Remake alike human

Машина мчалась по ночной трассе, поглощая пространства сияющих неоновым светом улиц под монотонный гул двигателя. Гарри сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, наблюдая, как фонари мелькают, как пойманные в ловушку звезды. Дрожь в теле не утихала, но теперь к ней добавилась новая – от близости Тома, от его молчания, тяжелого, как свинец. — Куда? — Гарри спросил тихо, хриплым от недавних криков и сдерживаемых слез голосом. На его колене покоилась ладонь Тома. Словно он не желал прерывать физический контакт ни на мгновение. — Ко мне, — ответил Том. Коротко. Без пояснений. Его профиль в свете приборной панели казался нечеловеческим, непостижимым и снова вызвал в Гарри щемящие чувства. Поместье. Гарри поёжился. Они въехали за высокие, чугунные ворота. Дом-крепость возвышался во тьме, лишь несколько окон тускло светились. Внутри пахло старым деревом, воском и… странным отсутствием жизни. Том не стал вести его в гостевые покои. Он провел Гарри через лабиринт коридоров прямо в свои личные апартаменты – огромную комнату с камином, где уже потрескивали дрова, отбрасывая теплые блики на темные дубовые панели. — Сними это, — Том кивнул на порванный свитер. Но в его голосе не было привычной резкости. Была усталость. И что-то еще. Гарри послушался, все движения были стеснены, как у оловянного солдатика. Том исчез в соседней комнате, но скоро вернулся с большой чашкой в руках. Дымящийся бульон пах курицей, имбирем, чем-то простым и успокаивающим. — Пей. Медленно. Пока Гарри сидел на краю широкой кровати, сжимая теплую чашку, пытаясь прогнать холод из костей, Том опустился перед ним на колени. Гарри широко распахнул глаза. Том был похож на древнего целителя. Он взял его лодыжку – осторожно, но твердо – и осмотрел ссадину от падения. Потом достал аптечку. Движения были точными, выверенными: антисептик, прохладный на ощупь крем, легкая повязка. Ни слова. Только шелест бинта и потрескивание огня. Гарри смотрел на его склоненную голову, на выбившуюся прядь темных волос. Этот ритуал заботы был так же неожидан, как и его появление в галерее, в жизни Гарри. Том поднял голову. Их взгляды встретились. В ледяных глазах Тома не было пустоты, которая была там, когда он ломал Рея. Было что-то… иное. Напряженное. Изучающее. Он медленно поднёс руку к его лицу, пальцы коснулись ссадины на щеке Гарри – легче, чем прикосновение пера. — Больно? — спросил он, и это был не риторический вопрос. Это было живой эмпатией. Гарри покачал головой, слова застряли в горле. Том не отводил руку. Его большой палец медленно провел по линии скулы Гарри, стер следы грязи, а потом… остановился у уголка его губ. Палец был холодным, но прикосновение жгло глубже калёного железа. — Ты… — начал Гарри, но Том остановил его. Поцелуй получился нежным. Он звучал, как вопрос, как просьба впустить. Губы Тома были прохладными, твердыми, но настойчивыми. Гарри замер, потрясенный. Затем, сначала неуверенно, потом с нарастающей жадностью, начал отвечать, впиваясь пальцами в ткань шелковой рубашки Тома. Они оторвались друг от друга, дыхание спуталось, воздух стал общим, одним на двоих. Том не отпускал его лицо, держа его в ладонях, словно хрупкий цветок. — Ты притягиваешь их, — сказал он тихо, его голос звучал хрипло, непривычно обнаженно. — Психов. Ублюдков. Как магнит. Рей… и другие до него. — Он, не отрывая взгляда, смотрел на Гарри. — Потому что в тебе есть трещина, расколотая часть. Только ты… светишься изнутри сквозь нее. Как сквозь разбитый фонарь. Им это нужно раздавить. Гарри сглотнул. Было чувство, словно Том зачитывал ему инструкцию к управлению собой. — А ты? — прошептал он. — Тебе тоже нужно раздавить? Том покачал головой. В его глазах промелькнула какая-то древняя печаль. — Мне не нужно твое подчинение, как хозяину раба. — Его пальцы вновь коснулись щеки Гарри. — Мне нужно… чтобы ты сгорел. Добровольно. До тла. Вместе со всем, что было – со страхом, с болью, с этим… притяжением к хаосу. — Он наклонился ближе, его дыхание смешалось с дыханием Гарри. — Я могу быть горном. Ты – металлом. Вместе… мы выкуем новое… Сильное. Цельное. Перерожденное. Хочешь? Гарри перевёл дыхание. Том выжидающе смотрел на него, пытаясь заглянуть глубже возможного. У Гарри в голове проносилась лишь: истина может быть ужасна, но он готов был её встретить. Он кивнул, отвечая на взгляд. Не в силах говорить. Том снова поцеловал его. На этот раз поцелуй был глубже, требовательнее, настойчивее. Он встал, потянув Гарри за собой. Его руки скользнули под растянутый ворот футболки Гарри, коснулись холодной кожи спины. Гарри вздрогнул — его тело ещё не отошло от царапин Рея. Том снял с него футболку медленно, почти церемонно, как снимают служебную рясу со священника алтарные мальчики. Его взгляд скользил по бледной коже, синякам, следам недавней борьбы – изучающе, без жалости, но и без презрения. Касания пальцев следовали за взглядом – легкое прикосновение к краю синяка на ребре, к царапине на ключице. Не ласка, а инвентаризация. Утверждение факта: это тело здесь, сейчас, принадлежит этому моменту. Одежда исчезала слоями, подчиняясь тем же неторопливым, целенаправленным движениям Тома. Касания его рук были прохладными, но там, где они касались, кожа Гарри вспыхивала внутренним жаром. Не было борьбы, не было попытки доминировать через боль. Том знал его тело – знал