто глядел на стекло.       — Да, — вынырнул он из терний мыслей. Но не полностью, если честно. — Вы долго встречались?       — Если восемь месяцев для тебя долго, значит долго, — честно ответил парень.       — Мне жаль, — будто извинялся басист.       — Тебе не о чем жалеть, — недоумевал Викторов. — Спасибо, что был рядом в нужный момент. Я теперь типа свободен, не охуенно ли? Всё закончилось.       «Свободен». С одной стороны, действительно охуенно, что теперь парня ничего особо не ограничивает, не держит в ментальном насилии, не заставляет выходить из себя, но с другой... Он говорил об этом с таким облегчением, что, казалось, другого нового человека не впустит к себе ещё невероятно долго. Хоть заново учись доверять. И себе в том числе.       — Что собираешься теперь делать?       Хотел бы Глеб сам знать ответ на этот вопрос. Он тяжело вздохнул.       — Сначала набухаюсь, — словно то было точкой отсчёта. — Жить всё равно как-то надо. Сделаю выводы, брошу всё что хотел, и может быть тогда в мою грешную жизнь войдёт хороший человек. Вы, ребята, сейчас моя главная поддержка. В частности, ты, — он поднял глаза на друга. — Только сам не заёбывайся, пожалуйста.       Грише льстило, что ему так доверяют, благодарят и, кажется, даже заботятся об эмоциональном равновесии, потому что явно не каждый день в первых рядах приходится наблюдать за чужим расставанием. Может, такими темпами Глеб бросит все остальные привычки?       — И будь рядом, — добавил он внезапно. — На всякий случай. Ты охуенно содействуешь.       — А когда ты всё бросишь, я буду ещё нужен? — высказал Смирницкий мысль, которую изначально интерпретировал не так, как она прозвучала. Вышло драматично...       — Дурак, ты всегда нужен. Музыку писать, выступать, ходить на ивенты, с ребятами тусить и прочая хуйня. Куда я тебя брошу... — говорил он и легонько поглаживал басиста по коленке, прекрасно понимая, что тот сейчас тоже потрясён и нуждается в хороших словах. — Короче, всё хорошо, ладно? — заключил он, отворачиваясь к окну и убирая руку.       — Ладно. Ссадины бы обработать, — заметил Смирницкий.       Глеб оглядел свои руки. Удар пришёлся не сильный, но неприятно щипало до сих пор.       — А что, не нравится? — с лёгкой иронией спросил солист, защищая своё мужество, потому что нельзя, чтобы такой пустяк причинял боль.       — Больно же.       — Ну вот тебе надо, ты и обрабатывай, — в итоге не прямо, но всё же согласился и спрятал руки в рукава, чтобы больше Грише на глаза не попадалось.       Физические раны басист помочь залечить может, конечно, а вот психологические... Тут либо никак, либо долго и упорно стараться. Вопрос был в том, надо ли это Глебу. Хотя на данный момент ему хватало простого присутствия человека, готового стать таким «врачом». Оставалось только понять, что этой возможностью действительно можно воспользоваться.       — Обработаю, — произнёс в подтверждение Смирницкий и, взяв ладонь парня в свою, легонько поцеловал повреждённые костяшки, а затем так же как ни в чём не бывало отпустил руку.       — Думаю, лучше антисептиком, — чуть не серьёзно проговорил солист, защищая юмором свои границы и здравый смысл.       — Думаю, больно тебе не только здесь.       — Делай, что хочешь, — пробурчал Глеб неуверенно. Такое обычно говорят, когда не в восторге, чтобы делали «как хотят», но в данном случае он имел в виду, что вправду доверяет чужим действиям. После всего, что сделала и не сделала та девушка.       — А чего хочешь ты?       Викторов посмотрел в глаза парню, размышляя о своих желаниях.       — Не вернуться к этому пиздецу. Боюсь, что сорвусь. Так уже было, и закончилось хуёво.       Потому что чувствовал, что существовал как будто один. Будто в его окружении ноль надёжных людей, которые бы помогли. То было не так. Просто никто не знал, как грамотно подойти к эмоционально нестабильному человеку, который, вообще-то, на самом деле вполне адекватный. А он, в свою очередь, не знал, как попросить.       — Мы не дадим этому случиться, — уверял басист, под «мы» имея в виду свои силы и силы Глеба. Ни один из них без взаимопомощи друг друга не справится.       — Хочется верить, — был ответ, после чего Глеб со вздохом положил свою голову на плечо другу и прикрыл глаза, а затем почувствовал лёгкий поцелуй в макушку и мягкую ладонь, пару раз пригладившую кудри. Он устал и больше не хочет думать ни о чём.       Сквозь некрепкий сон Глеб ощущал, что ему комфортно рядом с басистом, который так по-родному прижимал к себе за плечи, что ненароком хотелось верить всему, что он наговорил. Хотел остаться здесь. Не в машине, везущей домой. А рядом с другом. В его обещаниях, поддержке и тепле.       Но этому маленькому раю вдруг потребовалось исчезнуть.       — Просыпайся, брат, приехали, — слегка толкнул Смирницкий солиста, чтобы тот пришёл в себя.       Выйдя из машины, первым делом Викторов полез по привычке в карман за одноразкой, но вспомнил что та разряжена, поэтому по сути сейчас с ним были только мятные карамельки.       — Вот сука, — цокнул он, но всё же распечатал одну и разочарованно положил в рот. — Я скоро начну у тебя без спроса их пиздить.       — А я и не прячу, — усмехнулся он в ответ.       — Бля, с тебя ящик тогда, — шутил Глеб уже в лифте.       — Договор, — подыгрывал парень.       За дверью квартиры Глеба заставили поморщиться ноты парфюма девушки, застывшего в этом пространстве, кажется, надолго.       — Вот бы всё перемыть здесь, — выразился он с недовольством.       — Руки иди вымой лучше, и пойдём подлечимся, — напомнил Смирницкий.       Ребята прошли на кухню, и Глеб поставил на стол сразу два лекарства: хлоргексан и виски. Первым делом он открыл алкоголь, налил себе нужную небольшую дозу и залпом опрокинул её.       — Блять, крепкий, — вздрогнул парень от обжигающего горло спирта. — Заебись, — говорил он довольно, параллельно наливая и другу, который просто принял к сведению этот жест, сопровождая движение взглядом. Солиста не устроило. — Я не спрашивал тебя, когда предлагал выпить, я прямо и сказал.       — Да, я понял. Сначала лапы свои сюда давай.       — Эта хуйня будет щипать? — поинтересовался Глеб, протягивая руку парню напротив.       — Нет. Больнее точно не будет, — во всех смыслах, правильно?       Гриша взял чужую ладонь тыльной стороной вверх в свою, осматривая с глубоким сожалением светлую повреждённую кожу. Как же так можно...       — Да не всё так и плохо, — высказал мнение Викторов, думая, что долгий взгляд означал какие-то проблемы.       — Могло быть хуже, — вздохнул тот.       Басист обмакнул вату в прохладный антисептик и приложил к ссадинам.       — Щиплет? — был вопрос, изначально предполагавший только один ответ. Глеб отрицательно покачал головой.       — Я особо-то не обрабатывал ничё никогда. Спасибо.       — Рад помочь. Гляди, лучше же стало, — показывал парень обработанную руку её же хозяину. Он ещё раз оглядел костяшки, водя пальцами по коже так, будто хотел простыми касаниями в раз залечить всё это.       — Гриш? — окликнул его Викторов, снова сомневаясь во взгляде.       — Всё хорошо, — тихо с честным сочувствием говорил Смирницкий, во второй раз целуя рассечённые пальцы. Хорошее дополнительное лекарство.       — Обойдусь, — нахмурился Глеб, медленно убирая свою руку от нежных, но непонятных ему прикосновений, а затем хлебнул виски прям с горла бутылки. — Тоже пей, — громко поставил он перед другом стекло, намекая, что на стаканы можно уже и забить. Что мы тут, сильно культурные люди что ли?       Виски действительно был крепковат, и Гриша искренне не понимал, как от такого можно зависеть. Да, ценителям, может, и нравится, но когда элитный напиток становится обычным источником дофамина, стоит подумать, достоин ли этот элитный напиток такого обращения. Но скоро коньяк даст в голову, и басист забудет, что думал об этом.       — Бля, курилку зарядить, — подорвался Глеб с места, но был остановлен лёгким жестом парня напротив.       — Забей, брат, — махнул рукой Гриша. — Лучше конфетку съешь. И со мной тоже поделись.       — Ты можешь закурить.       — Но хочу конфетку.       Благородно. Мило. Пришлось поделиться.       