Тени между нами

      От одних чувств можно скрыться. От других — можно лишь сойти с ума

      Любимым местом Уэнсдей в поместье была оранжерея её матери.       Она представляла собой пристройку со стеклянными стенами и высоким потолком, примыкающую к кабинету Мортиши. Отсюда открывался вид на окрестности: аккуратную каменную дорожку, ведущую от дома к ограде, поле, и сухие деревья вдали, отделяющие участок от пустоши. Эта часть дома всегда напоминала Уэнсдей, что она — часть природы. Из любого уголка оранжереи она могла наблюдать мир за пределами поместья. А если простого созерцания было недостаточно, она могла просто открыть стеклянную дверь и выйти наружу.       Зимой Мортиша почти не покидала эту комнату, превращая её в настоящий оазис. Она повесила тёплое освещение, установила решётки от пола до потолка, чтобы по ним вились розы, расстелила ковры — не столько для тепла, сколько для уюта — и расставила повсюду пугающе изящно подобранные растения и цветы, создавая ощущение маленьких джунглей.       Зона отдыха находилась в глубине комнаты: тёмная плетёная мебель — диван, кушетка и два кресла — с мягкими кремовыми подушками окружала стеклянный столик со свечами. Справа располагался уголок для чтения с лампами и удобным шезлонгом, достаточно широким, чтобы на нём могли разместиться двое. Уэнсдей часто приходила сюда — и не раз засыпала прямо на этом шезлонге: то с книгой в руках, то просто глядя на звёзды сквозь стеклянный потолок. Слева была небольшая обеденная зона с приглушённым светом — на случай, если ночная тьма становилась слишком густой. Старый круглый стеклянный стол с шестью стульями, который Мортиша — в силу трогательной сентиментальности — так и не смогла выбросить, стал центральной деталью этого уголка. Миссис Аддамс часто ужинала здесь — то с гостями, то в одиночестве.       Сегодня Уэнсдей пришла сюда одна, глубокой ночью. Чуть больше часа назад они с Ксавье вернулись из часовни — уставшие и озадаченные. Когда Ксавье наконец уснул, она осторожно выбралась из-под его объятий, будто боясь потревожить сонное спокойствие, и спустилась в оранжерею с найденными сегодня книгами. Ей нужно было побыть одной: внимательно изучить всё, что попалось им на глаза, обдумать происходящее за последние дни и, наконец, решить, что делать дальше.       Устроившись поудобнее на шезлонге и накинув на плечи плед — холод в последнее время перестал приносить привычное удовольствие — Уэнсдей притянула одну книгу, затем вторую и третью. И… ничего. Прошло два часа, прежде чем она поняла, что все три — пустышки, красивые и бесполезные.       Оставалась последняя, четвёртая. Самая тяжёлая — с металлическими застёжками и тёмной обложкой.       Название: «Методы ослабления и разрушения двойных узлов».       В основном там описывались природа связей, симптомы, разновидности и степени их укрепления. Уэнсдей бегло просматривала страницу за страницей, но быстро поняла, что ничего по-настоящему полезного в этих главах нет — только теория, которую она и так знала.       И всё же что-то в этой книге ощущалось иначе — будто она была ближе к истине, чем все предыдущие вместе взятые.       Спустя ещё какое-то время она наконец находит описание нескольких ритуалов.       Ритуал I — «Разделение мотива»       Если два сознания соединены узлом, им надлежит трижды произнести свои истинные мотивы, держа ладони над чашей с водой и солью. Если мотивы чисты и совпадают с природой узла, связь ослабеет. Если ложь или страх сильнее — ритуал не действует.       Слишком простой. Почти бытовой. Странный до абсурда — с коротким описанием и без какой-либо конкретики. И для Уэнсдей — опасно честный.       Дальше.       Ритуал II — «Очищение нитью времени»       Оба должны провести ночь отдельно, в полной тишине, повторяя имя другого до тех пор, пока не исчезнет голос. Утром узел может ослабнуть, если связи мешает не воля, а прошлое. Побочный эффект: временная потеря памяти.       — Кто писал этот бред? — Уэнсдей закатывает глаза и перелистывает страницу.       Ритуал III — «Отзвук крови»       Небольшая капля крови каждого смешивается в серебряной чаше. В смесь добавляется пепел тисовой ветви. Если узел создан насильно — он распадётся. Если узел добровольный — кровь вспыхнет и оставит огненный след. След указывает, кто из двоих является источником связи.       Ритуал выглядит простым, но слишком честным — он раскрывает правду, которую оба могут не пожелать услышать.       Но это можно попробовать. По крайней мере — чтобы понять природу их связи. Потому что, откровенно говоря, они понятия не имеют, как именно она возникла и насколько сильной стала. Конечно, если Уэнсдей сейчас закроет глаза и сосредоточится на образе Ксавье, она, вероятно, ощутит его запах, уловит лёгкое дыхание, почувствует обрывки настроения. Но когда всё это появилось — она сказать не могла. Казалось, что это было с ней всегда.       Именно поэтому ей хотелось понять, что же повлияло на узел: их встреча в десять лет, проклятие семьи Торпов, их история… или вообще нечто постороннее. Уэнсдей опустила взгляд и прочла пометку в конце страницы.       Эффективность любой попытки зависит от природы узла. Некоторые узлы — слишком древние или слишком сильные. В таких случаях любые методы оказываются бесполезны. Не рекомендуется проводить более трёх попыток — связь может усилиться.       — Великолепно, — бурчит она, закатывая глаза и захлопывая книгу. Та с глухим стуком падает к остальным. — Можно считать, ещё одна пустышка.       Надо было взять и книги Ксавье. Вдруг в его подборке окажется что-то толковое.       Уэнсдей глубоко вздыхает и позволяет себе опуститься на спинку шезлонга, закрыв глаза. Усталость, тянущаяся уже много дней, раздражала до боли. Особенно сейчас, когда силы нужны отчаянно — ведь время уходит, и его так мало, чтобы найти выход из их… ситуации.       Это слово выводило её из себя.       Их ситуация. Какая, к чёрту, их ситуация?       