места, где прикосновение вызывало судорожный вдох, где мышцы непроизвольно напрягались от старого страха, где скрывалась искра отклика. Он не избегал ни синяков, ни шрамов, его пальцы очерчивали их контуры, как бы стирая память о их происхождении, заменяя ее новой тактильной реальностью – здесь и сейчас, это мое прикосновение. Гарри впитывал каждое прикосновение, каждый взгляд Тома. Это было до боли интимно. Такой близости Гарри не испытывал ни с кем. Когда Гарри оказался на простынях, холод от недавнего озноба сменился жаром, растекавшимся изнутри. Том, сбросив последние детали собственной одежды, навис над ним. Его тело было неожиданно теплым в контрасте с прохладой рук. Он не набрасывался. Он опускался медленно, давая Гарри ощутить каждый дюйм соприкосновения: грудь к груди, бедро к бедру. Вес его был ощутимым, но не давящим – это был якорь, приковывающий к настоящему. Прикосновения стали глубже, настойчивее, но все так же лишенными жестокости. Ладони Тома скользили по бокам, по спине, фиксируя Гарри, втягивая его в ритм, который задавал он сам. Его губы нашли шею Гарри, не кусая, а прижимаясь к недавно оставленным засосам, словно он хотел переиначить реальность, заставить Гарри поверить, что Рея не было вовсе. Плавно он переместился к уху, к уголку рта. Дыхание Тома было ровным, горячим, смешивалось с его собственным прерывистым. Каждое движение, каждый сдвиг бедер, каждое углубление касания было частью процесса – необходимого им двоим. Старые страхи вползали в него, застывшие комья стыда и боли, не исчезали, а становились податливыми под этим странным, холодным жаром. Он отдавался не из страха перед силой, а из доверия к этому разрушительному обещанию. Его ответные прикосновения к спине Тома, к его плечам, были сначала робкими, потом увереннее — Гарри был готов отдаться Тому полностью, без остатка. Том ласкал член Гарри, посылая по его телу всполохи огня. Гарри хотелось доставить своему мужчине не меньшее удовольствие, он наклонился к нему, беря его в плен ладоней. Том блаженно закрыл глаза и в этот миг Гарри затаил дыхание, завороженно наблюдая за тем, как на безупречном матовом лице проявляется складка — неподвластная контролю, свидетельство человечности Тома и его страсти. Он медленно отстранил Гарри, поглощая его взглядом. Развернул к себе, укладывая на подушки. Неторопливо начал выстилать языком дорожку от кадыка Гарри, ведя её вниз. Все мускулы на теле Гарри напряглись. Он распутно застонал, раздвигая ноги. Горячий язык остановился у члена, обходя его по дуге, остановился у входа. Гарри сжался, шепотом прося его о чём-то, обращаясь к нему, как к богу. Он проживал то, о чём говорил Том. Вот так, лежать перед ним, полностью открывшись, без страха, это было его переплавкой. Том прикоснулся к его проходу липкими пальцами, поглаживая, смачивая. Резкий вдох и Гарри почувствовал давление на копчик — налитая головка плотно прижалась к нему, замирая. Гарри повело от возбуждения, он знал, что будет очень больно, без подготовки, но он хотел окунуться в неё, дать Тому себя таким, какой есть. — Откройся мне, — дыхание Тома сбилось, он терял контроль, наклоняясь к Гарри и беря его поцелуем в губы. Гарри старался расслабиться, но ничего не получалось, его тело не привыкло отдаваться добровольно. Том зашипел и толкнулся внутрь. Гарри резко втянул воздух от боли, он ощущал, как Том начинает раздирать его. Странным образом, возбуждение не спадало. — Не. Сжимай. — задушено произнёс Том, останавливаясь, так и не войдя даже не половину головки. У Гарри брызнули слёзы. Он снова попробовал изо всех сил расслабить мышцы, облегчая Тому проход. Том переделывал его под себя. Эта мысль вскружила ураганом и Гарри разрешил себе не сопротивляться давлению. Том издал слегка приглушённый стон, протискивая головку полностью. Он дал Гарри время привыкнуть к ощущениям. Рисовал невесомыми касаниями на теле Гарри символы, как на пергаменте. Касался губами коленей, живота. Получив кивок Гарри, он толкнулся глубже, вырывая у него протяжный стон — удивления, боли, неожиданности. Гарри инстинктивно продолжал стискивать стенки внутри, обнимая собой член. Делая их ближе. Он видел реакцию: глаза Тома закатились, нижняя губа закушена, на всегда бледных щеках выступил румянец. — Не надо. Так сжимать, — ломающимся голосом сказал Том, он распахнул глаза — в них плавился металл. — Держи себя открытым для меня. Всегда. Гарри, несмотря на гримасу боли — сведённые брови, закушенные губы, посылал ему взгляд, полный готовности к подчинению и любви. — Ты совершенен, — Том с нежностью и страстью смотрел на него, продолжая толкаться. Ещё. И ещё. Голова Гарри замоталась из стороны в сторону, рваные стоны заполнили помещение комнаты. Гарри видел, что Том пытается сдержаться, сминая ткань простыней, как пытаются удержать стремительный поток плотиной, его тело дрожало, вены на лбу вздулись, крылья носа раздувались от тяжести дыхания. — Пожалуйста, не держи себя, — прошептал ему на ухо Гарри, — возьми меня полностью, — ответом ему было утробное рычание, движения бёдер ускорились, послышались шлепки о кожу. — Сделай меня своим! Гарри взвыл. Резкий, грубый толчок, он был весь заполнен Томом. Он подвинулся ближе, обхватывая торс мужчины ногами и приподнимая таз так, чтобы обеспечить максимально глубокое проникновение. Том опалял его губы дыханием, ловя губами стоны Гарри. Он