Ментол вкусно нейтрализовывал горящий на языке алкоголь. Лучше, чем горькая сигарета. Может, и Грише пора бросать привычку...       Сиделось тихо. Викторов утопал в мыслях, по итогу приходя к тому, что, оказывается, и не любил никогда ту девчонку. Значит, действительно хорошо, что её больше нет с ним. Жалко, что только злость на неё не уходила. Он материл её про себя с такой агрессией, что, в момент сжав челюсть, звонко раскусил карамель, не ожидая от себя же, что сила эмоций выльется в силу реальную. Но лучше так, чем этот всплеск достался бы вновь стене.       — Пиздец, — пришёл он к заключению всего и сделал пару больших глотков алкоголя. До конца бутылки меньше половины. — Пей, Гриш, — спокойно предлагал Глеб, бесцеленаправленно разглядывая свои руки. В голове точно не было порядка, так что, хотелось сосредоточиться хотя бы на чём-то.       Передумав все мысли, он наконец сфокусировал внимание. На костяшках красовались розовые царапины, которые, к счастью, уже не так сильно болели, но всё ещё доставляли дискомфорт больше душевный. Парень посжимал пальцы, отмечая лёгкое покалывание, словно проверяя, что ещё жив. А он был жив. Среди других живых людей, которые тоже способны чувствовать боль. Порой даже не свою тоже. Он поднял взгляд на Гришу, вспомнив, что такой живой человек сидел буквально рядом.       — Дай мне руку, — попросил вдруг солист с лёгким жестом. Смирницкий протянул ладонь, с интересом ожидая дальнейшего. — Ты никогда не делал себе больно? — прямо спросил Глеб, гладя чистую от однозначных повреждений кожу басиста. Хотелось, чтобы ответ был отрицательный.       — Нет, — и как будто надо бы спросить то же самое в ответ, но, кажется, тема очевидна.       — Я недавно бросил такое, — говорил он с опущенным взглядом, сплетая машинально свои пальцы с чужими.       — Хорошо держишься, — поддерживал тихо Гриша.       — Стараюсь, — ответил тот с каплей грусти. — Иногда очень хочется. Не знаю, что тогда делать, — с нотой безысходности почти шёпотом говорил Глеб.       Да. Как себя спасать, если не будет возможности ни навредить себе, ни выпить, ни закурить? В чём найти уголок комфорта, где можно будет восстановить эмоциональное и ментальное состояние? Не было никогда у него такого места, и поэтому придётся создавать его с нуля. Знать бы фундамент, а остальное застроится само.       — Будь честным с собой, — нашёл слова Гриша. — Не думаю, что ты реально хочешь делать себе плохо.       — Да что ты знаешь... — не верил солист.       — Глядя на тебя сомневаюсь, что ты прям получаешь удовольствие от алкоголя, сигарет и когда-то получал его с бывшей или когда резал себя.       Глеб внимательно слушал чужие размышления, вспоминая, что и вправду никогда не чувствовал себя умиротворённо в своих аддикциях.       — Я не знаю, где может стать хорошо, — ответил он и задумался. — Мне сейчас с тобой хорошо. Это считается?       — Считается, — улыбнулся Гриша. Приятно слышать. — Мне тоже хорошо с тобой.       — Со мной одни заёбы, — словно предупреждение, что легко не будет, если друг решит «остаться» в солидарность.       — Я знаю. Поэтому не собираюсь тебя бросать.       В груди у Глеба что-то тепло сжалось. Хотелось расплакаться как маленькому мальчику, которого впервые после трагедии наконец взяли на руки и крепко прижали, защищая от злого мира и собственных внутренних демонов. Последний раз он испытывал такое чувство... никогда? Никто раньше и не говорил ему такое. Если честно, сам он тоже никому не обещал ничего подобного. Как же сильно могут обнадёживать простые слова. Особенно, если они сказаны родным человеком. Родным! Разве можно назвать его так спустя всего пару лет знакомства? Вроде не много, а очень хочется верить громким заявлениям, проявлениям заботы, тёплым касаниям и в целом стремлению находиться рядом. Так ведь и влюбиться можно...       — Гриш, допивай. Не хочу уже, — попросил парень, чувствуя и понимая, что самому с оставшимся алкоголем справляться будет сложнее, хотя до конца буквально пара десятков миллилитров. Да и не только в этом дело. Ему показалось, что не хочет он не алкоголь, а нагружать себя мыслями о девушке, которые возникали и не прекращались вместе с каждым глотком. Зачем, если перед ним сидел более приятный человек?       — Уверен?       — Да, пей.       Викторов пронаблюдал за лёгкими движениями друга, который залпом опрокинул последнюю часть спиртного и поставил пустую бутылку на пол.       — Тебе лучше стало? — решил поинтересоваться басист и понадеяться на то, что больше алкоголя в этом доме нет, иначе этот акт забвения не закончится и станет бесцельным.       — Слегка, да. Только подышать надо, — проговорил Глеб, чувствуя, что становится напряжно. Он поднялся с места и направился к балкону. Но одному идти нельзя. — Пошли со мной.       Он открыл окно, облокотился на подоконник и глубоко вдохнул августовский ночной воздух. Скоро осень. Скоро вроде должно всё поменяться. Он себе обещает.       В Москве красиво в это время года и суток. Красивым становилось всё подряд, когда ты пьян. Прохлада должна отрезвлять, но этого не происходило. Так что, и рядом стоящий парень казался красивым. Глеб знал это, даже не смотря на него. И не посмотрит. Иначе голова станет кружиться ещё сильнее.       — Не пизданись, — тихо с осторожностью наказал Гриша, на всякий случай обнимая солиста со спины рукой.       Виски бесспорно обладал волшебной способностью к расслаблению тела и мыслей. Такой, что взаправду тянуло вниз. Но не в этот раз. Сейчас непосредственно существовала возможность заглушить отчаяние не прибегая к радикальным неизбежным решениям.       — Я не на столько ебанутый, не сиганул бы.       Смирницкий убрал руку, решив, что страховать больше не нужно, но в секунду Глеб вернул её на место, а затем сам потянулся обниматься. Против никто не был, поэтому он позволил себе положить голову на плечо другу и крепко прижаться к нему. Под полу-осенней прохладой он чувствовал тепло чужого тела. Слышал слегка ускоренный стук сердца. Вдыхал аромат въевшегося в одежду парфюма, что был в разы приятнее прилипшего к квартире женского. Ощущал себя под моральной защитой сильнее, чем когда-либо. И просто был на мгновение счастлив. Впервые за невероятно долгое время.       Он никогда бы не подумал, что может быть приятно, когда мужские руки так успокаивающе гладят по спине. Приятно, когда тебя вот так легко целуют в макушку. Приятно чувствовать себя в полной защищённости. Приятно знать, что тебе готовы её предоставить.       — Глеб, — шёпотом окликнул Гриша парня.       — М?       — Ты мне очень нравишься.       — Я знаю, — он отстранился и поднял взгляд на басиста так, будто услышал сейчас что-то абсолютно привычное. — Иначе бы ты забил хуй на все мои выебоны и не стоял бы тут сейчас.       Гриша слушал и молчал, вглядываясь в глаза напротив, выражавшие благодарность, о которой можно было не говорить в очередной раз. Он ему тоже нравится.       — Уже неловко тебе «спасибо» говорить, — вздохнул солист с лёгкой улыбкой.       — Тогда я скажу, — он бережно взял в ладони лицо Глеба и чуть наклонился. — Спасибо, — еле тихо прошептал парень, делая небольшой шаг, чтобы быть ещё ближе.       Викторов неосознанно облизнулся и перевёл взгляд на губы друга с однозначными мыслями. Блять, как он хочет попробовать! Прямо в этот ебаный момент, как никогда! Потому что теперь здесь его зона комфорта, и в ней ему удобно. В ней он может доверять себе. Но инициативу всё равно перехватил Гриша, зная, что провокация была с его стороны, а значит, ему её и заканчивать.       Чуть склонив голову набок, басист невесомо выдохнул ртом тёплый воздух в губы другу и легко коснулся их своими, не замечая ни капли противоречия. Глебу ничего не оставалось, как прикрыть веки и вовлечься в момент, не смея дышать. Он слышал, как громко билось собственное сердце и сердце партнёра. Он отчётливо ощущал холодящую мяту с чужих губ, смешанную с крепким шоколадным виски. И так поистине вкуснее и сочнее, чем самому глотать горький спирт. Ему нравилась эта альтернатива. Он хотел бы чаще предпочитать её. Пора реально бросать пить. Он жалел, что с девушкой не нашёл компромисса. Но сейчас это так сильно было неважно...       