Это не ситуация — это катастрофа. И выхода из этого дерьма Уэнсдей не видела. Никто не видел.       Только она могла вляпаться в такое.       Фыркнув, она снова открывает глаза, устремляя взгляд в звёздное небо. Оно было чистым, прозрачным — звёзды будто лежали прямо на ладони. Разглядывать их всегда помогало ей успокоиться и собрать мысли.       Откровенно говоря, Уэнсдей запуталась.       — Не спится?       Перед ней стоял сонный Пагсли — сонный, но явно не спавший.       — Вроде того, — ответила она, наблюдая, как брат подходит ближе и садится на один из шести стульев, тот, что оказался рядом с её шезлонгом.       Только сейчас Уэнсдей заметила, насколько он вырос. И дело было не во внешности. Он изменился внутри — это чувствовалось давно, но сейчас, когда в его глазах лежала усталость и какая-то взрослая тяжесть, она вдруг ясно поняла: перед ней уже не тот запуганный мальчик, которого она привыкла видеть.       Их отношения никогда не были близкими. Не такими, как у него с отцом или матерью. Он всегда тянулся к ней — а она… она отталкивала. И всё же сейчас, когда он посреди ночи пришёл именно к ней…       — Я переживаю за тебя, Уэнсдей, — тихо сказал он, не поднимая взгляда.       От этих слов у неё неприятно кольнуло под рёбрами. Она смотрела на брата и никак не могла понять, в какой момент упустила то, что он вырос. Что он — единственный — действительно переживает за неё.       — Прости меня, Пагсли, — выдавила она, отвернувшись, когда он удивлённо вскинул на неё глаза.       — За что?.. — он явно был растерян.       — За то, что забыла: ты мой брат, а не просто мальчик, над которым можно издеваться.       Его взгляд смягчился. Он слегка наклонил голову.       — Можно я присяду? — он кивнул на место рядом.       Она молча кивнула.       Пагсли аккуратно отодвинул стул, подошёл ближе и опустился рядом на шезлонг. Сел немного неловко, как будто боялся нарушить её пространство.       — Ты моя любимая сестра. Я не держу на тебя обиду, — сказал он спокойно. Она молчала, вслушиваясь в каждое слово. — Я понимаю, что ты была занята своими делами. Мы — разные. Да, мне было обидно, что ты так ко мне относилась. Но теперь я понимаю, почему.       Кажется, впервые в жизни Уэнсдей смотрела на кого-то настолько растерянно. В горле неприятно встал ком, а глаза предательски защипало. Пагсли, заметив это, широко улыбнулся и придвинулся чуть ближе.       В его взгляде сверкнуло тихое, уверенное понимание.       — Ты не знаешь, что сказать, верно? — она кивнула. — Ничего страшного. Даже такие, как ты, иногда остаются без слов.       Они молчали какое-то время, каждый погружённый в свои мысли. В тишине слышался только мягкий треск свечей и еле уловимый ночной ветер снаружи.       — Обещай, что в своих расследованиях ты сделаешь всё, чтобы выжить, — его голос был почти шёпотом, но в глазах читалась искренняя просьба. И страх. И надежда.       Она не могла ответить иначе.       — Обещаю.       Пагсли молчал ещё несколько секунд, будто собираясь с духом. Он нервно потер ладони, бросил короткий взгляд в сторону стеклянной стены, на отражение ночного неба, и снова посмотрел на сестру.       — Можно… кое-что спросить? — осторожно начал он.       Уэнсдей вскинула на него внимательный взгляд.       — Смотря что.       Он чуть поёрзал, будто ему внезапно стало тесно на месте, и тихо спросил:       — Это… связано с Ксавье, да?       Она замерла. Не ожидала, что он скажет его имя так прямо, так уверенно. Хотела было сказать что-то резкое, сухое — как обычно, — но в горле застряло молчание.       — Я не слепой, — продолжил Пагсли, решив, что раз уж начал, то отступать поздно. — Ты нервничаешь. Он тоже. Вы оба ходите как будто на вас висит что-то… тяжелое.       Он замолчал, подбирая слово. Нашёл.       — Опасное.       Уэнсдей чуть отвела взгляд.       — Это… сложно.       — Но он тебя не ранит? — спросил он почти мгновенно, и в голосе впервые прозвучала яркая эмоция — защита.       Она удивлённо моргнула.       — Пагсли…       — Мне нужно знать, — он сжал кулаки. — Я понимаю, вы… связаны чем-то странным, магическим, или как это там называется у вас. Но если он хоть чем-то угрожает тебе…       Он накренился вперёд, и в его лице мелькнуло что-то очень похожее на зрелую ярость. Совсем как у Гомеса, когда он защищал семью.       Она ещё раз удивилась тому, как сильно брат изменился.       — Он не угрожает, — спокойно сказала она. — Никогда не угрожал. И не собирается.       Пагсли внимательно, почти недоверчиво всмотрелся в неё, оценивая каждое движение, каждую тень в её глазах.       — А ты… — он сглотнул, — ты в порядке рядом с ним?       Она неожиданно на долю секунды замолчала. Не потому что не знала ответ — скорее потому, что признавать его вслух было… странно.       — Да, — тихо сказала Уэнсдей. — Иногда… слишком.       Пагсли выдохнул, будто не знал, как именно хотел услышать этот ответ — с облегчением или с тревогой.       Он сдвинулся ближе и положил ладонь ей на руку — осторожно, как будто спрашивая разрешение. Она не отдёрнула руку.       — Просто… будь осторожна, ладно? Даже если он хороший. Даже если ты ему доверяешь. Я не хочу потерять тебя, Уэнсдей.       Она посмотрела на него. Прямо. Без маски. Без вечной холодности.       — Я знаю.       Пагсли слабо улыбнулся.       — Кстати… — он слегка наклонил голову: — А он знает, что ты сбежала от него среди ночи?       У неё чуть приподнялась бровь.       — Я не сбежала.       — Ушла без звука, — уточнил он с невинной улыбкой. — Это называется сбежала.       Она хмыкнула, едва заметно, но этого хватило, чтобы Пагсли удовлетворённо кивнул: наконец-то от неё хоть что-то похожее на нормальную эмоцию.       — Если хочешь… могу уйти, — сказал он. — Но если хочешь поговорить… я здесь.       Уэнсдей подняла взгляд к стеклянному потолку, к тёмному небу, к звёздам — и только потом тихо произнесла:       — Останься.       И Пагсли остался.