начал насаживаться на член сам, стремительно, ритмично, не давая себе передышки. Когда напряжение достигло предела, волна экстаза и облегчения прокатилась через него, выгибая спину, вырывая не крик, а долгий, сдавленный стон – звук ломающейся внутренней преграды. Он не плавился, он ломался, и осколки старого "я" рассыпались где-то внутри. Он лежал под ним, прислушиваясь к ровному дыханию Тома, к биению его сердца под ухом. Тело было разбитым, но легким. Пустым и странно… чистым. В комнате пахло кожей, дымом камина и чем-то новым, так, возможно, пахнет заново открывшаяся близость. Том обнял его чуть крепче, его рука легла на спину Гарри – словно запечатывая своё право на его тело. Гарри знал, что Том знал: выбор окончателен, теперь ему предстояло гореть. Утро пришло холодное и серое, пробиваясь сквозь тяжелые бархатные шторы. Гарри проснулся от ощущения пустоты в постели. Простыни рядом были холодны. На мгновение его охватил слепой ужас – я один – но тут же услышал мерные шаги по каменному полу соседней комнаты. Том стоял у высокого окна, окутанный туманным светом, в темном шелковом халате. Его профиль казался вырезанным из слоновой кости – хрупким и древним. Он повернулся, и в его глазах не было ни вчерашней уязвимости, ни хищной уверенности. Была лишь глубокая, бездонная усталость, словно он не спал несколько ночей. — Проснулся, — констатировал он. Голос был ровным, лишенным интонаций. — Одевайся. Покажу кое-что. После простой, но сытной еды – омлет с травами, хрустящий хлеб, крепкий кофе, пахнущий дымом, Том повел его в вглубь дома. Они спустились по узкой винтовой лестнице, вырубленной в камне. Воздух становился все холоднее, влажнее, он пахнул сырой землей, плесенью и… чем-то еще. Озоном? Гарри почувствовал легкое покалывание на коже. Том остановился перед массивной дверью из черного дерева, украшенной инкрустацией в виде переплетающихся змей. Ключ, который он достал, был необычным – из темного металла, тяжелым, с причудливыми изгибами. Дверь поддалась лёгкому прикосновению и со скрипом отворилась. Комната была просторной, но низкой. Сводчатый потолок давил. Стены сплошь занимали стеллажи и витрины из темного стекла. Внутри них, подсвеченные мягкими точечными лампами, покоились предметы. Множество предметов. От них веяло древностью и… напряжением. Воздух здесь был густым, как патока, и вибрировал неслышимым гулом, от которого закладывало уши. — Моя кунсткамера, — произнес Том, и в его голосе впервые за утро прозвучали ноты – не гордости, а скорее фатальной обреченности. — Собрание того, что мир предпочитает забыть или отрицать. Он подвел Гарри к первой витрине. Внутри, на бархатной подушке, лежал кинжал. Лезвие было из черного камня, отполированного до зеркального блеска, рукоять – из желтой кости, испещрённой мелкими трещинами. Но не это заставило Гарри замереть. Кинжал мерцал. Не отражал свет, а излучал собственный – холодный, лиловый, пульсирующий – он был живым. — Атлантийский обсидиан, — пояснил Том, следя за вытягивающимся лицом Гарри. — Пользовались им жрецы за тысячелетия до пирамид. Убийство им не оставляет следов на теле, им достаточно прикоснуться — и жертва начинает таять, сгорать заживо изнутри. Гарри хотел засмеяться. Безумие. Но смех застрял в горле. Он чувствовал холод от лезвия сквозь стекло. Чувствовал, как кинжал тянет взгляд, обещая забытье. — А это, — Том перешел к следующей витрине. На медной подставке стояла небольшая каменная статуэтка. Человек с головой шакала. — Анубис? — неуверенно предположил Гарри. — Нет. Старше. Намного старше. Предтеча. Хранитель Врат. Тот, кто вел души через настоящую тьму, а не мифические поля тростника. Этот камень… — Том провел пальцем по стеклу, — был вырезан в городе, которого не помнит даже пыль. Он – ключ. Вернее, часть ключа. Если знать, как активировать. Тошнота охватила Гарри. От вида статуэтки, гула в ушах? От невозможности происходящего? — Том, это… красивые легенды. Дорогие подделки… — Смотри, — Том не стал спорить. Он указал на плоский камень в другой витрине, покрытый клинописью. — Вавилонская печать. Защита от демонов нижних кругов. Видишь трещину? — Он показал на едва заметную черту. — Ее разбили во время штурма Ниневии ассирийцами. Семь тысяч лет назад. Защита пала. И демоны вырвались. Война, чума, безумие, поразившие Ассирию в последующие годы – их рук дело. Они не исчезли. Они просто… сменили обличье. Истории лились одна за другой. Ожерелье из зубов, заставляющее видеть истинные лица людей. Зеркало, показывающее не отражение, а возможные будущие пути. Флакон с черной, вязкой субстанцией – слезами падшего ангела, капля которой сводит с ума. Гарри слушал, и мир вокруг него трещал по швам. Он был песчинкой, затянутой в жернова чего-то непостижимо древнего и чудовищного. Страх смешивался с жгучим любопытством. Он касался холодного стекла витрин, и казалось, что предметы за ним отвечают, знакомятся с ним – легкой вибрацией, вспышкой света, внезапным дуновением ветра. — Почему? — наконец выдохнул Гарри, оборачиваясь к Тому. Голос его был слабым. — Почему ты показываешь мне это? Том смотрел на него с той же древней печалью, что и вчера у камина. — Потому что ты теперь часть моего мира, Гарри. Трещина в тебе… она делает тебя восприимчивым. Я хочу, чтобы ты стал неуязвимым, — он кивнул на витрины, — но и способным по-настоящему видеть. Он подошел к