Тени между нами

Обморочный запах ее волос

Прикосновения словно наркоз

Губы сладкие — точно кокос

Пару поцелуев — и глюкозы уже передоз.

      — Торп! Проснись же!       Кто-то настойчиво бил его в плечо — так, будто цель была не разбудить, а причинить дополнительную боль. Разжать глаза казалось невозможным: сухие, словно в них насыпали песка. Спина адски ныла, как и шея. Он лежал на чём-то твёрдом и холодном.       Наконец, когда веки всё же дрогнули, он открыл глаза — и несколько секунд не мог понять, где находится. Инстинкт сработал быстрее мысли: Ксавье резко подорвался с пола, широко распахнув глаза. Вокруг была кромешная темнота, и только едва заметный силуэт впереди вырисовывался в полумраке.       — Что за хуйня?! — выдохнул он, оглядываясь. Всё та же чернота.       — Успокойся, Ксавье, — произнес знакомый голос.       Он прищурился, всматриваясь, и наконец различил силуэт Уэнсдей.       В памяти всплыло обрывочное воспоминание — то самое, что проскользнуло где-то на границе сознания. «Да, девушки». Значит, всё-таки… да?       — Только не говори, что мы снова во сне.       — Скажу, — холодно отрезала она. — А ещё скажу, что ты кусок идиота. Не мог придумать что-то поприятнее?       В её голосе звенел ледяной упрёк. И это ему совсем не понравилось.       — О чём ты? — нахмурился он.       Уэнсдей раздражённо вздохнула.       — Подумай о том, что здесь нужен свет, Ксавье.       Он на секунду замер. Серьёзно?       — Ну же! — нетерпеливо повторила она. — Ты же можешь.       Какой-то сюр. Но… ладно. Он закрыл глаза и представил лампочку на потолке — яркую, тёплую, словно нарисованную им самим. Представил тщательно, как в своих видениях.       И в следующую секунду свет обрушился на глаза, почти болезненно. Он распахнул их — и сразу встретился взглядом с глубокими чёрными омутами Уэнсдей. Холодными. Сосредоточенными. Неизменными.       Пластырь на её щеке отклеивался по краям. Плохо. Это означало, что времени у них немного и выбираться нужно как можно скорее.       — Вставай, — сказал он, поднимаясь и протягивая ей руку.       — Что ты уже задумал? — спросила она, принимая её.       Он не стал отвечать. Вместо этого рывком притянул Уэнсдей к себе и крепко обнял, зарываясь пальцами в её распущенные ещё с ночи волосы. Он любил их такими — мягкими, свободными, подчёркивающими её настоящую, тихую, домашнюю версию, которую она показывала лишь ему. Без напускного холода. Без маски.       Уэнсдей осторожно обхватила его за талию, позволяя себе расслабиться хоть на мгновение.       Он почувствовал это — и, не скрываясь, улыбнулся.       — Ты действительно думаешь, что я создаю эти сны? — он знал ответ заранее, но не хотел в это верить. Всё происходящее казалось слишком странным, слишком нереальным.       Уэнсдей слегка отклонилась назад, заглядывая ему в глаза. В её взгляде уже не было той ледяной отстранённости — он стал теплее, мягче.       — Да, Ксавье. И ты тоже так думаешь, — в её голосе не звучало злости или привычного холода. Лишь спокойная уверенность.       Ксавье поджал губы, отвёл взгляд и уставился куда-то вперёд. Получается, всё могло быть простым плодом его фантазии. Всего лишь. А может — гораздо хуже. Может, он связан с этим кошмаром куда ближе и глубже, чем они оба считали. Получается, он сам затащил Уэнсдей в эти дебри — просто потому что скучал, потому что хотел, чтобы она была рядом. Пусть даже подсознательно… но ведь всё равно произошло. И вот она здесь. Здесь — и умирает. Как и он.       Они оба, чёрт возьми, умирают.       А даже если нет — умрёт что-то внутри. Их душа, любовь, вера в себя и друг друга. После такого не обрести покой и счастье: потеряешь половину себя — и что дальше? А если и получится жить… то этот ужас, который им приходится переживать вместе, навсегда останется с ними. А могила одного из них будет грузом давить на плечи другого — немым укором: не попытался, не смог, не спас.       Это слишком страшно. И выбраться из этого кажется невозможным.       — Ксавье, пойдём, — тихий, ласковый голос вывел его из вязкой, липкой паники. Уэнсдей взяла его за руку и повела куда-то вперёд. Куда — он не видел. Перед глазами стояла белая пелена, в ушах гудело, мысли рассыпались.       Он очнулся только тогда, когда сквозь гул прорезался знакомый голос. Такой знакомый, что сердце болезненно дрогнуло и упало куда-то вниз.       Он не поверил своим глазам, когда увидел дедушку.       Слёзы сами потекли, горячие, внезапные. Ксавье смотрел на мягкую, родную улыбку того, кто действительно любил и оберегал его. Того, кого давно уже нет рядом.       Дедушка. Его дедушка стоял перед ним — и смотрел не на отца, который сидел в кресле и что-то раздражённо выкрикивал, а на него. Смотрел и улыбался ему — Ксавье.       Уэнсдей что-то говорила рядом, шёпотом, спрашивала, что случилось, пыталась вернуть его в реальность… но её голос был далёким. Почти несуществующим.       Ксавье отпустил её руку и сделал несколько шагов вперёд. Ноги были тяжёлыми, как свинец, но он шёл.       Дедушка выглядел точно так же, как в его памяти: высокий, статный, с мягкой улыбкой и ярко-зелёными глазами. Такими же, как у него самого. Ксавье действительно был на него похож. Очень.       — Винсент, перестань уже орать, — мягко укорил Лео своего сына, бросив на него короткий взгляд. После чего поднялся с кресла и шагнул навстречу внуку. — Здравствуй, мой мальчик.       Ксавье заплакал, когда наконец смог обнять дедушку. Плакал, когда тот отстранился и заглянул ему в глаза — точную копию своих собственных. И плакал, когда услышал голос, который почти забыл.       — Дедушка… я скучал.       Лео тихо рассмеялся — негромко, тепло, по-доброму.       — И я скучал, Ксавье, — сказал он, беря ладони внука в свои. — Ты так вырос.       Теперь рассмеялся уже Ксавье, вытирая дрожащей рукой последние слёзы. Они не виделись десять лет…       Десять долгих лет.       — Я вижу, ты не один, — дедушка как-то особенно тепло улыбнулся, скользнув взглядом за спину Ксавье.       Парень обернулся и увидел Уэнсдей — она стояла метрах в двух от его отца. По непонятной причине она улыбалась почти скромно, глядя на Лео.       — Это та самая, о ком я думаю, Винсент? — Лео наконец обратил внимание на сына.       Отец будто вышел из ступора: перестал смотреть в пустоту, растерянно перевёл взгляд на Уэнсдей, затем на отца… и кивнул.       — Она само очарование, — Лео сделал несколько шагов к девушке. Уэнсдей тоже подошла ближе. — Приятно познакомиться, мисс Аддамс. Я Лео Торп.       Ксавье подошёл к ним, тогда как Винсент остался стоять на прежнем месте.       — Просто Уэнсдей, — сказала она, быстро переводя взгляд между Лео и Ксавье, будто сравнивала их. — Мне тоже очень приятно.       — Отлично. Значит, меня можешь звать просто Лео. И лучше на «ты», — дедушка улыбался так широко и искренне, как умел только он.       Винсент, который до этого явно не понимал, что вообще происходит, вдруг словно очнулся и буквально в два шага оказался рядом.       — Что происходит?! Сын, что ты здесь делаешь? Да ещё и с этой чокнутой?! — в его голосе кипела ярость.       — Винсент! — возмутился Лео, бросив на него укоризненный взгляд.       Уэнсдей закатила глаза и повернулась к Ксавье. Он уже знал, что прозвучит дальше — достаточно было посмотреть на огонёк, вспыхнувший в её глазах.       — Я, кажется, говорила, что будет, если твой отец ещё раз назовёт меня чокнутой? — её голос стал опасно мягким.       — Не заводись, Уэнс, — он мягко коснулся её плеча, всего на секунду, после чего перевёл взгляд на деда. — Дедушка, что здесь происходит?       Лео молча прошёл к своему столу. Лёгким движением руки он предложил всем сесть, одновременно усаживаясь сам. Винсент опустился в кресло, следом села Уэнсдей. Ксавье же занял место за её спиной, опирая ладони на спинку её кресла, словно инстинктивно защищая.       — Дети, вы ведь прекрасно знаете, зачем вы здесь, — Лео скрестил пальцы в замок и посмотрел на всех троих. — И мы все понимаем, что встретились вы лишь по одной причине: ты, мальчик мой, — он перевёл взгляд на Ксавье, — так решил.       — Допустим, — медленно проговорил Ксавье. — Но раньше такого не было.       — Было, — мягко улыбнулся Лео. — Просто ты не осознавал этого. Ты не знал, что способен на подобное.       Уэнсдей, до этого внимательно слушавшая, повернулась к нему и подняла взгляд вверх, прямо в его глаза.       — Было ли когда-нибудь так, что ты о чём-то подумал… а потом это происходило?       Ксавье задумался буквально на секунду.       — Было. Я захотел тебя увидеть — и вот ты сидишь со мной.       Уэнсдей кивнула, и её взгляд сразу вернулся к Лео.       — Хорошо… — она слегка наклонилась вперёд. — Тогда объясните: как его «способности» связаны с нашей связью?       Лео тяжело вздохнул, снял очки и полностью развернулся к ребятам. У Ксавье неприятно заныло под рёбрами — предчувствие, липкое и дурное.       — Дело в том, что в семье Торпов есть родовое проклятие, — начал Лео спокойно, переплетая пальцы на столе. — Всё началось с моей прапрабабки. Женщина она была умная, расчётливая… и чересчур амбициозная.       Он коротко усмехнулся, не скрывая горечи.       — Она была близко знакома с одной влиятельной семьёй. У них рос мальчик — наследник, талантливый, перспективный. И она решила, что её дочь должна любой ценой стать его женой. Проблема была в том, что дети редко слушаются взрослых… и ещё реже влюбляются по заказу.       Уэнсдей хмыкнула.       — Так она решила это исправить?       — Именно, золотко. — Лео кивнул. — Прапрабабка обратилась к сильной ведьме. Настолько сильной, что её имя в тех краях боялись даже произносить. Она попросила сделать так, чтобы её дочь влюбилась в того мальчика — по-настоящему, без сомнений, без оглядки. Чтобы проклятье, если оно и будет, закрепилось намертво.       Ксавье нахмурился:       — Насильно заставить влюбиться?.. Это же…       — Жестоко, — сказал Лео тихо. — Да. Но она считала, что делает всё ради «счастья» дочери. Или ради статуса семьи — тут кто как толкует.       Он снял очки и положил на стол.       — Ведьма согласилась помочь… но за такую магию всегда приходится платить. И цена оказалась слишком высокой. Заклинание сработало: девочка действительно влюбилась. Более того — они провели вместе всю жизнь. Их союз стал легендой того рода, все считали, что это любовь с первого взгляда. Но никто не знал, какой тенью эта любовь была скреплена.       