Гриша, почти забываясь, медленно провёл ладоням вверх по чужой шее к затылку, прижимаясь к губам солиста крепче. Глеба сводили с ума его руки, что он прерывисто вздохнул, делая секундную паузу и разрешая обоим возможность вернуть воздух в грудь. Можно было бы уже остановиться, но этого ни за что не хотелось. Казалось, само время замерло в ожидании дальнейшего.       С новым глотком воздуха Викторов, понимая, что было мало, возобновил поцелуй, но уже чуть более настойчиво. Грише самому стало интересно, так что он в лёгкую поддался. Глеб бесконфликтно раскрыл чужие губы языком, проникая им меж зубов и сплетая с языком друга. Отчёт не давал себе ни один из парней. Смирницкий выдохнул воздух с тихим коротким стоном и, не зная, во что деть все желания к резким порывам, слегка стянул кудри солиста, вынуждая его чуть наклониться назад вслед, но тот не дал себе разорвать поцелуй, притягивая Гришу за талию.       Как же Глебу было, оказывается, охуенно чувствовать мужскую силу на себе, прям до дрожи по телу. Нравилась до безумства едва уловимая, но впервые ярко ощутимая грубоватость со стороны. Нравилась заметная опытность и открытость партнёра. То, как он уверенно касается руками, где хочет, и мокро и горячо целуется так, как хочет, со всей возможной отдачей. В тандеме с противоречивой скромностью, пока всего этого не узналось. Пока всего этого не происходило в паре с тем, кого он знает два долгих с лишним года. Хотелось раствориться в ноль. Он бы позволил себе с ним всё, что только можно. Если к этому моменту не вернётся здравым смыслом на землю. На самом деле, и эти границы-то он с трудом уже различал. Было слишком хорошо. Слишком хорошо...       Но спустя секунду Глеб всё же резко прекратил поцелуй, внезапно осознав, чем он вообще сейчас занят. В его глазах можно было прочитать единственную эмоцию: страх. Происходившее точно не входило в его список штатных ситуаций. Даже не смотря на то что было приятно.       — Ты чего испугался-то? — вкрадчиво узнавал Гриша.       Всего он испугался. Такой ответ устроит? Испугался, что сильно увлёкся. Что оказался не в собственной власти. Что впустил через границу человека. Что порушил внутренние принципы. Что есть риск потеряться. Что находится сейчас под алкоголем. Что в конце концов творит какие-то непонятные вещи с другим парнем. Но ведь в моменте об этом обо всём не думалось, верно? Так не время ли бросить предрассудки, если тогда думалось совсем о другом?       — Хуйня какая-то, по-моему, — наконец дал солист тихий ответ.       — Тоже теперь решишь бросить в страхе вернуться?       А не приняв своё влечение к другому парню, в данном случае к вполне конкретному, разве не бросит ли он его, когда так откровенно обещал не уходить ни при каких обстоятельствах? С учётом теперь всех взаимностей оказалось бы абсурдно и саморазрушительно. Если он так поступит, значит оставят и его самого. Отпускать не хочется. Не тогда, когда начал выстраиваться фундамент. Нельзя сейчас никого бросать. Только не снова.       — Нет, я же говорил, что останусь, — напомнил Глеб в том числе и себе. Отступать было поздно, он уже здесь, и терять нечего. Больше нечего. В ответ Гриша поцеловал парня в щёку и заключил в объятия. Благодарил. — И ты сегодня оставайся у меня, — сильное заявление. Надо, чтобы в доме сегодня кто-то был, потому что Глебу в последнее время часто не хватало человеческого тепла, а сейчас замечательная возможность восполнить эту нужду.       — Хорошо, — прошептал басист в ответ.       — Не знаю, что ещё тебе предложить. Алкоголя больше нету. Есть только чай или кофе. Хотя кофе варить придётся. Да и на ночь — такое себе. А, ну и водичка простая, — болтал солист всякое, о чём-то слегка волнуясь.       — Бросить всё и спать бы лечь, — прервал поток мыслей Смирницкий.       — И так уж всё брошено почти, — тихо произнёс Глеб, крепче обнимая парня. — Пошли.       