небольшому сейфу, встроенному в стену. Открыл его, доставая небольшой предмет. Он лежал на ладони Тома. Амулет. Простой кусок темного, почти черного камня, грубо обтесанный, подвешенный на толстый кожаный шнур. Но в его глубине пульсировал свет. Багровый. Как запекшаяся кровь. Гарри инстинктивно отшатнулся. — Возьми, — Том протянул Гарри амулет, но не приказывал. Это подарок, – догадался Гарри. Камень был холодным, тяжелее, чем выглядел. Когда он сжал его в ладони, багровый свет вспыхнул ярче, на мгновение осветив его пальцы изнутри. По руке пробежала волна тепла, сменившись леденящим холодом. Он почувствовал слабый, едва уловимый толчок, как удар крошечного сердца. — Что это? — прошептал Гарри, не в силах оторвать взгляд от пульсирующего камня. — Защита, — ответил Том просто. — И маяк. Он связан со мной. Он будет греть тебя, когда холодно. И гореть, если опасность близка. Не снимай его ни на минуту. Гарри молча надел амулет. Камень лег на грудь, чуть ниже ключицы. Сначала холодный, он быстро принял тепло тела. Багровое свечение угасло, оставив лишь глухое темное пятно на коже. Но Гарри впитывал его изнутри, крошечный очаг тепла и… связи с Томом. Том вздохнул, и его плечи, обычно такие прямые, слегка ссутулились. Он отвернулся, глядя в темную глубину комнаты с артефактами. — Мне нужно уехать, — сказал он чуть слышно. — На неделю. Может, больше. Ты останешься здесь. Тревога обрушилась на Гарри. Неделя? В этом огромном, мертвом доме? Со всеми этими смертельными штуками? Страх сжал горло. Он хотел отказаться: "Возьми меня с собой!" или "Не уезжай!". Но слова застряли в горле горьким комом. Вдруг, его лицо просияло: амулет теплел на шее. Он понял с ясностью: его влечение к Тому не было зависимостью. Это было что-то глубже, честнее и оттого — чище. Он любил Тома. Любил этого жестокого, своевольного, человека, таких как он больше не существовало на земле, он сам был ценным и опасным артефактом. Любил его тьму, его боль, его невыносимую тяжесть. Любил так, что готов был ради него на всё. Амулет пёк, посылая по его телу приятные волны нежности и лёгкой грусти. — Я… — Гарри попытался что-то сказать. "Будь осторожен"? "Не покидай меня"? Но что можно сказать ему, сейчас? Когда собственные чувства заглушали всё остальное? Том обернулся. Его ледяные глаза встретились с взглядом Гарри. И в них, сквозь усталость и съедающую душу печаль, мелькнуло что-то… он понял? Услышал его мысли? Он шагнул ближе. Его пальцы, холодные, коснулись амулета на груди Гарри, впитывали его тепло. Потом поднялись к его щеке. — Не бойся пустоты дома, — прошептал он. — Он охраняет тебя. И амулет. И… — он запнулся, словно слово далось ему с трудом, — я всегда почувствую, если с тобой что-то не так. Его губы коснулись лба Гарри. Легко. Мимоходом. Но для Гарри теперь… теперь представить себя без Тома было равносильно пытке в огненном котле. Страсть, тоска, любовь, необходимость затапливали сознание. — Держись, сердце моё, — сказал Том, уже отходя к двери. Его фигура растворялась в полумраке комнаты. — Я вернусь быстро и мы начнём процесс…твоего перерождения. Дверь закрылась. Гарри остался один среди немых свидетелей древних ужасов. Багровый амулет на его груди слабо пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу. Любовь. Страх. Одиночество. И тихий, ненавязчивый гул камней, знавших времена до потопа. Он прижал ладонь к амулету. Обещание Тома грело душу. Переезд в поместье был похож на переселение в гробницу. Гарри упаковал свои жалкие пожитки в две коробки – книги, несколько свитеров. Разбирая их в просторной, но безликой комнате, выделенной ему Томом (не в его апартаментах, а рядом – «для твоего удобства»), Гарри чувствовал себя непривычно чужим, но это чувство с каждым часом трансформировалось во что-то иное: интерес, любопытство, ожидание. Воздух здесь был другим – тяжелым, застывшим, пропитанным запахом старого дерева и чего-то неопределенно минерального, как в пещере. Безликие слуги – мужчина и женщина с каменными лицами – молча приняли коробки, растворившись в лабиринте коридоров. Работу он потерял через три дня после инцидента с Реем. Шеф, пухлый мужчина с вечно красным лицом, вызвал его в кабинет. На столе лежала распечатка с камер наблюдения – ночной кошмар: разбитые витрины, перевернутые стойки, следы борьбы. — Объясни, Гарри, — голос шефа дрожал от бессильного гнева. — Страховка не покроет. Кто это был? Где охрана? Почему ты не поставил сигнализацию? Гарри открыл рот. Интересно, через сколько секунд его выгонят взашей после удивительной истории о том, как его любовник сломал руку и поджёг его бывшего любовника за то, что тот пытался его изнасиловать? Вдруг все нервы пробудились, напряглись. Том словно был здесь, рядом. Страх сковал язык сильнее наручников. — Я… не знаю. Я услышал шум, вышел… Он был пьян, агрессивен. Я пытался его остановить… — Голос звучал фальшиво, картонно, даже в его собственных ушах. — Остановить? — Шеф язвительно фыркнул. — И позволил все разгромить? И сбежал? Полицию не вызвал? А потом просто ушел домой? Гарри, это нелепо! Ты что, замешан в этом? Гарри молча покачал головой. Главное пережить ещё одно унижение. Ему хотелось покинуть это место, как можно скорее. — Контракт расторгнут. Считай, что тебе повезло, что я не подаю в полицию за халатность или сговор. Вон. Расчет – в конце недели. Без рекомендаций. Дверь кабинета