Уэнсдей наклонилась ближе:       — А проклятье?       — Оно легло не на них, — сказал Лео, — а на всех их потомков. На наш род. Теперь каждый Торп способен быть счастлив только с тем человеком, в которого влюбился впервые. И не важно — было ли это чувство осознанным, детским, мимолётным. Первое сердце — последнее сердце. Хотим мы этого или нет.       Он поднял взгляд на Ксавье и Уэнсдей, и в его глазах мелькнуло сочувствие:       — Вот почему ваша связь неслучайна. Она — продолжение того давнего, ошибочного выбора. Но и часть судьбы, от которой вы не сможете убежать.       — Подожди, — нахмурился Ксавье. — Ты хочешь сказать, что первой девочкой, в которую я влюбился… была именно Уэнсдей?       — Да, мальчик мой.       Ксавье резко моргнул.       — Но как же Селин? Мы всё детство были вместе. Я точно помню, что она ко мне симпатизировала.       Лео на секунду задумался.       — Вероятно, к Уэнсдей твои чувства были сильнее. А симпатию Селин ты воспринимал как что-то большее — просто потому, что это было рядом и постоянно.       Ксавье отвёл взгляд, пытаясь собрать в памяти разрозненные кусочки детства.       С Селин они познакомились, когда им было пять или шесть. Родители привели его в гости к старым друзьям. Потом их встречи стали регулярными: праздники, дни рождения, Рождество — всё чаще проводили вместе. А потом… всё оборвалось. Резко. Он перестал видеть семью Марроу.       Ему тогда только исполнилось десять.       А спустя полгода умерла его тётя по линии отца. На похоронах он впервые увидел Уэнсдей.       Он зажмурился, пытаясь вспомнить, что почувствовал тогда. Тяжело… Слишком давно.       Но что-то в нём дрогнуло.       Такое же чувство он испытал, когда Уэнсдей впервые по-настоящему заинтересовалась им и улыбнулась в больничном крыле — после того, как он спас её от горгульи.       Что-то острое, тихое… и слишком знакомое.       — Хорошо, — выдохнул он, выныривая из тяжёлых воспоминаний. — Можно ли разорвать этот узел? Проклятье? Связь? Как бы её ни назвать.       Откровенно говоря, он был раздражён до крайности. Каждый, к кому он обращался, рассказывал о своих последствиях, теориях, догадках. Но ни один человек не смог дать точного ответа: что вообще делать? И почему-то Ксавье был уверен, что только дедушка сможет сказать ясно и честно.       И оказался прав. Но услышанное ему совсем не понравилось.       — Сложно сказать, можно ли разорвать вашу связь окончательно, — Лео говорил спокойно, но взгляд у него был глубокий, настороженный. — Она, вероятнее всего, останется с вами на всю жизнь. Вы всегда будете чувствовать друг друга. Даже если вам удастся развязать узел и потерять часть себя, — он чуть покачал головой, — ощущение друг друга всё равно не исчезнет.       Лео замолчал. На секунду показалось, что он взвешивает, стоит ли продолжать.       — Но у вас есть меньше недели, — губы его поджались, и он посмотрел на ребят поочерёдно, будто выбирая, кому будет тяжелее услышать правду. — Если до дня соединения трёх лун вы не найдёте способ разрушить связь… и Астелия сможет воплотить свой план… — он резко перевёл взгляд на Ксавье, едва заметно, но достаточно, чтобы тот понял, — один из вас погибнет.       Тишина упала между ними, как камень на дно колодца.       — И второй, — тихо продолжил Лео, — навсегда лишится возможности испытывать не только чувства влюблённости… но и любые другие сильные эмоции.       Ксавье тут же уловил смысл взгляда дедушки. Он понял, почему тому пришлось выделить именно одну из возможных смертей. Одного из них.       И в голове остался только один мучительный вопрос: что будет дальше? Смогут ли они найти способ разорвать этот узел, который не только удерживает их друг возле друга, но и — по словам Лео — играет роль в чужом, куда более тёмном плане?       — Какие у нас шансы? — почти шёпотом спросил он, глядя деду прямо в глаза.       Лео вздохнул.       — Не знаю, Ксавье. Скорее всего — минимальные. Я знаю только одно: существует заброшенный архив Ноктюрна. Старое подземное хранилище, которое некогда принадлежало закрытой оккультной общине Orbis Tenebris. Там собрана коллекция запрещённых текстов, ритуальных книг… Возможно, там есть и упоминание об узлах.       — Как туда добраться? — Уэнсдей наконец нарушила молчание.       — Архив закрыт почти восемьдесят лет, — Лео устало откинулся в кресле. — После череды смертей и «необъяснимых исчезновений». Попасть туда можно только через скрытую дверь за каминной решёткой в разваливающейся антикварной лавке. Она откроется, если провести костяшками по камню в определённом порядке.       — И какой там код? — уточнила Уэнсдей.       — Понятия не имею, — Лео сделал жест рукой. — Но в дневнике Элиары, который вам передал Кайус, есть подробные записи. И, возможно, именно там скрыт ключ. Дети мои… — голос его стал мягче.       Ксавье коротко кивнул. Уэнсдей уже поднималась с кресла, и он, отступив на шаг, подошёл к деду. Они обнялись — крепко, почти болезненно.       — Помни, — тихо прошептал Лео ему на ухо, — я всегда рядом. Ты сильный мальчик. Ты справишься.       И Ксавье был бесконечно благодарен за эти слова — единственные, которые хоть чуть-чуть снимали с груди тяжёлый узел тревоги.