Он расстелил кровать, дал Грише что-то рандомное из своей домашней одежды, переоделся сам и ушёл в ванную приводить себя в порядок. Гости и алкоголь — супер, но отменить из-за этого ночные ритуалы — кощунство. Прохладная вода круто освежала пьяный загруженный разум. Если бы всегда он мог находиться в светлом уме... Придёт время, и от спиртного он однажды полностью откажется. В таком охуенном сотрудничестве хотелось как никогда наконец потратить время на избавление от всего, к чему он привык когда-то почти за секунду. Действительно именно хотелось.       — Когда последний раз ты кого-то бросал? — задал актуальный вопрос солист, вернувшись в спальню и садясь рядом с другом. Даже спустя все успешные попытки отвлечься ему всё ещё думалось о сегодняшних резких решениях. Расстаться — расстался, а головой до сих пор находился в глубокой безысходности.       — В юношестве, наверное. Не помню только, кого и как.       — Я бы тоже хотел просто взять забыть и больше никогда не помнить.       Потому что такие воспоминания, если они останутся, продолжат травмировать. Забыть абсолютно каждый момент получится вряд ли, но принять это было необходимо. Принять и жить с этим опытом дальше. Как, вероятно, и сделал в своё время Гриша, в речи и глазах которого Глеб не нашёл ни капли ненависти или сожаления. Невероятно хотелось обладать такой же силой.       — Что-то ещё осталось от неё? — спрашивал о девушке басист.       — Да дохуя. Тут хоть всю квартиру вынеси, воспоминания никуда не деть.       — Со временем появятся новые.       — Станешь первым из них? — он серьёзно посмотрел на собеседника как заинтересованный пёс, склонив голову набок, в ожидании ответа на чуть не риторический вопрос. Но лишь ввёл этим Гришу в некое замешательство. — Пожалуйста, — произнёс Глеб полушёпотом и придвинулся ближе, а затем легко чмокнул басиста в губы.       — Даже без «пожалуйста», — он с аккуратным нажимом ладонью на грудь парня положил его на кровать и подарил более осознанный поцелуй, вклиниваясь меж его согнутых в коленях ног и наваливаясь телом так, чтобы самому удобно оказаться над ним.       Викторов ещё никогда не ощущал себя на столько подконтрольным кому-то. И это отчасти даже нравилось ему, потому что наконец-то появилась возможность быть настоящим с собой и с другим человеком, а ещё наконец-то можно забить на тревогу о том, что сделаешь что-то «не так». Хочется глубоко забыться. Хотя бы сегодня.       Оторвавшись от губ партнёра, Гриша несильно, но с долей напористости взял Глеба за челюсть и повернул его голову влево, открывая для себя чувствительную часть его шеи и водя взглядом по рисункам на ней. Но, вероятно, вкусом все татуировки его тела должны быть слаще, чем на взор, поэтому басист горячо провёл языком по вычерченным мастером чётким линиям, оставляя следом по откровенному поцелую и с удовольствием слушая после каждого такого касания сдержанные полувздохи парня под собой.       К счастью, чуткие участки не ограничивались шеей и ключицами, поэтому Грише по-простому нужно расслабить наконец руку у челюсти солиста, приподняться и разрешить себе возможность снять с него футболку. Все уже сотню раз видели любимого музыканта без верха, даже фанаты со сцены, но сейчас под влиянием особенных обстоятельств и алкоголя тело выглядело точно прекраснее, чем обычно, и упускать это нельзя. У Гриши как никогда возникло желание касаться его мышц, потому что фигура — полный восторг, и по-другому его не передать. Знал бы только сам Глеб, какой он со стороны.       Смирницкий обжёг дыханием рёбра солиста и коротко поцеловал каждое из них, на что тот непроизвольно вздрагивал и выдавал по тихому вздоху, пропуская через пальцы пурпурные локоны, совершенно не зная, куда девать свои руки. Когда на открытом теле больше не осталось места для очередного чувственного отпечатка, Гриша засомневался в том, что его собственные намерения совпадают с желаниями партнёра не смотря на его однозначную реакцию, и, дойдя до низа живота, вновь поднялся к взгляду Глеба, чтобы кое-что всё-таки узнать.       — Что делать-то с тобой? — чуть не серьёзно произнёс он.       — Гриш, я такой пьяный, что похуй, — смотрел солист на парня плавающим взором, но в словах, кажется, был уверен. Этого было достаточно. Для обоих.       — Только не промолчи, если что-то не понравится, — и с принятием его согласия тепло и не торопясь прильнул к губам напротив, а затем вернулся к пленительному обнажённому телу, точно просящему беспрерывных прикосновений.       После лёгкого поцелуя под солнечным сплетением басист спустился ещё ниже и с мыслью поддразнить чмокнул несколько раз через ткань спортивок возбуждённый член, параллельно оглаживая ладонью длину и получая в ответ многозначительный шумный выдох. Мысли сильно путались, чтобы их можно было адекватно выразить в словах, поэтому Викторов был в состоянии выразиться лишь тем, что с тихими полустонами жмурил глаза и несильно сжимал, пропуская сквозь пальцы, цветные пряди, откровенно реагируя на любое касание с ясным намёком, что поторопиться — решение верное.       Гриша так не мог. Он сильно терялся в уверенности, что не покажется навязчивым. Только вот солисту навязчивости и хотелось, так что, не найдя нужных слов, он сам молча взял руку партнёра и, цепляя его пальцы за резинку своих штанов, потянул вниз и вскоре отпустил, видя, что его правильно понимают. Сомнения сейчас вообще неуместны.       Мог ли Глеб хоть на секунду представить, что окажется когда-нибудь перед другим мужчиной полностью раздетым, находясь вот так в собственной постели и не будучи против, чтобы на него жадно и влюблённо при этом смотрели? До сегодня у него даже мысль не мелькала, что ему такое, оказывается, нравится. Особенно с тем, кто так душевно открыт. Он хочет ему отдаться, но больше не из-за того, что пьян. А потому что просто хочет.       Чувствительный орган, что был чутко расцелован и наглажен ещё под одеждой, в свободную накрыли тёплой рукой, и да, без препятствий ощущалось намного круче. Всё ещё не смея торопиться, басист размеренно провёл ладонью по члену снизу вверх и обратно пару раз, точно любуясь каждой говорящей о нетерпеливости реакцией Глеба. Смирницкий мог бы и поддаться, но ему хотелось как можно дольше понаслаждаться чужим телом и ответами, которые оно даёт на прикосновения.       — С тобой умереть, блять, быстрее, чем кончить, — полушёпотом усмехнулся Глеб, намекая, что ни одну неторопливую манипуляцию скорее всего не выдержит, если только не захочет сам.       — А я? — в ответ на басиста смотрели лишь соображающие глаза.       — А ты тоже нихуя не успеешь, если не снимешь с себя ебучую одежду. С хера ли я один раздетый? — а действительно...       Так что, всё ж пришлось помедлить и сделать вынужденную паузу. Не отводя пронизывающего взгляда со слегка растерянного лица напротив, Гриша поднялся и будто это какое-то шоу показательно снял с себя футболку, замечая затем, как взор друга непроизвольно падает на подтянутое разрисованное тело. Солисту хотелось касаться всего, что он сейчас перед собой видел. А чего не видел — оголить и тоже касаться. Впрочем, и сам Гриша не был против ощущать на себе руки парня, которые он ещё недавно брал в свои, только чтобы обработать намеренно нанесённые о жёсткий кирпич раны. Теперь же он берёт чужую ладонь, чтобы провести ею по чёрным выбитым линиям на своём теле. Викторов откровенно доволен. Ему нравится, господи, как ему нравится... Он шагнул взглядом ещё ниже, попутно скользя пальцами к паху через одежду. Не надо быть экстрасенсом, чтобы знать, что партнёр тоже возбуждён, и... разве одному Глебу это терпеть?       — Солнц... — прозвучал лёгкий протест с горячим вздохом.       С долей разочарования руку пришлось убрать, но касаться манящего торса Викторов не прекратил, только вожделенно оглаживал подкаченные мышцы, пока Гриша неспешно снимал с себя остальную одежду.       — Блять, какой же ты красивый, — с упоением произнёс солист, обводя взглядом каждый участок обнажённого перед собой тела парня.       — Не только, — прошептал он, слегка раздвинул ноги партнёра и медленно лёг сверху на разгорячённое тело, целуя мокро шею, параллельно вновь опуская ладонь на чужой член и несильно сжимая на нём пальцы. Глеб судорожно выдохнул, обнимая спину Смирницкого.       