🜔 🜔 🜔

      — Где ты была? — тихо закрыть дверь не получилось, и, конечно же, она разбудила Ксавье.       Про себя выругавшись, Уэнсдей медленно разворачивается на пятках. Ксавье сидит, весь растрёпанный и сонный. На щеке и на правом плече видны отпечатки от подушки — слишком чёткие, чтобы не заметить, и чертовски милые.       — В оранжерее, — коротко отвечает она.       Ксавье замечает книги у неё в руках — те самые, что они привезли из часовни. Однако ни слова не спрашивает: лишь дважды кивает и падает обратно на подушку. Уэнсдей едва слышно выдыхает, радуясь, что допроса не будет. Хотя часть её почему-то ожидала его.       Скинув верхнюю одежду, она остаётся в одном белье. Проходя мимо кровати, краем глаза ловит его взгляд — долгий, ленивый, наблюдающий из-под ресниц — и знакомую ухмылку, почти невольную. И тогда делает то, чего обычно не позволяет себе: чуть вильнула бёдрами и подмигнула ему, скрываясь в ванной.       Холодная вода приятно освежала, смывая с кожи липкий налёт усталости и ночных тревог. Уэнсдей намыливала волосы, когда в голову пришла идея — внезапная, но правильная. Навестить бабушку. Если кто и знает о родовых проклятиях, то она. Главное — чтобы мать не узнала. И ещё одно «главное» — сначала бабушку нужно найти. Последние несколько лет та путешествует так много, что кажется почти призраком. Но для Аддамсов это не проблема.       Ворон справится. Ворон всегда справлялся — найдёт любого члена семьи, где бы тот ни прятался.       Через двадцать минут Уэнсдей уже сидела за столом, выводя чёрными чернилами письмо. Ксавье мирно спал рядом, укрывшись одеялом почти до макушки, но часть спины всё равно была видна — как раз та, где начинается татуировка. Уэнсдей заметила её ещё раньше, но сейчас узор будто притягивал взгляд сильнее.       Рваные линии, похожие на старые зажившие шрамы, но в то же время — чёткий рисунок. Он выглядел не просто татуировкой, а чем-то… старинным. И вдруг ей стало по-настоящему любопытно, что это значит.       Письмо мягко падает на стол. Уэнсдей встаёт, босые ноги касаются прохладных досок пола. Она тихо, почти неслышно подходит к кровати.       — Ксав, — шепчет она, осторожно касаясь пальцами линии татуировки.       Она рассматривает её внимательнее. Рисунок напоминает древнюю руническую форму — угловатую, вытянутую, будто вырезанную на камне, а не нанесённую на кожу. Линии неровные, словно в них когда-то действительно были раны, которые потом заполнили тёмным пигментом.       Ксавье переворачивается со спины на живот, сонно просовывая руку под подушку и закидывая одеяло к стене. Теперь перед Уэнсдей открывается вся его спина — тёплая, гладкая, рельефная от мышц — и татуировка, оказавшаяся крупнее, чем она думала. Пальцы сами тянутся коснуться её снова, и на этот раз она не останавливает себя.       — Ты никогда не рассказывал, что значат твои татуировки, — тихо произносит она, почти не ожидая ответа, но почему-то желая услышать его.       Его глаза всё ещё закрыты, но Торп явно не спит. На лице — довольное выражение, похожее на морду кота, который только что слизал половину банки сметаны. Щёки тёплые, ровный цвет лица. Кажется, выспался на славу.       — Ты никогда не спрашивала, — усмехается он, отчётливо дразня её.       Уэнсдей закатывает глаза, хотя уголки губ всё равно предательски дёргаются.       — Хорошо. Что означают твои татуировки? — она делает вид, что спрашивает без особого интереса. Но оба знают: она врёт. Любопытство так и переливается через край.       Неожиданно Ксавье ловит её за руку и тянет к себе. Уэнсдей проваливается спиной к его груди, оказываясь в его объятиях, вместе с ним завернувшись в тёплый кокон из одеяла. У самого уха звучит мягкий, низкий смех — и она чувствует, как на лицо сама собой вылезает улыбка.       — А про какую ты хочешь услышать первой?       — Которая… мм… — она запинается.       И как это вообще описать словами? Она и сама не знает, как правильно назвать это место.       — Понял, — промурлыкал Ксавье ей в ухо. — Ничего особенного, просто дом из мультфильма.       Что?       Она резко разворачивается в его руках, почти сталкиваясь носом с его носом.       — Из мультфильма? Серьезно?!       Ксавье тихо засмеялся, уткнувшись лбом ей в плечо — реакция Уэнсдей, очевидно, сделала его утро.       Через минуту он отстранился, чуть сдвинул одеяло и приспустил штаны, оголяя татуировку.       — Ты смотрела «Дом-монстр»? — он смотрит на рисунок почти с нежностью.       Она отрицательно качает головой.       — Да ладно?! — искренне возмутился он. — Как так?! Это же лучший мультфильм! Я его просто обожаю.       Уэнсдей задумалась, насколько нужно любить мультфильм, чтобы набить себе его «дом» на теле. И тут же осознала: в этом весь Ксавье Торп — странный, искренний и невероятно прямой.       — Видимо, придётся посмотреть, чтобы понять, чем он тебя так зацепил, — она улыбается шире, чем планировала.       — Отлично. Сделаем это при первой же свободной минуте, — он снова притянул её к себе и запустил пальцы в распущенные волосы.       — А вторая?       И вот тут он замолкает. Резко. Словно кто-то нажал на паузу — он даже дышать перестаёт.       Уэнсдей нахмурилась и отстранилась чуть сильнее.       — Ксавье?       Тот шумно выдыхает ей в волосы.       — Блядь, — тихо пробормотал он. Речь определённо идёт о чём-то важном. Её не радует такая реакция. — Это руна «хранителя крови». Я набил её два года назад, когда узнал о родовом проклятии. Тогда я ещё не знал, что окажусь связан именно с тобой.       Её губы складываются в круглую «О».       