В море по горло

— Кофейный автомат умер, — известил Чуя маму, сидевшую в зале ожидания. Автомат начал плеваться пеной на человека перед ним, и Чуя не стал испытывать судьбу. — Ладно, — махнула рукой мама, — Мы же без кофе не умрём? Я всё равно по словам Кенске из него уже наполовину состою, — Чуя фыркнул. Из кофе наполовину уже давно состояли оба его родителя: мама целыми днями пребывала в спортцентре или на стадионах, а отец — в больницах, по-другому просто не получалось. У них обоих рабочий день был часов по двенадцать. Отец до сих пор периодически бурчал про вред для сердца, но уже давно не пытался заменить кофе на зелёный чай или что-то иное с кофеином. Просто не работало. Мама же была основоположницей вредной привычки Чуи запивать энергетики кофе. Как их желудки от такого не загибались не знал никто, даже папа, стабильно отправлявший их на обследования. Раздалось объявление и оба Накахара синхронно повернули головы в сторону табло. Нет, это был не его поезд, всё ещё задерживали. Мама покачала головой: она не любила опаздывать и опаздывающих не любила, хотя объективные причины принимала. Не опаздывают, как она шутила, только на собственные похороны. — Ма, — Чуя повернулся к маме. Она улыбнулась и мотнула головой, говори мол. — Если мне и в этом году не начнёт нравится быть врачом… — мама вздохнула. Это был далеко не первый их разговор о медицине. Накахара Кенске, на работе использовавший фамилию Кашимура, был известным хирургом. Разумеется, он хотел, чтобы сын пошёл по его стопам. Накахара Фуку, на работе Савада-сенсей, с её резко оборвавшейся из-за травмы спортивной карьерой, хотела бы держать сына от профессионального спорта как можно дальше, хотя и не мешала заниматься. Он и занимался, какое-то время. В детстве это было легко. Чуя никогда не был глупым ребёнком, химия и биология давались ему пусть и чуть тяжелее физики, но заметно проще, чем почти всем его одноклассникам. Слушать истории папы про его пациентов было интересно, а рассматривать анатомические атласы — ещё интереснее. Идти в медицинский — уже не так. И если бы Чуя искренне ненавидел учиться на врача — отец бы отступил. Но дело было в том, что как бы Чуя ни кричал, ни бил посуду и ни бунтовал — он не ненавидел. Это было очевидно всем в доме. Когда всё было действительно плохо в доме повисала мёртвая тишина, а крики означали, что они ещё не мертвы. — Если тебе не начнёт нравится за это лето, я свяжу твоего отца, приставлю лезвие своих коньков к его горлу и заставлю изменить мнение, — закатила глаза мама. Чуя улыбнулся. Характер у них был похожий и играть в хранителя мира маме было откровенно сложно — но она пыталась. Результаты за экзамены Чуи были действительны до следующего года, так что пересдавать ничего не придётся, если он перепоступит куда-то. И мама обещала, что если что — она оплатит обучение. — Последнее лето? — спросил Чуя. Мама кивнула. — Самое-самое последнее, — подтвердила она.