Грише ничего не оставалось, как сделать простое вверх-вниз, по длине пачкая орган естественной смазкой, и выслушать короткий требовательный стон. Басист помнит и видит сам, что партнёр долго не вытерпит, так что к нужному темпу пришёл чуть не сразу, заметив, что Глеб, жадно хватая ртом воздух, открыто поддаётся руке. После нескольких размашистых уверенных скольжений по напряжённому члену Викторов, нахмурившись, произнёс громким шёпотом: «Быстрее», слегка царапая чужую спину от несдержанности. И было бы вправду здорово, находясь он тут один.       — Всё-таки не дождёшься? — с таким же сбитым дыханием напомнил о себе Смирницкий.       Глеб реально не готов ждать сейчас, но и дохуя эгоистом себя не считал, поэтому решил, что сам повлияет на расклад.       — Не, это ты лучше поторопись, — обозначил он, опуская руку вниз и крепко обхватывая ладонью влажный твёрдый член партнёра, заставляя того горячо выдохнуть в шею солисту.       — Блять, да я и сам...       — Помолчи, — не желал Викторов слушать сопротивление, и потому лишь с приятным нажимом провёл рукой несколько раз по длине, слушая негромкие сладкие стоны и мешая их со своими.       Глеб и не знал, что в действительности отклик другого мужского тела в целом такой же как у него самого при тех же самых манипуляциях. Без особого труда понимается и сила, и темп, и что вообще человеку действительно нравится то, что с ним делают. С этой мыслью он забил полностью на то, что может ошибиться там, где не нужно. Потому что не ошибётся. Круто знать, что партнёру сейчас приятно так же, как ты это «приятно» доставляешь обычно себе. Так что отчёта он себе и действиям давал мало да ещё с фактом алкоголя в крови, поэтому лишь рвано дышал в унисон и машинально встраивался в темп, чётко улавливая, что Гришу теперь всё-таки ждать не придётся и... господи, какие же упоительные полустоны выдыхал любимый басист. Сука, как заводит...       Глебу сложно держаться ровно, с каждым ёбаным резким движением чужой руки по его члену и с каждым собственным томным вздохом внизу живота становилось жарче.       — Гриш... — слетело сбивчиво с его губ.       — Я здесь, — произнёс тот шёпотом, поднимая голову. — Не отводи глаза, — а солист и не хочет, он готов так и утонуть в этом пьяном взгляде напротив, что его эта мысль намертво захватывает, доводя до пика чувств.       Ещё пару уверенных движений, и Глеба накрывает тёплая волна оргазма, он выдыхает сладкий судорожный стон с тихим «блять», кончая в тёплую ладонь друга. Дыхание до ужаса сбито, мысли спутаны в ноль, а собственные руки дрожат так, что он уже не уверен, что сможет довести партнёра до финиша. Гриша понимает, поэтому обхватывает своей ладонью ладонь солиста, лежащую на члене, вместе с ним делает несколько нужных движений и с глубоким громким вздохом достигает яркого оргазма, кладя затем обессиленно голову ему на плечо и обжигая частым дыханием кожу.       Пространство перестало ощущаться, весь воздух вкусно украден лёгкими, и невыносимо жарко. Ещё пару секунд прийти в себя обоим, прежде чем понять, что они вдвоём только что совершили. Ещё пару секунд...       — Ёбаный пиздец... — шёпотом выразился Викторов, пытаясь плавно восстановить дыхание и ход шестерёнок в голове.       — Всё норм? — решил узнать Гриша, ложась рядом с парнем.       Тот лишь молча дотянулся до упаковки с салфетками, вытер свои руки и то же предложил Грише, всё не выдавая ни эмоций, ни слов.       — Да хуй его знает, — вздохнул он после, смотря в глаза басисту. — Но запомнишься ты хорошо, — он медленно поцеловал его в губы.       — Снова «спасибо»?       — Наверное. С тобой по-другому, не как с девчонкой. Не могу я так себя бросить, — начинал Глеб загоняться.       — Себя не бросай, слышишь? — Гриша нежно пригладил его волосы, стараясь сбавить тревогу. — Давай сначала что-то попробуем решить с твоими привычками. Не передумал же ещё?       — Если вместе, то не передумал.       — А с остальным не заёбывайся, — он снова легко поцеловал разбитую руку солиста.       — Ты-то как не заебался.       — Потому что и мне с тобой хорошо, солнц. Как ни с кем другим.