🜔 🜔 🜔

      Она завораживала его. Спокойно ходила по комнате в одном полотенце, прилипшем к мокрой коже, будто это было самым естественным делом на свете. В руке — стакан с ароматным кофе. И Ксавье был готов отдать всё наследство отца, лишь бы видеть это каждое утро.       — Я могу включить музыку? — спросил он, лежа на кровати и наблюдая, как капля стекает по её плечу.

трек: танцуй со мной голая — IDGIE.

      Уэнсдей повернула к нему голову, слегка склонив её набок. Моргнула один раз — как знак разрешения, как привычный жест, за которым скрывалось куда больше, чем просто согласие.       — Можно. Но не громко. И, пожалуйста, не попсу. — Она развернулась, виляя бёдрами так непринуждённо, что у него пересохло в горле.       Ксавье сглотнул, взял телефон с тумбочки. На экране висело около тридцати пропущенных вызовов от отца — и ни один из них сейчас ничто не значил. Он включил плавную, медленную песню. Мягкая мелодия будто разлилась по комнате, сделав воздух теплее и плотнее.       Он сел на кровати, наблюдая за Уэнсдей.       Она сидела за столом всё в том же полотенце, сделала глоток кофе, после чего её пальцы коснулись печатной машинки. Она дописывала свой новый роман — в абсолютной тишине, будто вокруг не существовало никаких проблем.       Торп оттолкнулся от кровати и подошёл ближе.       От её волос пахло свежестью. Сейчас тёмные, смолёные пряди были распущены, свободно ложась на плечи и лопатки. Он обожал, когда она носила их так — распущенными. Эти волосы сводили его с ума.       Хотя, если быть честным, в последнее время сама Уэнсдей сводила его с ума. Возможно, связь усиливалась, и от этого эмоции становились ярче, острее. Но ему было плевать на причину. После её тихого согласия быть его девушкой он порхал на этих эмоциях, как бабочка.       В глубине души он понимал: через пару часов всё усложнится. Неизвестность висела над ними. Кайус звонил и сообщил, что поиски Селин не дали результата, а Мара по базе не пробивается. Значит, Астелия уже начала действовать. Значит, времени почти не осталось.       Именно поэтому он решил взять всё, что может, пока оно у него ещё есть.       Он медленно провёл пальцами по её оголённому плечу. Мурашки тут же пробежали по её коже.       — Я занята, Ксавье, — холодно произнесла она. Он тихо хмыкнул.       Коснувшись её волос, он аккуратно перекинул их на одно плечо, открывая шею. Оперевшись одной рукой о столешницу, почти касаясь её руки, он наклонился и коснулся губами её плеча — мягко, медленно.       Её пальцы замерли над клавишами печатной машинки.       — Что ты делаешь? — спросила Уэнсдей, пытаясь сохранить ровность голоса. Но в конце он всё же сорвался, когда его губы добрались до её шеи.       Там уже виднелись багровые следы его ночных поцелуев.       — Проявляю нежность, Аддамс, — пробормотал он и прикоснулся губами к месту за её ухом.       Она наклонила голову вбок, открывая ему больший доступ к шее.       — Ты уверен, что это хорошая идея?       — Более чем, — усмехнулся он, сквозь поцелуй, слыша, как она улыбается, задавая этот вопрос.       Он перешёл на другое плечо, оставляя на коже новые тёплые следы. Уэнсдей опустила голову ему на плечо — слишком податливая, слишком доверчивая в его руках.       И от этого у него кружилась голова ещё сильнее.       Отстранившись, Ксавье взял её за руку и мягко потянул к кровати. Сам опустился на матрас, а она остановилась между его ног.       — Ты красивая, Уэнс, — прошептал он, чувствуя, как внутри начинает разрастаться едва заметное тепло. Не его — её. Он уже научился распознавать её эмоции так же отчётливо, как свои собственные.       — Ты уверен, что не потерял зрение? — она приподняла бровь, но уголки губ дрогнули.       — Нет. — Он лёгким движением провёл пальцами по её талии. — Я говорю то, что вижу. Ты так же красива, как в тот день, когда я впервые тебя встретил.       — В тот день, когда я тебя спасла… или ты меня? — усмехнулась она и положила свои маленькие ладони ему на плечи.       Он поднял взгляд, ловя её глаза, и на миг словно снова оказался там — на тех похоронах, где впервые ощутил, что влюбляется. Тогда он ещё не понимал этого, но сейчас знал: чувство выросло. Стало сильнее. И никуда не исчезнет, даже если они разорвут этот проклятый узел.       — С каждым нашим встречным взглядом я влюбляюсь в тебя сильнее, — сказал он тихо. — Нравится тебе это или нет.       Уэнсдей чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло то самое тепло, которое он чувствовал внутри.       — Мне нравится, Ксав.       Он протянул её к себе, осторожно проводя пальцами по её впалой щеке — едва заметное, почти невесомое прикосновение, словно боясь разрушить хрупкость этого мгновения. В тишине оно звучало громче тысячи слов. На секунду их дыхания смешались, и мир словно остановился, позволяя существовать только чувствам.       