Ксавье продолжает, глядя куда-то мимо неё, будто вспоминая момент:       — Говорят, руна «ложится» только тем, кто связан с родом кровью и долгом. Лично я считаю это полной ерундой — в конце концов, это просто татуировка. Но теория… интересная. — На губах появляется знакомая усмешка. — Сейчас всё это звучит странновато, учитывая обстоятельства.       — О да, это чертовски странно, Торп, — фыркает Уэнсдей, смотря на него так, словно видит впервые. — Но… мне это нравится.       В его глазах загорается искренний, почти детский блеск.       — Правда?       Она не отвечает словами. Вместо этого наклоняется и касается его губ своими.       Он сразу тает, расслабляется, притягивает её ближе. Воздух становится меньше, мир — тише, а голова кружится всё сильнее.       И Уэнсдей не возражает ни секунды.       Его большие руки скользят по её телу, цепляясь за прохладную кожу. С каждым движением он углубляет поцелуй, хотя прекрасно знает, что порез на её щеке почти полностью зажил. Но всё равно действует осторожно, мягко — так, что от его заботы сводит с ума.       Уэнсдей буквально тает в его руках, позволяя себе расслабиться и отдаться моменту полностью.       — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть такой, — выдыхает Ксавье между поцелуями, а затем переключается на её шею, оставляя на коже тёплые, неторопливые поцелуи.       Уэнсдей не отвечает — не в её стиле. И Ксавье это знает. Он мог бы залезть в её мысли и узнать всё сам, но не делает этого. Не переступает её границы. Уважение — редкость, и именно это, возможно, сводит её с ума сильнее всего.       Его руки медленно скользят вниз, на талию, притягивая её ещё ближе. Он снова касается её губ — лёгко, почти игриво — и отстраняется. Смотрит прямо в глаза. Зрачки потемнели, взгляд стал мягким и слегка пьяным от эмоций. Ей нравится этот взгляд. Нравится, что таким он становится только с ней.       — Пойдём-ка обработаем твою щёку… и позавтракаем, — произносит он, голос чуть хрипнет.       Он подхватывает её, придерживая одной рукой, второй отталкиваясь от кровати. Почти играючи, одним движением выпрямляется и буквально выносит её из постели. Затем легко закидывает Уэнсдей себе на плечо — будто она ничего не весит — и направляется в ванную.       Уэнсдей улыбается, не пытаясь сопротивляться.       В этот момент ей просто хорошо. Настолько хорошо, что она даже позволяет себе это признать.

🜔 🜔 🜔

      Обработав раны Уэнсдей и убедившись, что они заживают отлично, они спустились вниз, в столовую. Остального семейства Аддамсов нигде не было — кажется, все уехали в гости к старым друзьям, решив не беспокоить старших детей. Ксавье от этого заметно расслабился: тишина и отсутствие взглядов на каждом шагу действовали на него успокаивающе.       Торп приготовил для них двоих вкусный кофе с клубничным сиропом и вскоре присоединился к Уэнсдей в гостиной, на том самом мягком диване, где ещё недавно беседовал с Мортишей.       Уэнсдей, не отрывая взгляда от листка, машинально приняла кружку. Ксавье сделал пару глотков и спросил:       — Что читаешь?       Она наконец подняла глаза и протянула ему слегка пожелтевшую бумагу.       — Письмо для бабушки. Хочу узнать, что ей известно о родовом проклятии.       Ксавье приподнял брови и развернул письмо.       «Здравствуй, бабушка. Надеюсь, у тебя всё ужасно, и чувствуешь ты себя не лучше, чем выглядишь. Я пишу, чтобы узнать, когда и где мы можем встретиться? Возможно ли это вообще? Если нет — расскажи мне всё, что знаешь о родовых проклятиях, связанных с любовной связью.

С наихудшими пожеланиями, твоя внучка У.»

      Ксавье аккуратно сложил лист и вернул ей.       — Миленько, ничего не скажешь, — хмыкнул он.       Уэнсдей лишь пожала плечами, будто написала самое обычное, вежливое письмо.       — Какие у нас планы на сегодня? — Ксавье откинулся в кресле, смотря на неё из-под ресниц.       Она сделала небольшой глоток кофе. Торп внимательно следил за её выражением лица, раздумывая, понравилось ли. Он очень старался.       Её губы чуть приподнимаются, язык быстро скользит по нижней губе, смывая сладость сиропа — и Ксавье ловит себя на том, что засмотрелся.       — Это… неплохо, — наконец произносит она.       Улыбка расползается по его лицу, яркая, довольная. Он даже закрывает глаза на секунду, позволяя себе насладиться этим маленьким признанием. Её кружка мягко стукает о столик.       — А планы такие, — начинает Уэнсдей, будто продолжает давно продуманный список: — Сейчас ты звонишь Энид и просишь её приехать к нам, прихватив Аякса. А потом мы все вместе спускаемся в подземелье и пытаемся избавиться от нашего узла методами, которые я вычитала в книгах, пока ты спал.       Быстро, чётко, уверенно.       Иногда он поражается тому, насколько она… точна. И насколько он сам это любит.       Не говоря ни слова, он достаёт телефон из кармана. Открывает мессенджер, проверяет, когда Аякс был в сети. Час назад. Отлично. Палец почти касается кнопки вызова, но взгляд случайно опускается чуть ниже — и замирает.       Несколько пропущенных вызовов от отца. Много. Слишком много.       Что-то неприятно ёкает в груди.       Он всё ещё смотрит на экран, на имя «Отец», появляющееся в списке раз за разом, даже не замечая, что Уэнсдей напротив него застыла, наблюдая за его реакцией. Её взгляд напряжённый, внимательный.       «Напиши ему, Ксав. Так будет лучше для всех.»       Она ничего не произносит вслух — только посылает мысль. Тихо, без давления. И он благодарен ей за это больше, чем мог бы сказать.       Он делает глубокий вдох и печатает:       «Здравствуй, отец. Со мной всё в порядке. Мы встретимся, как только я сделаю то, что должен был сделать давно.»