***

Чуя вышел из поезда в том расположении духа, в каком можно идти и на казнь, и на пары к особо скучному, но обязательному преподу. Всё равно умирать. Кажется, его должны были встретить у второго выхода из вокзала… Пропустить его сопровождающую было решительно невозможно: в руках у неё был огромный лист бумаги с лого лагеря и его название чёрным перманентным маркером. Кроме этого лого красовалось и на ярко розовой футболке. У неё были ярко-бирюзовые волосы, судя по всему крашенные собственными силами — краска легла неровно и пробивались зеленоватые пятна. Впрочем, это явно не сильно заботило их обладательницу, которая даже аксессуары подобрала к этому. Особенно Чуе понравилась шляпа неоново-зелёного цвета, с полями достаточно широкими, чтобы вокруг девушки образовалась пустота в полметра радиусом. А ещё он быстро её узнал. Вообще сложно не узнать человека, с которым ты с шести до почти пятнадцати проводил на льду от четырёх до восьми часов, даже если теперь у него (неё) ярко-бирюзовые волосы. — О! — она заприметила его и замахала руками. — Рыжий, иди сюда! Мне твоё описание дали! — Чуя фыркнул, проигнорировал оглядывавшихся на них людей и пошёл к ней. В том, что Уэно его узнала, сомнений не было. Он покрепче сжал ручку чемодана, но больше ничем своё волнение вроде не выдал. Они не виделись пять лет. — Тебя почему сюда отправили? — спросила Уэно, протягивая ему лист с именами, в котором Чуя легко нашёл своё. — Чуть не подрала этот лист на кусочки, боже, — пробурчала она самой себе, запихивая в сумку лист с названием лагеря, который до этого держала в руках. Ногти у неё были короткие, но все до единого разных цветов. — Практика для медицинского, — ответил Чуя, отдавая обратно лист, но уже с подписью. Говорить, что у отца всё лето операции чуть ли не через день, а мама из-за тренировок не будет появляться дома неделями, не хотелось. Тишину пустого дома Чуя ненавидел. Уэно присвистнула, хотя по глазам было видно, что она отлично помнит, кем работали его родители. — Везунчик. Мои меня сюда просто сплавляют, — она чпокнула жвачку и вздохнула, смотря куда-то вдаль. — Отец опять на пороге открытия, закопался в своих лабораториях, а мать укатила в Токио на показ. — Сочувствую, — фыркнул Чуя. Она не звучала особо расстроенной, так что и он не стал притворяться. Родители Уэно никогда не проводили много времени с дочкой. — Мы здесь все будем непо-бейби, не так ли? — она рассмеялась. — О да, — хмыкнула Уэно. — Уэно Такако, я вожатая. Третий год, — и она протянула Чуе ладонь. Её длинные пальцы были заляпанные не то краской, не то тушью, не то перманентным маркером. Что ж, Уэно всегда была немного странной, притвориться, что они незнакомы — довольно маленькая шалость. Чуя пожал ей руку — ладонь у Уэно наконец-то оказалась тёплой. — Накахара Чуя, можно просто Чуя, — представился он в ответ. Уэно улыбнулась. — Назовёшь по имени меня, и я постараюсь тебя придушить, — Чуя рассмеялся. Уэно ему искренне нравилась. В основном из-за шляпы, разумеется. Он старался не вспоминать долгие вечера в зале, совместную растяжку, пустой каток и их двоих, тренирующих то, что тренера не запретили делать без присмотром… Всё равно встало перед глазами так чётко, будто произошло вчера. — Учту, — фыркнул он, делая вид, что его никак не заботит прошлое. — Мы поедем или ещё кого-то ждём? — Уэно закатила глаза и мотнула головой в сторону небольшой тёмно-синей машины со значком такси на крыше. Шляпа закачалась, едва не ударив Чую полем по голове. Он увернулся. — Мы одни поедем, там уже всё равно все, кроме двух новеньких вожатых. Ты как-то умудрился подгадать перерыв между нашими заездами, — пояснила она, пока они шли к машине. — У нас новичков в этом году всего трое, ты и двое вожатых. Коммерция, чтоб её, — Чуя фыркнул. Если не обращать внимание на вырвиглазные цвета, то Уэно оказывалась одета в дорогущую одежду с ног до головы. Она тоже была «коммерцией». — Вообще тебя должна была встречать Йосано Акико, — пояснила Уэно, пока Чуя запихивал чемодан в багажник. — Она тоже из медиков. Но я опять вытянула жребий и вот мы здесь. Вместе на заднее? — Чуя задумался на две секунды. — Мне всё равно, — ответил он. — Если хочешь, можешь сидеть спереди, — Уэно улыбнулась и несильно ткнула его кулаком в плечо, как обычно делали в компаниях парни. Как обычно делала она сама на всех их тренировках. Она всегда садилась спереди. — Я знала, что ты мне не просто так понравился, — добавила она, усаживаясь на переднее. Чуя осторожно закрыл дверь и сел сзади, придерживая рюкзак на коленках. — Нам в пансионат «Soleil», — сообщила она таксисту, и, получив в ответ кивок, продолжила говорить. Они проболтали всю дорогу. Чуя узнал расписание, даты заездов и примерные ожидания от отрядов («неплохие дети с прошлого года», «пиздец», «пиздец, но зато весело», «я очень сочувствую тем, кому они достанутся», «сочувствую, но эти ещё и скучные» и «скажи спасибо всем богам, что ты медик, а не вожатый»), получил карту пансионата — она у него и до этого была, на сайте посмотрел, но бумажная версия оказалась заполнена пометками всяких «интересных мест». — Связь у нас так себе, — ответила Уэно, когда он сказал ей про карту на сайте. — Интернет тоже. Ночью становится лучше, особенно в жилых комнатах повыше, но в столовой и на ромашке — не ловит вообще, — ромашкой называлось место проведения дискотек и всех других мероприятий. Называлось оно так, потому что сверху и вправду было похоже на ромашку. Вожатые держались друг за друга, будто были склеены. Проблемы решали между собой, не доводя до администрации, хотя, по словам Уэно главой администрации был «Фукудзава — крутой дядька, за нас всегда горой.» Вожатым выделяли отдельный дом, в котором они ночевали очень редко, а вот медики, в том числе и сам Чуя, жили над медпунктом — на третьем и выше этажах. — Вообще, Акико чаще кантуется у нас, — фыркнула Уэно. — Она единственная из врачей примерно нашего возраста, а уж как весело с ней пить… — Уэно мечтательно улыбнулась. — На территории нельзя пить, — протянул Чуя. Уэно уже начала закатывать глаза. — У вожатых своё место в городе? — Уэно рассмеялась. — Бинго! У нас есть квартирка в городе, довольно далеко от лагеря. Мы все скидываемся и снимаем, так что в наши законные выходные мы устраиваем посиделки там, — Чуя поднял брови. — Посиделки, не тусовки? — У нас один выходной в неделю, побойся бога, — хмыкнула она. — С похмельем, даже самым слабым, ты программу вожатых не вытянешь. Её и на трезвую голову заебёшься исполнять, дети это капец как муторно. — Если после двух часов с детьми ты не хочешь умереть — ты подходишь или что-то типо того? — фыркнул Чуя. Уэно сделала пальцы пистолетиком. — Схватываешь на лету, — улыбнулась она. Они не разу не упомянули ни каток, ни брошенный спорт, ни затягивающееся моментами молчание.