Её ресницы дрогнули, отбрасывая тень на кожу, а на потрескавшихся губах заиграла тихая, усталая улыбка — отблеск света на воде после долгой бури.       — Знаешь, — прошептала она голосом с непривычной нежностью, — когда я была ребёнком, мама сказала мне одну, как мне тогда казалось, глупую вещь. И только сейчас я поняла смысл её слов.       Он чуть наклонил голову, внимательно глядя в её глаза — мягко, с тем редким теплом, что бывает только в моменты настоящей близости.       — Да? И что же? — тихо спросил он.       — Что любовь лечит раны, — ответила она, улыбнувшись чуть шире, словно делясь тайной. — И, кажется, она всё-таки была права.       Он улыбнулся, вспоминая, как когда-то Уэнсдей отзывалась о крепкой связи своих родителей — с лёгкой насмешкой, с тем холодным скепсисом, который был ей так свойственен. А сейчас она стояла рядом, смотрела на него, улыбалась — тихо, почти незаметно — позволяла прикасаться к себе и говорила без тени агрессии.       И даже если всё это — последствия приближающегося, непонятного исхода… ему было всё равно. Он переживёт. Сейчас, в этот короткий, вырванный у судьбы отрезок времени, ему не важно, что будет завтра. Сейчас ему хочется только смотреть в её глаза цвета горького шоколада и посылать ей свою улыбку — чтобы получать в ответ её маленькую, скромную, редкую улыбку, от которой у него внутри теплеет.       Он аккуратно коснулся пластыря на её коже — того самого, который сам заменил полчаса назад. Едва ощутимо, скорее наблюдая за тем, как меняется выражение её лица, чем проверяя рану.       — Болит?       — Болит, — кивнула она, пожимая плечами. — Но боль скорее раздражающая, чем неприятная.       Он снова кивнул.       — Хорошо. — Его взгляд скользнул к окну. Уже темнело. Скоро пора будет собираться.       Проснувшись утром — вернее, ближе к полудню — они спустились завтракать… или обедать. Мать Уэнсдей приготовила невероятно вкусный суп, и Ксавье впервые за долгое время действительно наелся.       После этого им пришлось рассказать Мортише и Гомесу о своём путешествии во сне — и о том, что Ксавье действительно способен воздействовать на сон, изменять его.       Мистер Аддамс, выслушав их, тут же распорядился, чтобы вечером Ларч отвёз их к часовне, когда совсем стемнеет, чтобы не привлекать внимания. Мортиша же сообщила, что разговаривала с отцом Ксавье: тот был в шоке. Ему привиделось видение, где он беседовал со своим покойным отцом… а затем в этом видении появились Ксавье и Уэнсдей.       Ксавье удивился, но не слишком. Он прекрасно понимал, что его способности с отцовскими похожи — да и неудивительно, они же родные.       Когда они уже вставали из-за стола, Мортиша пообещала поискать что-то в своей личной библиотеке — возможно, хоть крупицу сведений о том, что происходит с ними.       Уэнсдей ничего не ответила и просто ушла. Ксавье же поблагодарил миссис Аддамс и вышел из столовой следом за девушкой.       Приняв душ первым, Ксавье вышел из ванной, пропуская Уэнсдей, а сам решил спуститься в столовую — приготовить кофе. Спускаясь по лестнице, он столкнулся с Мортишей и Гомесом. Те сообщили, что уедут по делам на несколько часов, а когда вернутся — Ларч отвезёт их к часовне. Ксавье лишь коротко кивнул, не задавая лишних вопросов.       И вот сейчас он сидел на кровати своей девушки. Уэнсдей стояла между его ног, слегка царапая его плечо кончиками ногтей — жест привычный, рассеянный, но сейчас в нём чувствовалось тревожное напряжение.       Ксавье поднял на неё взгляд — и сердце сжалось.       На её бледной коже проступили синеватые вены, отчего она выглядела болезненно, почти призрачно. Она исхудала, хотя казалось, худеть уже некуда. Руки стали тонкими, хрупкими. Глаза — красные, уставшие.       Уэнсдей смотрела куда-то в одну точку, плотно сжав губы. Он видел, чувствовал, как её собственный вид причиняет ей боль. Неприязнь к себе струилась от неё тонкими, ледяными волнами, и это рвало ему грудь.       Ксавье поднял руку и коснулся её щеки. Она была холодной. Слишком холодной. Снова.       Уэнсдей медленно перевела взгляд на него.       — Я говорила, что всё плохо, — усмехнулась она сухо. — А ты не поверил.       Он нахмурился, сжав её талию немного крепче, чтобы она хотя бы ощутила тепло его рук.       — Я и не верю, — его голос на мгновение стал тверже, холоднее обычного, но почти сразу смягчился. — Мне не нравится, когда ты говоришь такую херню.       Она ничего не сказала — только слегка пожала плечами, будто пытаясь отстраниться от собственных эмоций, как от лишнего груза.