14:37.

      Уэнсдей, видимо, понимает, что ему нужно немного пространства. Она забирает кружку с кофе, встаёт и выходит, чтобы отдать письмо ворону. Делает это так тихо, будто боится нарушить хрупкое состояние, в котором оказался Ксавье.       Он остаётся сидеть, уставившись в одну точку, всё ещё держa телефон в руках. Голова — пустая, как выжженная. Ни мысли, ни ощущения времени. Просто гул, тишина, и какое-то непонятное давление где-то под рёбрами.       Проходит минут семь, прежде чем телефон тихо вибрирует. Он знает, кто это. И всё равно боится посмотреть.       Но всё же открывает сообщение.       Нечто горячее встаёт в горле.       «Привет, сын. Я знаю, где ты и с кем. Я надеюсь, что с тобой всё действительно в порядке. Я волнуюсь. Прошу, позвони мне.»

14:45.

      Ксавье сглатывает ком, на секунду закрывает глаза, будто пытаясь выгнать дрожь от одной только короткой фразы «я волнуюсь». Затем выдыхает, выходит из мессенджера, открывает контакты и набирает того, кто точно даст ему передышку.       Гудок. Ещё один.       — Здорово, слушаю, — голос Аякса звучит бодро, почти воинственно. Он всегда такой, когда друг ему нужен.       У Ксавье непроизвольно появляется улыбка. Он делает глоток кофе, прежде чем сказать:       — Хватай Энид и виски. Мы с Уэнс вас ждём.       На том конце раздаётся короткое «О-о да», и Ксавье впервые за последние десять минут дышит свободнее.

🜔 🜔 🜔

      Спустя два часа Аякс действительно появляется на пороге дома — с бутылкой виски в руке, а рядом с ним сияющая Энид. Уэнсдей лишь бросает на них оценивающий взгляд, качает головой и проходит в гостиную.       — Привет, братан, — улыбается во все зубы Ксавье, притягивая друга в короткое объятие.       — Тут миленько, — смеётся Петрополус, чуть отстраняясь.       Энид фыркает и закатывает глаза, услышав реплику бывшего парня.       — Кажется, у него прекрасное настроение, — усмехается Торп, подходя к девушке и заключая её в объятия.       — Не то слово. Он успел вывести меня из себя, пока мы ехали к вам, — возмущается Синклер, отходя в сторону и направляясь следом в гостиную.       Спустя двадцать минут они уже в подземелье поместья. Здесь совсем не так мрачно, как в катакомбах Невермора: мягкий свет, ровные стены, по ним не ползёт плесень, и с потолка ничего подозрительного не капает. Вполне уютно — насколько это возможно для подземелий.       Уэнсдей собрала всё необходимое для ритуалов и, разумеется, заставила Ксавье тащить найденные в часовне книги.       Через пару минут они поворачивают за угол и останавливаются у тяжёлой железной двери. Ксавье сразу понимает, куда их привела Уэнсдей. Поэтому, когда она достаёт из кармана ключи и начинает отпира­ть замок, он даже не удивляется — лишь помогает распахнуть увесистую дверь и придерживает её, пропуская всех внутрь.       Их встречает личный «кабинет» Аддамс. Хотя на деле место больше напоминает лабораторию, совмещённую с пыточной: холодный камень, металлические столы, инструменты, часть которых лучше не рассматривать слишком пристально.       Торп ставит книги на каменный стол, вырастающий прямо из стены, а Уэнсдей выкладывает рядом собранные для ритуала вещи.       — Итак, а в чём, собственно, заключается наша роль во всём этом? — спрашивает Энид, опускаясь на кожаный диван у дальней стены.       Аякс тем временем роется на полке, находит два стакана, подходит к Ксавье, открывает бутылку и наполняет их наполовину. Один берёт себе, на второй кивает другу. Они чокаются и делают по несколько глотков. После этого Петрополус проходит дальше и садится рядом с бывшей девушкой, бросая на неё странный, внимательный взгляд.       Ксавье замечает, что на Энид капроновые колготки и кожаные шорты — и, кажется, теперь понимает, почему Аякс так оценивающе посмотрел на её ноги.       Ну что ж. Не его дело. Ксавье отводит взгляд от странного поведения Аякса и смотрит на свою девушку.       Уэнсдей стоит рядом, облокотившись бедром о каменный стол, и что-то внимательно вычитывает в толстой книге. Строчки отражаются в её глазах холодным блеском.       — Какой первый ритуал? — шепчет он ей на ухо, и почти мгновенно замечает, как по её шее пробегает мелкая дрожь.       — Разрыв Противоположностями, это единственный нормальный из всех, что я нашла, — негромко отвечает она.       Он опускает ладонь ей на поясницу, большим пальцем описывая ленивые круги по оголённой коже.       Ксавье уверен: она сейчас проклинает тот факт, что надела этот топ. Чертовски красивый топ.       Он оставляет короткий поцелуй под её ухом и отступает на шаг, собираясь спросить о смысле ритуала. Но Аякс его опережает.       — Мне ведь не показалось, да? — голос Петрополуса звучит резче обычного. Энид рядом выглядит не менее ошарашенной.       Ксавье хмыкает и пожимает плечами. Уэнсдей предпочитает промолчать, хотя внутри него отзывается лёгкая волна чужого смущения — её смущения.       — Принцип первого ритуала такой: противоположные эмоции — сильный страх одного, сильная любовь другого — должны столкнуться одновременно, — произносит Уэнсдей ровно, будто читает лекцию.       О как.       — И кто из вас кто? — с насмешкой спрашивает Энид, скрестив руки.       — Кажется, и так всё понятно, — тут же бросает Аякс, выразительно посмотрев на неё. В голосе — насмешка, почти злость.       Синклер медленно склоняет голову, глядя на него исподлобья.       — Ты приехал сюда напиться? Сейчас? Серьёзно?       Ксавье и Уэнсдей синхронно оборачиваются к ним. Наблюдают молча: как за сценой, которую уже не остановить.       — А что, это запрещено? — Аякс хмурится и наклоняется вперёд, будто бросая вызов.       — Запрещено? — Энид вспыхивает моментально. — Мы приехали сюда помочь им! Здесь важные ритуалы, а ты ведёшь себя так, будто пришёл на вечеринку! Конечно, я против, Петрополус! Или ты, как обычно, думаешь только о себе?       Аякс фыркает и откидывается назад, выставляя показное равнодушие.       — Слышишь, Аддамс? — обращается он через плечо к Уэнсдей.       — Да?.. — она поднимает бровь, не отрывая взгляд от книги, но голос звучит внимательнее, чем кажется.       — Я мешаю этим?       — Откровенно говоря, нет, — спокойно отвечает она, равнодушно пожимая плечами. — Ты здесь просто для поддержки Ксавье. Ему было бы неудобно быть одному среди девушек.       Аякс довольно усмехается, словно получил официальное разрешение продолжать быть бесполезным.       Энид же смотрит на него так, будто готова сверлить взглядом дыру в стене за его спиной.       — Прекрасно. Просто замечательно, — бормочет она сквозь зубы, отводя взгляд, чтобы не сказать лишнего.       Напряжение между ними почти ощутимо — как статическое электричество перед грозой.       Ксавье переглядывается с Уэнсдей, всё ещё не до конца понимая, что именно между Энид и Аяксом только что произошло.       «Что это было?»       «Она просто бесится, что он не страдает по ней.»       «А мне кажется, как раз страдает.»       «Я того же мнения. Но Синклер уверена, что если человеку плохо, он должен реветь в подушку так же, как это делает она.»       Ксавье едва заметно усмехается, бросая взгляд на двух бывших влюблённых, которые сейчас больше напоминают кошку и собаку, чем людей, когда-то безумно тянувшихся друг к другу. Чокнутые.       — Что там дальше? — спрашивает он вслух, чтобы отвлечь их обоих от бурлящих эмоций.       — Я сама, — сухо отвечает Уэнсдей.       Она достаёт мешочек с чёрной солью. Её рука движется ровно, почти идеально — но слишком быстро. Спешка, которой Уэнсдей себе обычно не позволяет.       Ксавье замечает это первым.       — Ты нервничаешь, — тихо произносит он так, чтобы услышала только она.       Уэнсдей замирает на мгновение.       — Это… часть ритуала, — отвечает она, не поднимая на него глаз.       Чёрная соль ложится в точный круг. Но Уэнсдей трижды поправляет линию — слишком часто для неё. Будто боится ошибиться. Она — которая никогда не ошибается.       Она достаёт две свечи. Но теперь они меняют места: синяя свеча, символ страха, встаёт перед Уэнсдей; янтарная, символ любви, — перед Ксавье.       Он хмурится:       — Почему моя свеча выглядит… теплее?       — Потому что тепло — твой инструмент, — холодно отвечает Уэнсдей. — А мой — холод.       Она зажигает синюю свечу. Пламя дрожит тонко, будто реагирует не на воздух, а на что-то внутри неё.       Ксавье зажигает свою легко. Огненная полоска на янтаре поднимается ровно, уверенно — как его чувство к ней.       Уэнсдей выключает свет.       Подземная комната тонет в густом мраке. Живыми остаются лишь два вспыхивающих огонька.       Синий холод подчеркивает резкую тень на её лице. И впервые Ксавье ловит себя на мысли: она выглядит иначе. Хрупко. Словно этот ритуал ведёт её не к силе, а к боли, к чему-то, чего она не готова признать.       Она открывает фолиант на нужной странице и проводит пальцем по строке:       «timor — amor.»       Пальцы цепляют край страницы слишком сильно — почти болезненно.       — Когда мы начнём, ты должен чувствовать любовь, — произносит Уэнсдей ровным голосом, но взгляд в этот раз уходит в сторону. — Настоящую. Сильную.       Ксавье слегка усмехается.       — С этим проблем нет.       Она делает вид, что не слышит. Или делает вид, что ей всё равно.       — А я… — она задерживает дыхание, — должна вызвать страх.       Он делает шаг к ней. Она делает шаг назад — микроскопический, но неизбежный. И этого хватает, чтобы он понял: страх уже здесь. Он снова касается её стен. И он это ненавидит.       — Уэнс… чего ты боишься? — мягко спрашивает он.       Она смотрит в синюю свечу, будто пытается утонуть в её пламени.       — Ошибки.       — В ритуале? — осторожно уточняет он.       Небольшая пауза.       — В выборе, — едва слышно.       Это звучит так тихо, будто слова сами боятся выйти наружу.       Уэнсдей встаёт по одну сторону круга — к синей свече. Стоит неподвижно, но глаза чуть шире обычного. Она не мигает. Не дышит.       Ксавье занимает место напротив — к янтарю.       Между ними натягивается нить. Струна. Готовая либо зазвучать, либо оборваться в тишину.       Уэнсдей делает глубокий вдох — слишком глубокий. Как человек, который готовится шагнуть в ледяную воду.       Она боится. Он чувствует это.И это странно. И страшно. И почему-то правильно.       — Когда скажу «сейчас», — её голос становится твёрдым, как будто только что выкован, — ты говоришь amor. А я — timor. Одновременно.       Ксавье кивает, не отводя от неё взгляда ни на секунду.       Уэнсдей не смотрит на него вовсе. Возможно — боится увидеть себя в его глазах. Или то, что он увидит в ней.       Синяя свеча снова дрожит.       — Готов? — спрашивает она.       Но в её голосе нет приказа. Есть просьба. Тихая. Пугающая.       Он кивает.