захлопнулась за его спиной. Красивый финальный аккорд, — подумал Гарри. Он стоял в пустом коридоре галереи, глядя на знакомые стены, на которые он потратил столько сил. Теперь они казались враждебными. Ощущение потери было острым, физическим – как будто вырвали кусок легкого. Но под ним, глубже, зияла другая пустота – осознание, что мир, в котором он пытался жить, окончательно от него отвернулся. Остался только Том. И это мёртвое поместье, которое теперь было его домом. Жизнь в поместье текла медленно, свет практически не проникал в его комнату, отчего Гарри не всегда понимал, стояло утро или ночь. Дни сливались в монотонное месиво. Гарри читал книги из огромной, пыльной библиотеки Тома – трактаты по алхимии, древние мифы, листал манускрипты на вымерших языках, бесцельно бродил по бесконечным залам, ощущая на себе незримый взгляд слуг или самого дома. Том звонил редко. Коротко. «Все в порядке?» – «Да». – «Амулет на тебе?» – «Да». – «Хорошо». И разрыв связи. Багровый камень на груди молчал, лишь изредка напоминая о себе слабым, едва заметным теплом – как эхо болотных огней. Но что-то в Гарри действительно менялось с каждым днём. Обострилось до болезненности. Сначала это были запахи. Запах старых книг стал невыносимо сладким, почти удушающим. Запах воска от свечей – едким, химическим. Запах земли после редкого дождя за окном – таким насыщенным и живым, что кружилась голова. Потом пришли звуки. Скрип половиц под собственными шагами звучал как выстрел. Тиканье напольных часов в холле – как удары молота по наковальне. А потом… голоса. Тихие. Шепчущие. Не внутри, а снаружи, словно они исходили из самих стен. Невнятный шелест, как страницы старой книги, переворачиваемые ветром. Иногда – обрывки фраз. «Холодно…» – «Темно…» – «Не могу…» – «Почему он?..» Они приходили, когда он засыпал, или стоял у окна, глядя на занесённые снегом голые силуэты деревьев. Сначала они пугали. Потом начинали сводить с ума. Потом начали приходить они. Кошмары стали вторжением в сознание, глубинные воды психики. Каждую ночь во сне он стоял в том же склепе-зале, но теперь стены не были статичными. Они пульсировали темно-красным, как гигантские легкие, а пол под ногами был липким и теплым, словно покрыт свежей кровью. Воздух гудел низким, нервирующим гудением, от которого вибрировали кости. Юноши стояли ближе. Их молчание было гнетущим, физически давящим на грудную клетку. Гарри пытался закричать, но звук застревал в горле, превращаясь в хриплый стон. Светловолосый парень в костюме начала века медленно поднял руку. Кожа на ней была неестественно белой, почти прозрачной, сквозь нее просвечивали темные прожилки вен, как корни мертвого дерева. Он указал пальцем – не на Гарри, а сквозь него. Гарри обернулся. В темноте за его спиной стояло зеркало в раме из черного дерева. В нем отражался не он. Отражался Том. Но не тот, которого знал Гарри. Это было существо из теней и мерцающего багрового света, с глазами, как угольные провалы, и улыбкой, растянутой до невозможного. В руке оно держало нечто похожее на пульсирующий, черный улей. Гарри рванулся прочь, спотыкаясь о что-то мягкое и податливое под ногами. Он посмотрел вниз. Это был смуглый юноша, итальянский крестьянин. Он лежал на липком полу, его глаза, огромные и полные слез, смотрели в пустоту. Его грудь была вскрыта, как дверцы шкатулки, но внутри не было крови или органов. Там копошились черные, блестящие жуки, выгрызающие последние остатки. Непонятно откуда доносился едва слышный детский плач. Гарри закричал наконец, но его крик слился с хором других голосов – тысячи шепчущих, стонущих голосов, доносящихся из темноты за спиной юношей. Они нарастали, сливаясь в один леденящий душу вой отчаяния. Он проснулся с беззвучным воплем, задыхаясь, с ощущением, что его грудь разорвана теми же жуками. Простыни были мокрыми от пота, амулет на груди пылал багровым адским светом, отбрасывая на стены пульсирующие, угрожающие тени. От тела пахло озоном и медью. И где-то глубоко в ушах еще звенел всё тот же плач. Выровняв дыхание, Гарри вырвался из поместья. На душе скребли кошки. Что со мной? Я болен? У меня началась шизофрения… Просто пошел куда глаза глядят, по проселочной дороге, ведущей в никуда. Шел быстро, почти бежал, пытаясь заглушить шепот в голове и вяжущий привкус кошмара. Ветер трепал волосы, нес запахи дыма и далекого леса. И вот тогда он увидел Его. Фигура стояла под одиноким старым дубом у обочины. Высокая, худая, в длинном пальто цвета хаки и той самой широкополой шляпе цвета выжженной земли. Незнакомец из магазина Хулио. Он не махал, не кричал. Просто стоял, наблюдая, как Гарри, задыхаясь, замедляет шаг. Сердце Гарри замерло, в груди защекотало. Он оглянулся – вокруг ни души, только поля да линия леса на горизонте. Поместье скрылось за холмом. Амулет внезапно отяжелел, натирая шею. Незнакомец сделал шаг навстречу. Его лицо под тенью шляпы все так же бликовало – то осенью жизни, то ранней весной. Он молча протянул руку. В пальцах был сложенный пополам лист плотной бумаги. — Не останавливайся, — спокойно прошептал он. – Просто иди. Возьми. Прочтешь потом. Гарри, не отрывая от него испуганного взгляда, машинально взял записку. Пальцы незнакомца были холодными, как камень. Он сунул бумагу в карман джинсов и, не оглядываясь, зашагал прочь, ускоряя шаг. Что всё это значит? Только когда поместье снова показалось вдали, серые башни как зубья на фоне свинцового неба, он остановился, прислонившись к придорожному камню, дрожа всем телом. Достав смятую записку, он развернул ее. Кривой, неровный почерк: Ты в смертельной опасности. Спаси себя. Пока не поздно. Приходи за ответами. "Крот" (The Mole), Брукер-стрит, 13. Завтра. 