🜔 🜔 🜔

      Спустя час к ним постучала Мортиша, появившись в проёме с небольшой старой книжкой в руках. Спокойно сообщив, что через полчаса они должны быть готовы, она передала книгу и так же тихо ушла.       Книжка оказалась чьим-то дневником. Судя по описанию на первых страницах, он принадлежал девушке, которая в последние годы жизни исследовала феномен особой связи — такой же, как та, что была между Уэнсдей и Ксавье. Никаких заклинаний, никаких формул — лишь подробные записи переживаний, наблюдений и ощущений.       Уэнсдей сидела за столом, печатая свой роман; от стука клавиш по комнате разливалось ровное, почти успокаивающее эхо. Пока она была погружена в свою работу, Ксавье, чувствуя накопившуюся за последние дни усталость, взял дневничок просто чтобы отвлечься — сил не было ни на что более сложное.       «Сначала это проявлялось едва заметно. Лёгкое покалывание в груди, случайная мысль о нём, словно он был рядом, хотя на самом деле отсутствовал. Это ощущение было тихим, почти неуловимым — маленькая искра в бесконечном потоке дней. Но искра таилась глубоко и, с каждым новым взглядом, с каждой улыбкой, каждым лёгким прикосновением, разгоралась сильнее.       Дни шли, и привязка становилась ощутимее. Он занимал уголки сознания, появлялся в мыслях просто так — в привычках, в смехе, в движениях, которые вдруг казались знакомыми. Невидимая нить, тонкая и почти невесомая со стороны, связывала нас всё крепче. Чувства росли медленно, но неумолимо — как дыхание, как биение сердца, которое внезапно научилось отбивать такт вместе с другим.       Прошёл месяц. Связь перестала нуждаться в прикосновениях, чтобы ощущаться. Она закрепилась настолько, что даже расстояние и время не могли её нарушить. Лёгкое тепло в груди, едва уловимое присутствие в мыслях, вспышки воспоминаний о взгляде или прикосновении — всё это оставалось. И хотя физической близости могло и не быть, ощущение другого человека, его тихое внутреннее присутствие, стало частью меня. Частью нас. Силой, что напоминала — даже сквозь пространство кто-то может быть рядом. Невидимо, но безусловно.»       Ксавье выдохнул. Интересно… но всё это уже давно стало частью его жизни. Он захлопнул дневник и небрежно бросил на кровать рядом с собой. Затем уткнулся лицом в подушку, чувствуя тяжесть, накопившуюся за весь день. Он чертовски устал — и от связи, и от неопределённости, и от попыток понять, где заканчиваются его собственные чувства.       — Нашёл что-то интересное? — голос Уэнсдей прозвучал неожиданно близко.       Он приоткрыл один глаз. За окном давно сгущались сумерки, а Уэнсдей как раз застёгивала на себе куртку.       Он только теперь понял, что уснул.       — Сколько я спал? — зевнув, он потянулся, выгнувшись на кровати, как довольный кот.       — Чуть больше часа, — она бросила взгляд на себя в зеркало, поправила воротник и повернулась к нему. — Вставай. Надевай куртку. Пора идти. Ларч уже ждёт.       Ксавье простонал что-то нечленораздельное в подушку, но всё же поднялся. Накинул куртку, провёл рукой по растрёпанным волосам и поплёлся за Аддамс, чувствуя, что ночь обещает быть не менее странной, чем всё остальное в их жизни.

🜔 🜔 🜔

      Ларч высадил их не прямо у цели, а на хорошем расстоянии — катафалк остановился в тени старых вязов, где дорожка разветвлялась в сторону заброшенного Архива. Дверь с лёгким скрипом распахнулась, выпуская их в прохладный ночной воздух.       Сумерки только-только уступали место ночи: небо было окрашено в густой тёмно-синий, а среди деревьев клубился лёгкий туман, словно охотно скрывая всё лишнее от чужих глаз. Вдали виднелся силуэт самого здания. Они двинулись к заброшенной часовне. Каменные стены, местами покрытые плесенью и рыжими потёками влаги, поднимались в темноту, словно уходили в саму ночь. Крыша прогнила на стыках, а узкие окна зияли пустотой — словно глазницы мертвецов.       — Прелестно, — буркнула Уэнсдей, закидывая капюшон на голову. — Если нас где-нибудь и закопают, то явно здесь.       — Потрясающая поддержка, Аддамс, — Ксавье усмехнулся. — Прямо согрела душу.       — Я не обязана быть приятной, — холодно бросила она, но уголок её губ всё же дрогнул, выдав скрытую усмешку.       Они двинулись по узкой тропинке, которая под ногами хрустела так, будто вот-вот привлечёт к ним всех несуществующих и существующих духов сразу. Чем ближе к зданию, тем ощутимее становился холод — тот самый, который не от воздуха, а от места, в котором слишком много времени никто не жил.       Стена, которую они искали, нашлась не сразу — старая кирпичная кладка выглядела одинаково со всех сторон, и лишь покрытая мхом табличка, больше похожая на трещину, подсказала нужное место. Уэнсдей коснулась её пальцами, сметая грязь.       — Вот, — произнесла она, слегка наклоняя голову. — Как в дневнике Элиары: «Иди вдоль северной стены, пока не услышишь тишину, не похожую на обычную. Там ты найдёшь камень, который дышит сам по себе».       Ксавье провёл ладонью по кирпичу.       — Дышит… Уэнс, ты уверена, что мы читаем один и тот же дневник?       — Просто делай, как написано, — она постучала по камню. — Три раза медленно, два — быстрым ударом.       Он повторил за ней. Тишина вокруг будто уплотнилась — звук ударов глухо прокатился по стене, и что-то внутри механизмов, давно забытых, клацнуло. Каменная плита чуть дрогнула и ушла внутрь, словно растворилась.       Перед ними открылся тёмный проход.       Запах старой бумаги, пыли и чего-то еле уловимо металлического ударил почти сразу — воздух внутри был прохладнее и стоялой. С потолка свисали паутины, а вдоль коридора тянулись узкие полки, уставленные десятками переплетённых книг и свитков. Никакого света — только слабое серебристое мерцание, будто стены отражали лунный свет, хотя его здесь быть не могло.       — Очаровательно, — тихо выдохнул Ксавье. — Прямо музей аллергии.       — Не ной, — отозвалась Уэнсдей, но в её голосе прозвучала заметная мягкость. — Ты же со мной.       Он посмотрел на неё чуть дольше, чем было нужно. И улыбнулся.       — Да. Я же с тобой.       И прежде чем она успела что-то ответить, он взял её за руку — уверенно, но аккуратно, словно проверяя, не отдёрнет ли. Она не отдёрнула. Только слегка сжала пальцы в ответ, смотря вперёд, будто ничего особенного не произошло.       — Ладно, — сказала она, делая шаг в глубину Архива. — Пошли найдём способ хоть раз в жизни не умереть.       — Звучит как романтическое свидание, — хмыкнул он.       — Молчи и иди.       Они шагнули внутрь, и проход за их спинами медленно закрылся, оставляя их наедине с тишиной, древними стенами и тайнами, которые давно ждали, когда их снова потревожат.