🜔 🜔 🜔

      Подземная комната погружена в плотный полумрак. Тени от свечей двигаются по стенам, будто внимательно наблюдают за каждым жестом. На полу — ровный чёрный круг из соли. Внутри него воздух дрожит, словно готов принять на себя магию двух противоположных сил.       Уэнсдей стоит на своей стороне круга. Кончики пальцев холодеют, кожа покрывается мурашками, дыхание становится коротким и слишком частым. Страх поднимается в груди густой, липкий — как холодная ртуть. Она ненавидит страх. Ненавидит слабость. Но сегодня слабость — часть ритуала. Сегодня страх нужен.       На другой стороне стоит Ксавье. Его глаза мягкие — слишком мягкие для этого мрака. Взгляд тёплый, полный такой уверенной, прямой любви, что от одного этого чувства сжимается горло. Он не скрывает её. Не отворачивается. Любовь — его сила.       Чуть сбоку, на старом диване, притихли Энид и Аякс. Странно — впервые за весь вечер они едины в эмоции. Настороженности.       Энид нервно теребит край рукава, зубами прикусывает губу. Аякс держит стакан виски, но впервые за весь вечер не пьёт. Его пальцы так сильно сжали стекло, что побелели костяшки.       — Если что-то пойдёт не так… — шепчет Энид, — мы врываемся. Да?       — Да, — так же тихо отвечает Аякс. — Но лучше бы не пришлось.       Он говорит уверенно, но в глазах мелькает тревога, которую он не успевает спрятать. Они смотрят на Уэнсдей и Ксавье, не отводя взгляда.       Два огня, две силы. Страх и любовь. Их задача — пересечься в одной точке.       Ксавье чуть улыбается — едва заметно, так мягко, что это почти не улыбка, а просто уверенность, что он рядом.       — Готова? — спрашивает он тихо.       — Нет, — честно отвечает Уэнсдей. — Но начинаем.       Энид тихо всхлипывает и закрывает рот ладонями. Аякс замирает, как статуя, но плечи у него напряжены до каменного.       Они поднимают руки, держа их над кругом. Не касаясь.       Голос Уэнсдей дрожит — впервые за долгое время. Слово выходит не из горла, а из глубины груди, где страх уже расправил свои ледяные крылья.       — Timor… — шепчет она.       Страх вырывается наружу. Сердце бьётся слишком быстро, пальцы леденеют, кожа бледнеет. Внутри поднимается волна, такая сильная, что хочется сделать шаг назад. Но она не делает. Стоит.       Ксавье видит это — и его взгляд становится ещё мягче, ещё теплее.       Он делает маленький шаг ближе к кругу. Не переступая. Словно говорит: я здесь.       И произносит:       — Amor.       Слово звучит уверенно, спокойно, даже нежно. Тепло от него разливается по воздуху, словно луч света прорезает ночь.       Круг соли вспыхивает слабым белым пламенем. Воздух дрожит — как натянутая струна.       Страх внутри Уэнсдей становится почти физическим. Тяжёлым. Давящим. Сдавливающим дыхание. Она едва удерживает контроль.       Ксавье напротив будто сияет. Его любовь — мягкий, ровный жар, который расходится по комнате, как дыхание тепла.       Две силы сталкиваются в центре круга. Страх — ледяной шквал. Любовь — тёплый свет.       Когда они соприкасаются, раздаётся глухой треск — будто что-то ломается очень глубоко в камне. Пол вибрирует под ногами.       Энид вскакивает — но Аякс резко хватает её за запястье.       — Подожди! Не вмешивайся! — шепчет он через зубы.       Круг вспыхивает ярче, белый свет становится почти ослепительным. Воздух пахнет озоном, солью и чем-то древним, зловещим и священным одновременно.       Уэнсдей сгибается, сжимая кулаки. Страх внутри неё рвётся наружу, как зверь, которого слишком долго держали в клетке.       — Timor…! — почти выкрикивает она.       Ксавье отвечает сразу — твёрдо, громче, уверенно:       — Amor!       Они смотрят друг на друга. Их взгляды сталкиваются так же, как магия.       И в этот момент в пространстве что-то трескается. Не звук — чувство.       Как будто тонкая нить между ними — связующая, важная, хрупкая — взяла и лопнула.       Энид вцепилась в руку Аякса обеими руками. Аякс выронил стакан — и даже не заметил.       Только смотрит в центр круга. И понимает: что-то пошло не так.       Тишина. Плотная. Мёртвая.       Уэнсдей отступает на шаг — и едва не падает. Ксавье успевает подхватить её за локоть, притягивая ближе.       — Ты в порядке? — шепчет он, горячим, тревожным дыханием касаясь её виска.       Она выдыхает, голос дрожит:       — Узел… треснул.       Энид взвизгивает — уже не пытаясь держать себя в руках. Аякс шумно выдыхает, будто впервые за вечер разрешил лёгким работать.       Ксавье улыбается — мягко, искренне, по-своему обезоруживающе.       — Значит… это сработало?       — На двадцать процентов, — бурчит Уэнсдей, ещё не восстановив равновесия. — Мы попали ровно в эти двадцать.       Он тихо смеётся — облегчённо, почти по-детски. И тянется обнять её так крепко, будто боится снова потерять.       Сначала — тишина. Но уже другая.       Густая, давящая, как вязкая смола, застилающая комнату. Пламя свечей не гаснет, но вытягивается в тонкие серебристые иглы — тревожный знак, который Уэнсдей замечает боковым зрением, однако уже не в состоянии реагировать.       Ксавье открывает рот, пытаясь вернуть лёгкость:       — По идее… сейчас должно отпустить…       Но договорить он не успевает.       Удар. Не вовне — внутрь.       Уэнсдей резко складывает пополам, будто кто-то со всей силы ударил в солнечное сплетение. Ледяная дрожь проходит по позвоночнику, сердце на мгновение замирает, превращаясь в тяжёлую пустоту. Из её горла вырывается короткий, хриплый, почти беззвучный вскрик.       В ту же секунду Ксавье отшатывается, хватаясь за край стола, чтобы не рухнуть. Лицо стремительно бледнеет, взгляд пустеет на долю мгновения — а потом в его зрачках вспыхивает не собственный ужас.       А её.       Они чувствуют друг друга. Слишком сильно.       Уэнсдей снова всхлипывает, но не от боли в груди. Она чувствует любовь.       Не мягкую, не тёплую, а неистовую, обжигающую, как раскалённое железо, проведённое по внутренностям. Любовь Ксавье обрушивается на неё волной жара — такой мощной, что становится трудно дышать.       — Нет… — выдыхает она, хватаясь за грудь. — Это… слишком…       Ксавье, наоборот, ощущает, как по ребрам проходит ледяная волна. Её страх — резкий, скребущий, хищный, будто когти вцепились изнутри. Он силится выпрямиться:       — Уэнсдей… ты правда так боишься?..       — Это не твои чувства, — процедила она, с трудом фокусируя взгляд. — Это рикошет. Это связь. Она…       Связь не разорвалась. Она проросла глубже.       Свечи вспыхивают разом — ярким белым светом, а затем гаснут, будто кто-то стёр их существование одним движением.       Воздух наполняется запахом озона, старой бумаги и пыли. Пол под ногами едва ощутимо дрожит.       Энид вскакивает первой:       — Ох ты ж… ЧТО происходит?!       — Они же не должны… ну… светиться?! — выкрикивает Аякс, голос сорван.       И правда — от Уэнсдей и Ксавье идёт почти невидимое сияние, словно воздух вокруг них дрожит и переливается.       Уэнсдей медленно распрямляется — и тут же замирает. Потому что вместе с этим движением через неё проходит новая волна. Тёплая. Нежная. Почти ласковая.       Его эмоции. Слишком близко. Слишком ясно.       И в ту же секунду Ксавье захватывает её эмоциональный хаос — страх, злость, напряжение, стыд, попытку удержать себя в руках и одновременно желание убежать. Всё это накатывает так ярко, что у него темнеет по краям зрения.       Их обоих накрывает одно и то же понимание.       — Связь… — выдыхает Ксавье, глядя на её дрожащие пальцы. — Она не просто осталась.       Уэнсдей кивает — медленно, мрачно:       — Она усилилась. В разы.       Энид почти подлетела к ним, наклонившись так, будто пыталась рассмотреть каждую черточку их лиц.       — Может, вам сесть? Или воды?.. Или нужен встречный ритуал? Я вообще не понимаю, как это всё работает, но вы выглядите так, будто сейчас просто рухнете!       Аякс подошёл осторожно, подставляя руку Ксавье, который держался на ногах только благодаря силе воли.       — Чувак, давай без фейсплантов, ладно? Может… позвать кого-то взрослого?       Уэнсдей подняла ладонь, останавливая обоих.       — Не подходите. Пока рано, — её голос дрожал едва заметно, но был твёрд. — Мы не знаем, как физическая близость может повлиять. Возможно… станет хуже.       Ксавье поднял взгляд на друзей и слегка покачал головой — мол, держится.       Уэнсдей провела ладонью по лицу, стирая пот. Дышала она тяжело, будто после долгого бега. Её взгляд упал на круг из пепла — тот самый, который должен был символизировать разрыв узла.       Но пепел лежал неровно. Он складывался в символ.       Очень древний. Очень недобрый.       — Это неудачный исход, — тихо сказала она. — Мы попали ровно в него.       Ксавье медленно подошёл ближе — и тут же почувствовал, как её страх ударил в него второй раз. Сильнее, чем раньше. Он поморщился, будто получил по ребрам, но не отошёл.       — Мы справимся, — сказал он мягко, но уверенно.       И она почувствовала его надежду. Та самая эмоция, от которой её всегда тошнило. И одновременно — то единственное, за что ей хотелось бы уцепиться.       — Они… связаны ещё сильнее, да? — прошептала Энид, вцепляясь в рукав Аякса.       — Ага.       — И это опасно?       — Очень.       И в этот момент свечи за их спинами — совершенно без причины — вспыхнули снова.       Как будто ритуал ещё не завершён. Как будто теперь кто-то другой держит нити.       Пламя взвилось резко, болезненно ярко, и воздух будто дернуло, как ткань. Уэнсдей и Ксавье одновременно дёрнулись — не от света, а от нового всплеска эмоций, который ударил по обоим.       Её страх. Его любовь. Опять. Сильнее прежнего.       Это было уже не ощущение — почти телесная боль.       Энид первая нарушила тишину:       — Так, мне это не нравится, — прошептала она, пряча дрожащие руки за спину. — Свечи сами не зажигаются. Даже у Уэнсдей.       Аякс сделал шаг вперёд, но замер — увидев, как Ксавье едва удерживается.       — Эй, полегче… Ты как?       Ксавье попытался что-то сказать, но в этот момент Уэнсдей накрыла новая волна эмоций — такая яркая, что её невозможно было сдержать. И он почувствовал её вместе с ней — будто удар тока пронзил позвоночник.       Он резко втянул воздух. Уэнсдей обернулась к нему — глаза тёмные, расширенные, хищные, будто у существа, которое загнали в угол.       — Не подходи ближе, — процедила она. — Всё усиливается, когда ты… рядом.       Он кивнул, но стойко не отходил. И она почувствовала его упрямство. Дурацкое, упорное, саморазрушительное.       Теперь это ощущалось буквально.       Лишь когда пол под ногами дрогнул, Ксавье сделал шаг назад.       Комната на секунду будто провалилась в глубину — стены сдвинулись, потолок чуть накренился. Это не была иллюзия.       Это была связь.       Энид вскрикнула и схватила Аякса за руку:       — Ты это тоже видел?!       — Да. И мне это вообще не нравится, — пробормотал он, крепче обнимая её за плечи.       Но настоящий кошмар только начинался.