22:00. Спроси у бармена коктейль "Вечная Смерть". Брукер-стрит. Гарри знал этот район. Заброшенные доки, полуразрушенные склады, притоны. Место, куда не суются без крайней нужды. В груди бешено лязгал натянутый механизм. Это ловушка? Провокация? Но шепот в голове усилился, сливаясь в один навязчивый голосок: "Иди... Иди..." Амулет задрожал на груди. На следующий вечер Гарри выскользнул из поместья под предлогом прогулки. Амулет был спрятан под рубашкой, но он ощущал его каждую секунду – холодный, тяжелый, молчаливый, словно выжидающий. Он долго петлял по улочкам у доков, пока не нашел облупленную вывеску "The Mole". Дверь была неприметной, обитой железом. Внутри – густой сигаретный дым, низкий гул голосов, запах дешевого сауэра и кожи. Клиентура – угрюмые мужики в кепках. Бармен – здоровенный амбал со шрамом через лоб и пробирающим до мурашек взглядом – вяло протирал стаканы. Гарри подошел к стойке. Он откашлялся. — Коктейль, – твёрдо сказал он, стараясь не смотреть в глаза бармену. – "Вечная Смерть". Кабинка в "The Mole" была коконом из липкой тьмы. За столом мужчина в шляпе сидел, обхватив стакан костяшками побелевших пальцев. Его глаза, казалось, впитывали тусклый свет плафона, не отражая его. Гарри опустился на стул напротив, каждый нерв напряжен до предела. Незнакомец не спешил. Он изучал Гарри, как врач изучает пациента со сложным диагнозом. Во взгляде было участие и…теплота. — Ты выглядишь... измотанным, — его слова сорвались тихим шепотом, хрипловатым, точно прибой, перекатывающий гальку.". — Поместье Реддла высасывает силы. Особенно когда начинается... подготовка. Гарри вздрогнул. "Что он имеет в виду?” Повисла гнетущая тишина. — Я... я живу там, — пробормотал он, не понимая, зачем говорит это. Воздух в кабинке был спертым, пахло плесенью и отчаянием. — Живешь? — Бровь незнакомца едва заметно приподнялась. — Или уже заперт там, где были заперты остальные…Он пускает тебя в свои комнаты? Подарил что-нибудь? Мужчина не церемонился. Его вопросы резали, как скальпель. Гарри машинально коснулся места под рубашкой, где лежал камень. Багровый свет на мгновение вспыхнул сквозь ткань, осветив стол короткой кровавой вспышкой. Незнакомец резко замер, его глаза сузились. — Ага, — прошептал он с горечью. — Значит, уже. Сейчас его нет в городе, верно? Гарри молча кивнул. Горло сжалось. Страх смешивался с необъяснимым желанием защитить Тома, защитить эту страшную тайну, частью которой он уже стал. Амулет качался на его шее, как механический. — Пробовал снимать? — Сочувственно спросил он, но Гарри услышал предостережение. — Он не велел снимать. — Гарри сгорбился, амулет ощущался сейчас как тяжёлая плита, сгибающая его к земле. — Маяк для него, да. Чтобы лучше видеть свою добычу. Контроллировать каждую твою дрожь. Каждый... шаг. Гарри стало не хватать воздуха, словно амулет душил его. — Я не могу снять его с тебя, но ты должен сделать это сам, — мужчина пристально посмотрел на него, чуть наклоняя голову. — Может быть вы, — выдохнул Гарри, цепляясь за последнюю соломинку нормальности. — Хоть что-то объясните мне? Я ведь пришёл… Мужчина наклонился через стол, и Гарри услышал запах старой пыли и сухих трав. — Ты видел их, да? Они приходят к тебе во сне. Молчат и смотрят. И они все... очень похожи на тебя. Молодые. С трещиной внутри. Гарри похолодел. "Как ты". Эти слова были неумолимы и безжалостны, как щипцы. — Кто они? — прошептал он, боясь услышать ответ. Незнакомец откинулся, его лицо скрылось в тени. — Я расскажу всё. Слушай. Тень Тома стелется за ним по старым паркетам, цепляется за косяки дверей, тянется через пороги, будто не желая отпускать. Но это не просто тень — это след. Отголосок. Он не верит пока в то, что его тень стала более реальной, чем он сам. А может и понимает это. Том не стареет уже десятки лет. Почему? Потому что другие умирают за него. Это началось давно — так давно, что даже он уже не помнит, каково это — чувствовать время. Годы для него — просто пыль на старых книгах, страницы, которые можно перелистнуть. Люди — временные, хрупкие, яркие вспышки во тьме. И он сталкивает их в небытие, забирая себе их жизни. Очаровывает. Привязывает. Впускает в себя, как сладкий яд. Они доверяют, тянутся, любят. А потом... Потом он опустошает. Это не просто смерть. Это нечто древнее, грязное, рожденное в темных уголках забытой алхимии. Ритуал, который старше пирамид и Шумеров. Он выворачивает их наизнанку, вытягивает из них все светлое, живое, настоящее — и вплетает в себя. В свою прогнившую, вечную ткань. А то, что остается...