***

Медпункт был близко к жилому корпусу, дальше всего от столовой и моря. И довольно близко к выезду из лагеря, потому что разбираться с чем-либо серьёзнее ОРВИ лагерный медпункт был не должен. (Разумеется он разбирался.) Йосано Акико оказалась высокой девушкой всего на пару лет его старше, с чёрными волосами и лицом, которое больше пошло бы не врачу, а модели. Или фарфоровой кукле — когда Йосано долго не двигалась, возникало ощущение, что она не дышит. Это ощущение пропадало только когда Йосано бралась за оборудование или странного вида длинный меч: её лицо в эти моменты было бы в самый раз на каком-то киношном маньяке. Надо ли говорить, что Йосано понравилась Чуе если не с первого взгляда, то как минимум с взгляда на неё с мечом. — Мори уже два года как упрашивает меня выкинуть его, — похвасталась Йосано, когда Чуя увидел, как она его полирует. Судя по тому, как Йосано следила за его реакцией — это был какой-то тест, который Чуя прошёл. — Но как я могу выкинуть подарок? — Чей подарок, если не секрет? — спросил Чуя. Меч не напоминал саблю или катану, да и в целом больше походил на очень большой кухонный тесак. Йосано позволила ему рассмотреть меч со всех сторон, покрутив его в руках. — Фукудзавы-сенсея, — гордо ответила Йосано. — Изначально он хотел подарить мне нагинату, но после пары отрезанных прядей волос я поняла, что она мне совсем не подходит, — Чуя даже не брался предполагать, как из этого могло получиться желание подарить увеличенный в пять раз тесак. Видимо Фукудзава любил ученицу. — Тот же Фукудзава, который сейчас является директором лагеря? — уточнил Чуя. Йосано кивнула. — Он учил тебя каким-то боевым искусствам? — Скорее пытался, — пожала плечами Йосано. — У меня нет к ним таланта, в отличие от медицины. Но мне нравилось, так что я тоже пыталась. Мори и Фукудзава-сенсей до сих пор иногда ругаются над тем, чья же я всё-таки подопечная, — подмигнула она. Чуя улыбнулся. По описанию это напоминало отношения отца с главой администрации больницы: оба они были упёртыми и за закрытыми дверьми ругались так, что тряслись стёкла. Но к компромиссу так или иначе приходили всегда — иначе больница не проработала бы и дня. Йосано показала ему весь медпункт (достаточно большой, надо заметить), познакомила с несколькими врачами, Чуя подписал несколько документов (опять), поговорил с Мори ещё раз, только теперь вживую, а не по телефону. Они с Йосано прошлись по тому, как будут приходовать заезды: тесты, вопросы, кто за что отвечает… Стандартные штуки, про которые Чуя знал и из книг, и из проведённых в кабинете отца вечеров. Мама не всегда успевала забирать его из школы, а до больницы было ближе, чем до дома. — Звучит как безумие, — пробурчал Чуя. — Зачем измерять силу в разных руках и что главное — это записывать? — Йосано хмыкнула. Они на самом деле оба знали суть всех этих тестов и их необходимость, но поныть — это святое. Поныть это даже правильно, потому что иначе ты взорвёшься от накопленного недовольства. Йосано была такой же практиканткой, как он, только уже с первого курса магистратуры. Она ездила в этот лагерь каждый год, потому что Мори, врач, который здесь всем заправлял, приходился её семье другом и протаскивал «племянницу» куда надо. — Через пару дней будешь и это безумие с благодарностью вспоминать, — зевнула Йосано. — Тут когда заезд кончается наступает скука смертная, за редким исключением дети скорее вскроются, чем пойдут в медпункт, — она покрутила связку ключей от кабинетов в руках. — И как справляетесь? — хмыкнул Чуя. — У Мори дочка здесь каждый год, он не скучает, — начала перечислять Йосано. — Сколько ей лет никто не знает, за все три года что я здесь как была двенадцатилетка, так и осталась, если честно. Ну а я к вожатым прибиваюсь, мы ж тут все коммерция, лица уже даже поднадоели чуть-чуть. С тобой новичков вроде трое будет. — А остальные? — уточнил Чуя, потому что ну не может такого быть, что в медпункте работает три человека. Йосано пожала плечами. — А остальные на полную ставку врачи в ближайшей больнице и им всем по шестьдесят минимум, — ответила она. — Приезжают только если тут что-то массовое или на процедуры, только дежурный и остаётся. Это нам, студентам, пока и не хочется лишней работы, нам-то за это практически не платят.

