Remake alike human

Сознание вернулось волной обдирающей кости боли. Каждая клеточка, каждый мускул горел, словно вытащенный из лавы. Гарри ахнул, и воздух ворвался в легкие, пахнущий озоном, пеплом и… медью. Он лежал на спине. Холод каменной плиты ритуальной залы просачивался сквозь тонкую ткань рубашки. Над ним – сводчатый потолок, подсвеченный мертвым светом последних факелов с черным пламенем. Первые секунды Гарри не мог понять, кто он. Его поразило то, как приятно, оказывается, дышать. Том. Мысль ударила, как молния. Он попытался повернуть голову – мышцы скрипели, протестуя. Рядом, на полу у плиты, темнела фигура в измятой черной одежде. Безупречные когда-то волосы растрепаны. Лицо… бледное, как мрамор. Глаза закрыты. Без движения. Без дыхания. Мертвый. Ужас и непонимание сжали горло Гарри. Как? Почему? Он помнил вспышку, боль, темноту… и крепкую хватку Тома за руку в последний миг. Руку… Он посмотрел на свою правую руку. Пальцы были сведены судорогой, будто все ещё что-то сжимали. Пустоту. «Это не он», – прозвучало в голове. Чужой голос? Его собственный? Голос был низким, странно знакомым, как эхо в пустой пещере. «Это я». В этот миг реальность рухнула. Та реальность, которую знал Гарри. Он слышал свои - не свои мысли. Поток чужих образов, чувств, запахов, звуков обрушился на его сознание, смывая все границы. Он не видел – он был там: Морозный двор сиротского приюта. Голодный холод, впивающийся в кости сквозь тонкую рубашку, голод Гарри был знаком, но этот – древний, въевшийся в ДНК – нет. Злобный смех старших мальчишек. Камень, просвистевший у виска. Жгучее унижение. Первый украденный артефакт – крошечная золотая печатка в темной лавке. Восторг не от ценности, а от силы, теплым ручьем разлившейся по руке, когда он сжал ее в кулаке. Сила отнятая, присвоенная. Первая смерть. Старик-коллекционер, не желавший расстаться с вавилонской табличкой. Холод рукояти ножа. Горячая кровь на пальцах. И все то же тепло, вливающееся в него, сладкое, опьяняющее, добавляющее что-то к его годам. Облегчение. Ликование. Десятки, сотни лиц. Юноши. Их страх был сладким, как нектар. Их пустота после… холодная, беззвёздная ночь. Ритуал за ритуалом. Десятки лет, тянущиеся, как черная лента. Пыль библиотек. Холод артефактов. Бесконечная тяжесть вечности на плечах. Одиночество, ставшее кожей. И… он сам. Гарри. Его неуклюжая улыбка в "Le Bernardin". Запах его кожи – сандал, кофе, дешевое мыло и что-то неуловимо живое, свежее, как первый глоток воздуха после столетий под землей. Ощущение его тела под своими пальцами в поместье – не как добычи, а как… убежища? Его слезы на плите. Не страх смерти в них. Любовь. Нет! Не может быть, не бывает. Искренняя. Безумная. Посвященная ему, монстру. И слова, ранящие его сильнее кинжала: «Ты был всем…» Вот оно. Не воспоминание. Чувство Тома. Огромное, незнакомое, сокрушительное. Любовь Гарри, как понимал и чувствовал её Том. Не похоть. Не жажда обладания. Не расчет. Чистая, жертвенная, человеческая любовь. Никто не был готов отдать всё, свою жизнь просто так. За него. Страх. Абсолютный, парализующий ужас, пережитый Томом в тот последний миг, обрушился на Гарри сейчас. Он ощутил его как удар тока в сердце – слепящий, болезненный, выворачивающий наизнанку. Он глазами Тома увидел себя со стороны – чудовища, убивающего единственное светлое, что добровольно коснулось его тьмы, принеся себя на алтарь. Гарри вскрикнул – звук вышел хриплым, чужим, не его голосом. Он схватился за голову. Внутри бушевали два урагана. Его ужас, и его разбитое сердце, его любовь к Тому. И Тома – ледяную бездну, тяжесть тысяч смертей, черную магию, вплетенную в самое нутро… и этот оголенный, невыносимо болезненный нерв – любовь к Гарри, слишком поздно понятую. Два "я". Два потока сознания. Одно тело. Одна реальность, разорванная надвое. «Твоя душа…» – мысль пронеслась, звучащая на двоих, как наложение голосов. «…не слабее. Она не дала себя поглотить. Она… вцепилась. В меня. Когда мы соприкоснулись. Ритуал спутал адреса. Вместо ассимиляции… симбиоз. Проклятие». Гарри (Он или Они?) попытался встать. Тело отозвалось странно – одновременно послушно и чуждо. Сила, скрытая в мышцах, была не его – древней, звериной. Он поднял руку. Его рука. Но движение было слишком плавным, слишком точным. Пальцы коснулись лица. Кожа натянута глаже. Скулы – острее, выступают сильнее под пальцами. Он провел рукой по голове – волосы, его темные волосы, были теперь длиннее, гуще, тяжелее, спадая почти до плеч. Ужас Гарри наткнулся на холодную аналитику Тома, выстраивающую возможные сценарии. Отчаяние Гарри – на древнюю усталость Тома, видавшего виды. Желание плакать – на презрительную усмешку над этой слабостью. Он был им и собой одновременно. Это сводило с ума. Как две радиоволны, заглушающие друг друга в одной голове. Он сполз с плиты, ступни босыми подошвами ощутили ледяной камень пола. Каждое движение было компромиссом, битвой воли: шаг Гарри неуверенный – шаг Тома твёрдый. Он подошел к бездыханному телу. К пустой оболочке. Гарри внутри сжался от жалости и потери. Том наблюдал отстраненно, как за сброшенной змеиной кожей. Но где-то в глубине, в месте их сплава, жило понимание: Это лишь оболочка. Мы здесь. Вместе. Навсегда. Он отвернулся. Не глядя, нашел выход из залы. Шел по знакомым коридорам поместья, но всё казалось чужим. Звук собственных шагов отдавался эхом в двух сознаниях. Он вышел через чёрный ход. Рассвет только занимался, окрашивая небо в грязно-серые тона. На краю запущенного парка, у калитки, ведущей в мир, он остановился. В луже дождевой воды на тропинке мелькнуло отражение. Высокий силуэт. Резко очерченные бледные скулы. Тёмные, слишком длинные волосы, спадающие на лоб. И глаза… Глаза, смотревшие на него из воды, горели не зеленью Гарри и не льдом Тома. Они светились ровным, нечеловеческим багровым светом. Как тлеющие угли. Как амулет, который теперь был лишь холодной галькой под рубашкой, на груди, где билось одно сердце на двоих. Внутри Гарри вскрикнул от ужаса. Том лишь констатировал факт с ледяной ясностью. Моё проклятие. Теперь и моё. Прости меня. Он шагнул за калитку. Навстречу серому утру и пустынной дороге. Один шаг. Потом другой. Тело двигалось с новой, чуждой грацией, но в каждом движении была борьба двух душ в одной плоти. Неся в себе любовь и смерть, невинность и древнее зло, разбитое сердце мальчика и знание законов мироздания. И багровый свет в глазах, горевший в предрассветных сумерках – единственный маяк в мире, который больше не принадлежал ни одному из них по-настоящему. Их путь только начинался. Ты сотворил меня заново. Гарри не понял, чья это была мысль — его или Тома.