не может умереть. Оно остается в темноте — безымянное, бесформенное, прикованное к нему. Оно тлеет. Шепчет. Стонет. Иногда, в самые тихие часы ночи, Том слышит их — хор потерянных душ, которые никогда не уйдут. Они цепляются за него, это его вечное проклятие. Вечная жизнь в смерти. Гарри вскочил. Желудок скрутило и его вырвало на пол – кислой желчью и ужасом. Он стоял, согнувшись, трясясь, слюна и слезы стекали по подбородку. Каждое слово било в наковальню его разума, высекая искры жутких совпадений. Не стареет. Знания из глубин времён. Эти постоянные голоса. Сны. Амулет оставлял ожёги на груди, как от расплавленного золота. — Нет... — хрипел Гарри, упираясь руками в стол. — Не может быть... Я люблю его... — Любишь? — Незнакомец встал. Его тень легла на Гарри. — Ты любишь хищника, который уже начал переваривать тебя заживо. Любишь палача, который готовит тебя к вечной пытке хуже смерти. — Он надел шляпу. — Выбор за тобой, Гарри Поттер. Беги. Отрежь этот камень и брось его в море. Молись, чтобы он забыл тебя. Или... — он повернулся к выходу, — останься. Дай ему закончить. Стань еще одним молчаливым призраком в его бесконечной коллекции потерянных душ. "Сгори добровольно". Как он тебе и обещал. — Кто же вы? Откуда вы знаете столько о нём? — Я один из его бывших… скажем так, партнёров, — он озабоченно смотрел на Гарри, подавая ему стакан воды, — Вместе мы отыскали этот ритуал. Я делал это вместе с ним. Мужчина сокрушенно опустил голову, скрывая глаза в полях шляпы. Гарри было мерзко. Злость поднималась в его душе, требуя выхода. — Но я смог остановиться. Когда понял, что каждое убийство расщепляет мою душу. Когда перестал понимать, что живу. Дело в том, что… Мужчина поперхнулся и осторожно поглядел в глаза Гарри. Он весь обратился в слух. — Том обречён. Его душа уже расщеплена на тысячи осколков, и каждая из них заточена в этих призраках. Ритуал обратного действия не имеет. Он уже совсем не человек, Гарри. Он исчез в дыму бара. Гарри рухнул на колени, обхватив голову руками. Багровый амулет на его груди пылал, как глаз сатаны, заливая все вокруг кровавым светом. В этом свете ему снова почудилось – в углу кабинки, на месте, где сидел незнакомец, теперь сидел тот самый юноша-студент 60-х. Он смотрел на Гарри своими огромными, печальными глазами. И медленно, медленно покачал головой. В его взгляде — бесконечное сожаление и вековая усталость. — Гарри вернулся туда, где ему и следовало быть. Ему было некуда идти: он знал, Том найдёт его везде, это было лишь вопросом времени. Он не собирался бежать от него, было слишком поздно. И попросту не имело смысла. Воздух в поместье изменился еще до его появления – стал густым и тяжким, будто пропитанным обречённостью Гарри и остальных жильцов дома. Гарри воспринимал его кожей: мурашки побежали по спине, волосы на затылке встали дыбом. Он не видел и не слышал Гарри. Но знал. Гарри это понимал, амулет сжался, будто живая плоть, впиваясь в тело ледяными когтями. Боль пронзила грудь, четкая, как удар кинжала. Он здесь. И скоро он придёт за ним. Тени в углах зашевелились гуще. Воздух затрепетал, наполняясь тихим, едва уловимым гулом – словно где-то далеко, за гранью слуха, застонали забытые голоса. Гарри медленно обернулся. Дверь в зал была открыта. И тьма за ней дышала. Они встретились в Зале Артефактов. Том стоял спиной, созерцая витрину с черным обсидиановым кинжалом. Он не обернулся. Его фигура в темном костюме казалась неподвижной и одновременно… непривычно хрупкой. Свет от витрин скользил по нему, размывая очертания на краях. Тени за его спиной шевелились. Гарри остановился на пороге. Слова рассыпались пеплом на языке, когда Том медленно повернул голову. Перед ним был Том, но не Том. Воздух напрягался, густел. Его глаза. Обычно цвета замёрзшей реки, в которой Гарри так любил утопать — сейчас в них не было даже отблеска человеческого понимания. Кожа на его лице была натянута слишком гладко, как на маске, под ней пульсировало слабое, чуждое багровое свечение. Взгляд раздавливал Гарри. — Ты знаешь, — произнес Том. Голос был его голосом, но лишенным обертонов, плоским, как скрип двери в пустом доме. Гарри кивнул. В горле стоял медный привкус, а в этом взгляде – как в черном зеркале – плавали бледные лики. Те самые: с выцветшими зрачками, с тишиной вместо голосов. И знание вонзилось меж ребер – острое, неотвратимое. Том наконец повернулся всем телом. Движение было плавным, слишком плавным, как у змеи. Он сделал шаг вперед. Тени за ним сомкнулись, стали плотнее, выше. — Это всё упрощает, — слова как удары гонга. Он не стал ничего объяснять. Не было нужды. Его вид, ужас, исходивший от него, багровый свет под кожей – все кричало громче любых объяснений. Они не пересекались. Дни до ритуала Гарри провел в своей комнате, превратившейся в камеру. Дверь запиралась сама по ночам, а днём выйти было равносильно шагу в пропасть. Тишина висела тугой плёнкой, готовая лопнуть от первого же звука. Амулет пылал на груди теперь постоянно, не багровым, а черным, обжигающим холодом. Гарри не мог его снять. Уже не мог. Каждый раз, когда он тянул его, он становился неимоверно тяжёлым, как гробовая плита. Голоса юношей в голове слились в один непрерывный, ледяной стон. Он сидел на полу, спиной к стене, и чувствовал, как трещина внутри него – та самая, о которой говорил Том, – растет, углубляется, подбираясь к самому нутру. Он не ел. Не спал. Просто ждал. Любовь к Тому превратилась в черную дыру, засасывающую все остальное – страх, гнев, надежду. Осталось лишь это — тяжелое, как свинец, сожаление. Не к врагу. Не к монстру. А к тому, чьи глаза когда-то отражали солнце, а теперь — только пустые, ненасытные чёрные дыры. Среди ночи Гарри услышал голос. Том звал его за собой. Комната, встретила его геометрической идеальностью –- ровный круг, выточенный из полированного камня цвета ночного