🜔 🜔 🜔

      Энид прижала ладони к лицу, пальцы дрожали.       — Это уже не просто связь… — её голос сорвался. — Они чувствуют абсолютно всё. И это усиливается. И… и…       — И они сейчас сломают друг друга, — хрипло закончил Аякс, бледнея. — Если это не остановить.       Энид резко обернулась, её взгляд метался по комнате, будто она отчаянно искала хоть что-то, что можно сделать.       — Может… заморозить круг? Погасить свечи? Сбить ритуал? Я могу попробовать…       — НЕ ТРОГАЙ! — выкрикнули Уэнсдей и Ксавье в один голос, так резко, что воздух вокруг них содрогнулся.       И в следующую секунду их эмоции столкнулись снова — как вспышка, как удар невидимой волны. Пламя свечей вытянулось, ударило в потолок, расплескалось светом — и резко схлопнулось обратно, будто ничего и не было.       Энид от страха отступила назад. Аякс обнял её, прикрывая своим телом.       Уэнсдей подняла голову. Дыхание — рваное, как после холодной воды. Пальцы дрожат.       — Связь не просто усилилась… — прошептала она. — Она стабилизировалась. Закрепилась. Окончательно.       Ксавье сглотнул, голос стал низким и почти чужим:       — Это уже не узел. Это… слияние.       Энид побледнела так, будто её ударили заклинанием.       — То есть… оно теперь навсегда?..       Уэнсдей закрыла глаза — и в эту секунду Ксавье почувствовал её мысль. Не эмоцию. Мысль.       Паника. Страх. Отвращение к собственной уязвимости. Желание вырваться, исчезнуть, оборвать всё к чёрту.       И глубоко под этим — почти невидимая искра. Тонкая, хрупкая. Нежность, которую она не позволяла себе признать даже самой себе.       Он резко поднял на неё взгляд.       И она поняла, что он это прочитал.       Это было хуже любого страха.       — Чёрт, — сорвалось у неё. Она отступила, будто от живого огня. — Теперь ещё и мысли…       Ксавье сжал кулаки так, что побелели костяшки.       — Мы не можем так оставить. Должен быть способ остановить—       — Мы уже внутри этого, — перебила она. Голос холодный, но дрожит. — Этого не развязать. Не сейчас. Не вообще.       Пол под ногами снова содрогнулся — сильнее, чем раньше. Свечи погасли одновременно, без вспышки. Комната провалилась в темноту.       Энид, уже почти шёпотом:       — Это всё… правда… закончилось?..       Уэнсдей медленно наклонилась к кругу. К пеплу. К знаку, который там оставила невидимая сила.       Он изменился. Развернулся. Раскрылся.       Не трещина. Не обрыв. А цветение — как будто что-то только проснулось.       — Нет… — выдохнула она. — Это не конец.       Ксавье почувствовал её мысль ещё до того, как слова сорвались с её губ.       И впервые за весь вечер — настоящий, холодный, животный страх ударил ему под рёбра.       Энид и Аякс переглянулись.       Поняли.       И никто не решился сделать ни шага.

🜔 🜔 🜔

      После ритуала в подземелье поместья Аддамсов воздух стал тяжёлым, почти вязким — будто стены впитали магию и теперь медленно выдыхали её обратно.       Уэнсдей и Ксавье едва стояли на ногах. Не от боли — от пустоты. Ритуал будто выжал их досуха: силы, воздух, ощущение собственного тела исчезли, оставив только дрожь.       Ксавье попытался сделать шаг сам, но колени снова подломились. Уэнсдей резко вдохнула — его слабость отзывалась в ней так же чётко, как собственная. Им не нужно было касаться друг друга — связь тянула, дёргала, ломала равновесие.       Аякс подхватил Ксавье под руку, закидывая его ладонь себе на плечо.       — Ну давай, брат, — пробормотал он, пытаясь скрыть под шуткой панику. — Не вздумай умереть у меня на полу. Объяснять Мортише это я точно не стану.       Ксавье попытался усмехнуться, но губы дрогнули только от слабого, прерывистого дыхания.       Энид подошла к Уэнсдей осторожно — будто та была хрупким стеклом, которое может треснуть от любого движения.       — Дай… я помогу. Ты сама не дойдёшь.       — Дойду, — упрямо прошептала Уэнсдей, но шаг всё равно сделала только благодаря тому, что Энид держала её под локоть.       Они поднимались из подземелья медленно. Чересчур медленно.       Каждая ступень казалась слишком высокой. Каждый шаг отзывался в их связанной аурной нити глухим тянущим эхо.       Когда Ксавье шатался, Уэнсдей чувствовала, будто внутри неё что-то обрывалось — и сама едва удерживалась на ногах. А когда у неё подгибались ноги, Ксавье судорожно хватал воздух, будто его ударом током пронзил её страх.       Энид с Аяксом переглядывались — в их взглядах смешались тревога, жалость и молчаливая готовность нести обоих на руках, если понадобится.       Когда они добрались до спальни Уэнсдей, Ксавье почти висел на Аяксе, а сама Уэнсдей держалась за Энид так крепко, будто её пальцы цеплялись не за подругу, а за единственную точку равновесия в мире.       Энид раскрыла дверь, и Аякс осторожно впихнул Ксавье внутрь.       Уэнсдей попыталась отпустить руку Энид — и мир качнулся. Резко. Больно.       Ксавье почувствовал это в ту же секунду. Его дыхание сорвалось, он рванулся к ней — но ноги отказались. Лишь Аякс удержал его от падения.       — Так, стоп, — жёстко произнесла Энид. — Оба. На кровать. Сейчас.       Аякс кивнул, подхватывая её тон:       — Вместе. Это безопаснее. Иначе вы уроните друг друга. Или себя.       Уэнсдей бросила на него холодный взгляд — привычно хищный, но на этот раз слабый, затуманенный. Ксавье хотел возразить… и осёкся, когда связь снова вспыхнула. Её страх, его тревога, её усталость, его любовь — всё смешалось, закружило голову.       — Они правы, — тихо сказал он. — Ложись… рядом.       Уэнсдей не ответила. Просто позволила Энид довести себя до кровати.       Они легли — не касаясь, но и не оставляя между собой пространства. Близко. Осторожно. На одном выдохе.       И едва их тела оказались рядом, связь перестала дёргать их на части. Она всё ещё была сильной, плотной, давящей — но хотя бы не вырывала последние силы.       Ксавье закрыл глаза и осторожно повернул голову к ней:       — Спасибо, что… рядом.       Уэнсдей едва заметно — почти невидимо — улыбнулась. Для неё это и было ответом.       Энид поправила одеяло, прислушалась к их дыханию — одинаковому, поверхностному, но уже синхронному.       — Всё. Спите. Ничего не думайте. Мы рядом. Позовёте — придём.       Аякс приглушил голос:       — Мы будем внизу, в гостиной. Не переживайте.       Он посмотрел на Энид, будто уточняя без слов: «идём?»       Энид задержала взгляд на Уэнсдей — слишком бледной, слишком тихой. На Ксавье — измученном, но всё равно тянущемся к ней.       Её тянуло остаться. Но она знала: им нужно пространство. Вместе. В одной кровати. Потому что сейчас это был единственный способ удержаться на поверхности.       Она тихо закрыла дверь, стараясь, чтобы щелчок не прозвучал слишком громко.       И тишина комнаты обняла двоих, связанных сильнее, чем любой ритуал мог бы предусмотреть.