***

— Сглазила, — с утра говорила Акико, смотря в стену медпункта. В основном стены были белыми, но на этаже, где они с Акико жили, на стенах были рисунки. Чуя и Акико периодически застревали на этом этаже, чисто рассматривая цветные завихрения. Успокаивало. Сглазила — потому что такой напряжённой недели у медиков не было ещё ни разу. Даже у Мори. — Тебе пятнадцать, я не должна напоминать тебе, что тебе надо пить железо! — стабильно раз в пару дней раздавалось в белых стенах. Сегодня тоже — Тачихара опять упал в обморок. Сегодня даже уже по пути в медпункт — прогресс! До этого, как и сейчас, участь тащить парня в медпункт или бегать за кем-то из медиков доставалась Теруко Окуре. Её отряд категорически нельзя было оставлять без присмотра, Уэно вполне правильно характеризовала их «пиздец, но зато весело», так что её напарники оставались. (Теруко была в свои двадцать два ниже Чуи на голову и её постоянно путали с отрядными детьми, даже сами дети. Остановить она могла, по словам Акико, хоть танк, но страха, в отличие от своих напарников, отряду не внушала.) Чуя наклонился к сидящей за столом Акико. У Теруко побелело лицо и начали подрагивать руки. — Приготовься, она сейчас сама хлопнется, — Акико подняла на него взгляд и закатила глаза. Теруко нельзя было так сильно волноваться — сердце у неё было слабое, а работу вожатой и, соответственно, волноваться за подопечных Теруко любила. Как её пропустили в вожатые — вопрос денег, разумеется. Её напарники уже давно таскали с собой её лекарства и откачивали подругу-коллегу весьма профессионально, потому что заходить в медпункт ради себя Теруко отказывалась. — Теруко, сядь, — вздохнула Акико, поднимаясь со стула. Предупреждение запоздало. — Сейчас у нас тут будет два бессознательных тела, — и успела подхватить начавшую шататься вожатую до того, как её голова встретилась с кафельным полом. У Тачихары практически комически расширились от ужаса глаза — до этого он обмороков своей вожатой не заставал. — Просто… пей железо, — вздохнул Чуя, выдавая Тачихаре стакан воды и таблетки. Акико хлопотала над Теруко с нашатырём — в отличие от Тачихары, Теруко свои лекарства пила, так что ничего больше они сделать не могли. — Акико, всё нормально? — Акико показала ему большой палец рукой с ватой. — Подождёшь, пока твоя вожатая очухается и пойдёте. Если по серпантину будешь идти и вдруг голова закружится — тут же садись, даже на асфальт, понял? — Понял, Накахара-сан… (Как показало время — не понял, Тачихару Чуя видел в медпункте стабильно, пока его не перевели в другой отряд, к фехтовальщикам. Там кроме вожатых были тренер и куча старших ребят, взявших Тачихару под шефство. У Теруко, Дзёно и Тэтте ведь кроме Тачихары было около тридцати подопечных, за которыми требовалась особая слежка.) Серпантин вообще был проблемным местом. Дойти до моря, не проходя по нему, было невозможно. Там была лестница с перилами, конечно, но она была такая крутая, что туда не пускали детей. А в конце лестница и серпантин всё равно сходились к одной точке охраны и мосту через железную дорогу. С моста под конец первой недели хотелось прыгнуть даже Чуе, но там были высокие заграждения. Да, медики тоже ходили к морю — иначе от статичной картинки на стену бы полезли. И к морю, и на дискотеки. Уэно всё время махала ему с края сцены — она в ту неделю была ответственной за дискотеки, но не танцевала сама. Чуя ни разу не махал в ответ.