озера. Ни подземелья, ни змей, только холодная точность линий, впитывающая свет. В центре - плита. Это его алтарь, — понял Гарри. Факелы. Их пламя не трепетало - оно застыло черными языками. Света не было, лишь обратная сторона света, его негатив, отбрасывающий тени, которые не просто лежали на стенах, а медленно ползли вверх, как смола по стеклу. Воздух гудел на частоте, доступной только животным перед землетрясением. Гарри ощутил, как его зубы начинают дрожать под эту ноту, эту первобытную молитву. Том вошел следом. Он был одет во что-то темное, простое, похожее на ритуальное облачение. Его лицо в свете черных факелов казалось вырезанным из слоновой кости – призрачным, бесстрастным, как у нежити. Багровые прожилки под кожей светились ровнее, сильнее, заполняя его изнутри. Он не смотрел на Гарри, его внимание было сосредоточено на пустом пространстве над плитой. Руки Тома начали двигаться – медленно, с хирургической точностью, вычерчивая в воздухе сложные узоры. Каждое движение пальцев оставляло после себя светящийся багровый след, который медленно таял, как горячий шлейф. Запах озона и горелой плоти усилился. Вдруг Том развернулся к нему. Жестом велел подойти. Никто не вёл Гарри силой. Он подошел к плите сам. Босые ступни ощущали леденящий холод камня. Рубашка тонкая, прилипла к спине от холодного пота. Амулет на груди был теперь тяжелой, ледяной глыбой, выжигающей кожу. Он лег на плиту. Холод пронзил тело до костей. Ритуал начался без слов. Без церемоний. Том закончил чертить сложный символ в воздухе. Он завис над Гарри – багровая, пульсирующая паутина света. Том опустил руки. Его глаза – все те же бездонные точки, в которых тонул свет – устремились на Гарри. И это началось. Сильное давление обрушилось внутрь. В самое ядро. Как гигантский пресс, сжимающий сердце, легкие, душу. Гарри ахнул, воздух вырвался и не вернулся обратно. Сердце отбивало прощальный гимн, пытаясь пробить стальную клетку груди. Багровая паутина над ним загудела, свет стал интенсивнее, он ослеплял в прямом смысле. Гарри не мог кричать, не мог дышать, не мог сопротивляться. Через секунду началась настоящая боль. Будто корни огромного дерева запустились в его живот, в грудь, в голову и начали медленно, неумолимо вытягивать наружу всё теплое, светлое, живое. Его волю. Его страх. Его нелепую, разбитую любовь. Это выходило наружу светящимися, дрожащими нитями и впитывалось багровой паутиной, которая светилась все ярче, питаясь им. Том стоял неподвижно, его тело согнулось, пульсируя. Он был горном, а Гарри – металлом, всё, как обещал Том. Слезы потекли по вискам Гарри сами собой. Горячие и солёные. Так он плакал только в детстве. Не от сводящей с ума боли, а от сокрушительного понимания своего поражения и ничтожности. Он видел этого нечеловека у плиты, поглощающего его суть, и в душе не было ненависти. Только всепоглощающая, удушающая жалость. И в эту секунду… мозг вскипел от осознания, направляя последнюю мысль: всё, что у него было. Всё, что он хотел унести с собой — это любовь, которая у него была к Тому. Том не мог любить, он это знал. Но Гарри любил его так сильно, что ему захотелось вырваться к нему. Обнять. Сказать, что… — Том… — хрип вырвался сквозь пересохшие губы, сквозь нехватку воздуха. Каждое слово было пыткой, выдираемой клещами. — Бери… Я отдаю тебе себя — Слезы текли ручьями, смешиваясь с кровью из глаз. Боль усиливалась, нити света становились ярче, жаднее. — Ты был… всем для меня… — Искренность этих слов обжигала сильнее багрового света. — Я люблю…тебя. Произнеся последнее слово, Гарри из последних сил рванул руку вверх, сквозь багровую паутину. Его пальцы, ледяные и слабые, нащупали руку Тома, висевшую вдоль тела. Он вцепился в запястье, прощаясь. Заглядывая в лицо того, что когда-то было человеком, которого он любил. И случилось нечто. Рука Тома под его пальцами… дрогнула. Не отдернула. Содрогнулась, как от удара током. На миг маска на лице Тома треснула. В глазах-безднах, в самой их глубине, мелькнуло что-то дикое, человеческое – шок, боль, он смотрел на Гарри, узнавая его. Багровые прожилки под его кожей вспыхнули хаотично, свет в паутине над Гарри затрепетал. Том резко дернул головой, будто отгоняя ос. Его губы беззвучно шевельнулись. — Гарри. — Он сделал резкий, прерывистый шаг назад, от плиты, его свободная рука дернулась вверх, как бы желая разорвать багровые нити, связывающие его с Гарри. Внезапно их обоих пронзила такая боль, что их общий крик слился в один леденящий пространство вопль. Но импульс был слишком силен. Ритуал, запущенный на полную мощь, поглощал добровольную жертву. Багровая паутина взорвалась ослепительной, немой вспышкой. Последнее, что увидел Гарри перед тем, как тьма поглотила все, было лицо Тома – искаженное в настоящей, человеческой агонии. Капля чего-то темного и густого, похожего на кровь, просочилась у него в уголке глаза и медленно скатилась по щеке. И тогда — наступило оно. Ничто. Не пустота. Не тишина. Не сон. Частицы сознания, что связывали его с собой — исчезали, как пиксели в мультике: Неудачный поцелуй, смех в классе, мёртвые цветы в вазе. Хохочущий Рей, воздух Нью Йорка, встреча с Томом. Их ужины и поцелуи, его забота и безразличие. Всё проходило, стиралось. Тёмное и пустое заполняло собой всё. Без границ. Без веса. Без имени. Черное. Гладкое. Бесконечное. Как последний вздох, застывший навеки.