🜔 🜔 🜔

      Поздний вечер. Тишина, нарушаемая лишь мягким потрескиванием камина.       Энид и Аякс спустились вниз почти бесшумно — словно боялись даже дыханием потревожить хрупкое состояние, в котором оставили Уэнсдей и Ксавье.       Аякс тяжело опустился на диван, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Плечи у него всё ещё дрожали — не от холода, а от нервного напряжения, которое он до последнего скрывал.       Энид остановилась на середине комнаты, будто не зная, куда себя приткнуть, а потом всё-таки подошла и села рядом. Ближе, чем обычно. Слегка боком, обнимая себя руками, как будто пыталась согреться от пережитого.       Некоторое время они просто молчали.       — Это ужасно… — первой заговорила Энид, тихо, почти шёпотом, как будто боялась, что вслух станет ещё страшнее. — Я никогда не видела Уэнсдей такой. Настоящей — без маски. Даже когда она притворялась сильной, она не выглядела… такой.       Аякс открыл глаза, посмотрел на лестницу, ведущую к спальням.       — И Ксава таким я тоже никогда не видел, — сказал он, сглотнув. — Он держался из последних сил. Но то, что творится между ними сейчас… Честно? Мне страшно. Слишком.       Энид нервно дёрнула рукав своей кофты, пальцы дрожали.       — Эта связь… — она глубоко вдохнула. — Она стала сильнее. Я это почувствовала. И они — тоже. Если так пойдёт дальше, они просто… не смогут существовать порознь. Словно одно тело на двоих.       Она замолчала, потом тихо добавила:       — Надо что-то делать. Найти другой ритуал. Или кого-то, кто понимает такие заклинания. Или…       Аякс повернулся к ней:       — Энид. — Он мягко перебил её. — Мы что-нибудь найдём. Но это не только на нас. Они сильные — оба. Они примут решение, когда придёт время. А мы просто будем рядом.       Энид медленно кивнула и сжала край пледа.       — Я знаю. Просто… — её голос дрогнул. — Я очень испугалась. И… накричала на тебя там. Хотя ты был ни при чём. Я сорвалась. Прости.       Аякс слегка улыбнулся — устало, с какой-то трещинкой в уголках глаз.       — Энид, — он покачал головой. — Всё нормально. Ты переживала за них. Я тоже.       — Но всё равно… — она чуть придвинулась ближе. — Тебе было неприятно.       Он коротко рассмеялся. Горько, но тепло.       — Я не сахарный волк. Не расплавлюсь, — пошутил он, хотя взгляд выдавал: ей удалось его задеть. Немного. Но не настолько, чтобы он держал зло.       Энид медленно положила руку ему на ладонь — осторожно, словно спрашивая разрешения.       Аякс удивлённо моргнул, но не убрал её.       — Спасибо, что был там, — прошептала она. — Ты… всегда держишься рядом. Даже когда страшно. Даже когда я… перегибаю.       Он выдохнул — так, будто с этим выдохом выпустил весь накопившийся за день груз.       — Энид… ты моя стая. Ты, Уэнсдей, Ксав. Я рядом, даже если ты разнесёшь меня словами в пыль.       Энид хрипло рассмеялась и слегка ткнулась его плечом своим.       — Я правда не хотела тебя ранить.       — Я знаю, — спокойно ответил он. — И знаю, что ты сделаешь всё, чтобы защитить Уэнсдей. И меня — тоже. Если понадобится.       — Конечно бы сделала, — уверенно сказала она, даже не задумываясь.       Аякс посмотрел на неё — мягко, с тем редким тёплым взглядом, который появляется только у тех, кто давно считает другого своим.       — Главное сейчас — чтобы они оба выспались. А утром… — он потер лицо ладонями. — Утром будем искать решение. Хоть шамана с горных вершин выкопаем, если придётся.       Энид впервые за вечер улыбнулась по-настоящему — слабой, но искренней улыбкой.       — Мы справимся. Вместе.       Аякс слегка наклонился, соприкасаясь виском с её виском.       — Всегда вместе, Энид.       И они сидели так ещё долго — тихо, неподвижно, почти касаясь, деля тревогу пополам, пока ночь за окнами становилась всё гуще и глубже.

🜔 🜔 🜔

трек: Turning Page — Sleeping At Last

      — Я больше не могу…       Уэнсдей не знала, сколько времени прошло с того момента, как Энид и Аякс уложили их в кровать. Пять минут? Час? Вечность? Всё это время было пыткой. Она никогда ещё не чувствовала себя настолько плохо. Даже когда Мара играла с ней — даже тогда было легче, чем сейчас.       Чужих эмоций было слишком много. Слишком громко. Слишком близко. Слишком его.       Она буквально задыхалась от близости Ксавье. От его чувств. От своих.       — Потерпи, пожалуйста, Уэнс… — прошипел Ксавье рядом, голосом, в котором дрожали и усталость, и страх.       Он не выдержал первым — сорвался с кровати и сел рядом, сложившись пополам, держась за голову. Но даже на расстоянии она чувствовала его — каждым нервом, каждым вдохом. Он был рядом. И именно это душило сильнее всего.       — Это просто отвратительно… зачем… почему именно с нами?! — выдохнула она сквозь зубы, и злость отозвалась в их связи болезненным импульсом.       Ксавье грустно усмехнулся — коротко, без радости.Эта эмоция ударила в грудь Уэнсдей так резко, что она едва не вскрикнула. Она ненавидела это. Ненавидела себя. Ненавидела его. Ненавидела то, что они вообще способны что-то чувствовать.       Её разрывало изнутри. Это было омерзительно, унизительно, болезненно.       Никогда в жизни она не сталкивалась с таким количеством эмоций одновременно. Любовь, страх, боль — самые сильные чувства из всех возможных сплетались в одну рвущую душу бурю.       — Всё! Я больше так не могу! — прохрипела она, резко поднимаясь… и тут же падая, потому что ноги отказались держать.       Ксавье успел поймать её прежде, чем она ударилась о пол. Его руки сомкнулись вокруг неё — крепко, надёжно, будто он держал что-то драгоценное. А от близости накрыла очередная волна чувств, такая острая, что мир на секунду растворился в темноте.       — Успокойся. Ты только делаешь хуже, Аддамс, — процедил он сквозь зубы, удерживая её, пока она беспомощно дёргалась в его руках.       Она пыталась вырваться. Бессмысленно. Его силы хватало на двоих. И она ненавидела это тоже.       — Я устала, Ксавье… — выдохнула она наконец, обмякая, словно ниточка. Первая горячая слеза прорезала её щеку.       Он прижал её крепче.       — Я знаю.       Ксавье аккуратно гладил её по голове, прогоняя дрожь, забирая удар всех эмоций на себя, как будто так мог облегчить её состояние. Но легче не становилось. Только больнее. Больнее именно из-за этой нежности. Из-за его заботы, даже когда он сам едва держался на плаву.       Он защищал её. Снова. Всегда.       И от этого в груди рождалось что-то такое тёплое, хрупкое, что хотелось уничтожить — просто потому, что оно было слишком настоящим.       Уэнсдей никогда ещё не плакала рядом с кем-то так открыто. Так бессильно.       И как же иронично, что этим человеком оказался Ксавье — тот, кого она когда-то едва не сломала. Уничтожила. А теперь она — в его руках, разрушенная, уязвимая. Только он не отвернулся. Не ушёл. Не бросил.       Он сидел рядом и делил эту боль, как будто так и должно быть.       И это убивало сильнее всего.       Потому что не должно было так случиться. Но случилось.       Она сидит рядом со своим парнем. И этот парень — Ксавье Торп.       Тот самый мальчик, который много лет назад спрятался в гробу, когда они играли в прятки. Тот, кто спас её от смерти в школе. Тот, кто вырос не в настойчивого надоедливого подростка, а в сильного, доброго, смелого мужчину, который готов был идти за неё хоть в ад — просто потому, что так нужно. Потому что чувство. Потому что связь. Потому что семья для него всегда была важнее всего.       А теперь семья — это она.       И он — её семья.       Теперь они вдвоём. Против всех.       И связь между ними — как проклятие. Или как спасение.       По крайней мере, в эту ночь — одно и то же.