🜔 🜔 🜔

      Им пришлось использовать фонарики — слабый свет выхватывал из тьмы отдельные силуэты, остальное тонуло в густых тенях. Внутри часовни пахло сыростью, старой известью и чем-то ещё… забытым временем. Потолочные перекрытия давно прогнили, и сквозь щели местами пробивался тонкий холодный сквозняк, шевеля пыль, будто невидимые пальцы листали воздух.       Стеллажи тянулись вдоль стен, грубые, неровные, словно сделанные вручную несколько веков назад. На них громоздились книги — неаккуратными стопками, под странными углами, многие обвалились друг на друга, словно падали в разные годы и так и остались лежать. Корешки были выцветшими, пожелтевшими, некоторые — вовсе почерневшими, будто обожжёнными. Названия едва можно было разобрать.       Ксавье поднял ближайшую книгу, отряхнул её от пышного слоя пыли и, прищурившись, прочитал:       — «Трактаты о взаимном притяжении неразумных душ…» — он фыркнул, подняв бровь. — Кто это вообще пишет?       Уэнсдей лишь закатила глаза так выразительно, будто этим жестом могла подчинить молчанию весь архив.       — Не отвлекайся, — пробормотала она.       Они разошлись в разные стороны: Уэнсдей направилась к дальним полкам, заросшим паутиной, Ксавье — к массивному столу, на котором вперемешку лежали пергаменты, тетрадки, неровно срезанные стопки бумаг. Фонарики создавали два самостоятельных круга света, плывущих по тёмному залу, иногда пересекающихся, но чаще движущихся самостоятельно.       Пыль под их шагами взлетала серыми облаками, задерживалась в воздухе, дрожа в лучах света. От каждого движения что-то тихо потрескивало — старые балки, книжные корешки, сухие листья, занесённые когда-то ветром.       Уэнсдей двигалась быстро, методично, почти бесшумно. Она перебирала книги, распахивала страницы, скользила пальцами по надписям, будто определяла их смысл одним касанием. Её силуэт время от времени мелькал в тусклом свете фонарика, вытягиваясь на стене высокой тенью.       Ксавье же шел медленнее, иногда задерживаясь у странных предметов: сломанных подсвечников, фигурок из камня, старых пожелтевших карт. Несколько раз он тихо смеялся — то над слишком пафосным названием, то над бессмысленным содержанием, когда листал очередную книгу.       Тишина вокруг становилась густее, плотнее, будто сама часовня слушала их шаги и дыхание. Только редкие шорохи страниц, лёгкие удары пыли о пол и далёкий скрип старых досок напоминали о том, что пространство живёт, хоть и странной, почти мёртвой жизнью.       Им предстояло ещё многое просмотреть. А древние книги, словно чувствуя их присутствие, будто ждали, чтобы их наконец раскрыли.

🜔 🜔 🜔

      Ксавье нашёл лишь три книги. Толстые, пыльные, с выцветшими корешками и названиями, написанными так, будто автор сам сомневался, что их когда-то кто-то прочтёт. Уэнсдей принесла две — обе выглядели так, будто вот-вот рассыплются от одного резкого вдоха.       Он поставил стопку на древний стол, отряхивая руки от пыли, и выдохнул так, будто на его плечи навесили дополнительную сотню лет.       — Я откровенно заебался, — честно признался он, опираясь руками о поверхность и чуть сгибаясь вперёд.       Пыль поднялась облаком и тут же осела ему на волосы.       Уэнсдей тихо фыркнула — даже не смеялась, а именно фыркнула, как будто услышала очевидную вещь.       Она подошла к нему спокойной, размеренной походкой, остановилась слишком близко — так близко, что он мог различить лёгкий аромат её духов, смешанный с запахом старых книг и холодного камня.       Пальцы Уэнсдей коснулись его подбородка. Она поднялась на носочки, аккуратно, по-домашнему мягко поцеловала его в губы — коротко, почти как награду, но тепло от этого прикосновения растеклось по нему мгновенно.       Отстранившись, она скосила на него взгляд, уголки её губ дернулись в едва заметной, но очень характерной усмешке.       — Не ной, милый, — тихо сказала она и, развернувшись.       Ксавье проводил её взглядом, пытаясь понять, делает ли она это специально — выводит его из равновесия, поддерживает или издевается.       Скорее всего — всё сразу.

🜔 🜔 🜔

      Она скользила фонариком по пыльным корешкам, обходя боковой проход часовни. Здесь всё пахло древностью — не той уютной, книжной, а сырой, загадочной, будто пропитанной шёпотами тех, кто когда-то хранил эти знания.       Старые стеллажи стояли неровно, будто их ставили впопыхах или скрывали от чужих глаз. Большинство книг были потрёпанными, покрытыми пылью, но один том выделялся странной чужеродностью.       Он выглядел… будто не из этого места.       Обложка была тёмной, обтянутой сухой, жёсткой кожей, словно высушенной солнцем. Корешок рассекал вырезанный символ — tpluepńs беби, «тройственная связка». Символ узла. Символ силы. Символ опасности.       Название получилось прочитать не сразу, текст будто расплывался:       «Corpus Arcana: Ligaturae Animae»       (Тайный Корпус: Узлы Душ)       Уэнсдей едва коснулась страницы — и книга, словно выдохнув, пролистнулась сама. Как будто узнала её. Как будто искала.       Страница остановилась ровно там, где чернила почти выцвели, но смысл всё ещё жил.       Ритуал. Странный, незнакомый. И сразу, без предупреждений — заголовок:       «Сей ритуал не должен быть применён…»       Уэнсдей нахмурилась, сердце непроизвольно толкнулось в грудь. Она не знала, что это за ритуал, не видела его ранее ни в одном источнике, но каждое слово будто вгрызалось в сознание.       Она медленно провела пальцами по тексту, читая дальше:       (Ритуал Разрыва Через Смерть)       «Сей ритуал не должен быть применён без крайней необходимости. Он разрывает узел через временную смерть одного из связанных душ.»       Уэнсдей замерла. Она пролистнула немного вниз, глотая каждую новую строчку:       «Связь ослабнет навеки, однако отголоски сохранятся: слышание тени чувств, эхо дыханий, память прикосновений.»       Дальше — список требований:       — кровь того, кто выбирает смерть;       — присутствие обоих носителей узла;       — редкий момент полного пульса узла.       И финальный удар:       «Смерть продлится неизвестное количество времени. Возвращение непредсказуемо: тело может быть отвергнуто.»       Пальцы Уэнсдей невольно дрогнули.       Она не понимала всех деталей, не знала, насколько это опасно или реально — но чувствовала: этот ритуал слишком радикален. И если Ксавье увидит его… он решит, что это вариант. Он попытается сделать это ради неё.       А она не позволит.       Не так.       Никогда не так.       Она взглянула через плечо. Ксавье был занят, стоял у дальнего стеллажа, склонившись над другой книгой, бормоча себе под нос названия вроде «Дисциплина Эфирных Тенет» — явно насмехаясь над ними. Его фонарик метался по страницам, и он не замечал её.       Тише, чем дыхание, Уэнсдей вернулась к странице.       На полях была выцветшая приписка:       «Использовать только если другого пути нет. Практикующие теряли рассудок от пустоты после разрыва.»       Она задержала дыхание.       Потом без единого звука — вырвала страницу. Аккуратно, ровно.       Сложила пополам. Спрятала глубоко во внутренний карман куртки.       Стеллаж снова стал обычным. Книга будто потеряла к ней интерес.       Уэнсдей на секунду закрыла глаза.       Это не для него. Не сейчас. И, может быть, никогда.       Она развернулась, делая вид, что просто продолжает поиски. Ксавье даже не повернулся.       И это — её маленькая, холодная победа. И её маленькая, горькая тайна.

🜔 🜔 🜔

      Когда Уэнсдей подошла к столу первой, она аккуратно сложила свои четыре найденные книги стопкой, смахнула с пальцев пыль и огляделась. Простор старой часовни, превращённой в архив, будто дышал вековой усталостью: каменные колонны уходили в темноту, потолок терялся где-то выше света фонариков, а холодный запах сырости и дерева казался застывшим в воздухе.       Через пару минут рядом с ней появился Ксавье. Он выложил свои пять книг — и тяжело выдохнул, как человек, который последние часы провёл на пределе сил.       — Пять. — Он бросил взгляд на её стопку. — А у тебя четыре. Мы почти квиты.       Уэнсдей кивнула, но не произнесла ничего. На секунду её взгляд задержался на лице парня — внимательный, изучающий… будто она пыталась что-то скрыть или взвесить.       Ксавье уловил это.       — Что? — нахмурился он, пытаясь поймать её глаза.       Она лишь отмахнулась, будто от несерьёзной мысли, и отвернулась.       Торп решил, что это его усталость играет с восприятием. В конце концов, они провели здесь больше четырёх часов, лазая по заваленным стеллажам, листая пыльные фолианты, вдыхая пыль, будто она могла стать частью их лёгких навсегда.       — Ладно, — он потер затёкшую шею. — Пойдём. Если мы задержимся ещё минут тридцать, я срастусь с этим полом.       Уэнсдей тихо хмыкнула, но всё ещё выглядела отдалённой, будто что-то тяжёлое заняло уголок её мыслей. Она закрыла последнюю книгу, повернулась к нему и кивнула — согласие простое, короткое, как всегда.       Они собрали выбранные книги в старую тканевую сумку, стёрли с одежды пыль веков и направились к выходу из старой заброшенной часовни.       Снаружи воздух ударил прохладой, и на мгновение стало легче дышать. Катафалка стояла ближе к деревьям, чтобы оставаться в тени и не привлекать внимание случайных путников. Фары были погашены, но внутри тускло мерцал фонарь — Ларч ждал.       Ксавье открыл дверцу, пропуская Уэнсдей вперёд. Пока она поднималась внутрь, он снова заметил странный взгляд, но промолчал. Он был слишком уставшим, чтобы разбираться, что это значит.              Он сел рядом, опустил голову на спинку сиденья и выдохнул — долгий, уставший выдох, который вбирал в себя весь день.       Ларч молча тронулся с места, и катафалка мягко поплыла по тёмной дороге, унося их прочь от часовни, где стены хранили слишком много тайн, а одна из них уже лежала у Уэнсдей во внутреннем кармане.