***

— Будем делать ставки, какой отряд сегодня попытается убиться? — спросила Акико, наклоняя голову. Только начинался пятый день их работы, ещё даже не успела рассеяться утренняя дымка. Чуя и Акико сидели на лестнице медпункта, которая как раз выходила на главную площадь перед жилым корпусом. Каждое утро на этой площади вожатые проводили зарядки, и песни, под которые это делалось, застревали в голове намертво. По словам Акико ко второй неделе это превращалось в белый шум, но до этого момента ещё нужно было дожить. — Не, это бесполезно. Вчера трое растянуло лодыжки из-за оригами, — напомнил ей Чуя. — Уже даже по расписанию активностей ничего нельзя предсказать. Так что всё равно ставка провалится. На площади уже стояло несколько вожатых. Чуя различал, если прищуриться, белую голову Дзёно и яркую шляпу и волосы Уэно. Кроме них особенной цветастостью вожатые не отличались. Один вожатый, с то ли чёрными, то ли каштановыми волосами, дремал, сидя на бортике. Его напарница, сидевшая рядом, то и дело ловила его голову и не давала ему упасть. В соседнем городе неделю назад, прямо перед первым заездом был обвал с массовыми жертвами: это они с Акико знали из новостей. Всех медиков из лагеря отправили туда, оставив только Мори и практикантов. Мори из-за этого попросил их эту неделю выходной не брать, а перенести — потому что одному в медпункте с учётом происходящего пиздеца можно было только застрелиться. Рассказывать детям не было запрещено, но настоятельно не рекомендовалось. Лагерь жил размеренной жизнью, со слабо различающимися между собой днями.

***

Под конец первой недели Чуя успел научиться угадывать даже не по звукам, а по атмосфере, что что-то происходит, заучить карту (и ментально отметить красным проблемные места), отправить вместе с Мори и Акико трёх детей со сломанным чем-то по домам, провести СЛР несколько раз и вставить одной девочке глаз обратно в глазницу. Не фигурально. События развивались как-то так: — Блять, он пневмоник, — выплюнула Акико, когда они выправили мальчишку до состояния, когда он хоть и хрипел при каждом втором вздохе, но не стремился сдохнуть на каждом первом. — Какого чёрта? — Это определённо за пределом наших обязанностей, — выдохнул Чуя, быстро просматривая медицинскую карту, которую им, слава богу, предоставили. Наследственное неправильное строение рёбер, с которым ещё можно было жить, усугублялось аутоимунным заболеванием… Чуя быстро вспомнил все аутоиммунные заболевания, словно книжку мысленно пролистал. Нет, слава богу не заразный. Иначе Мори бы наплевал на всех и развернул мальчика на входе. — Почему он вообще в нашем полу-спортивном лагере? — выдохнула Акико. Она положила ладонь на запястье Акутагавы (эту фамилию Чуя прочитал в медкарте) и явно вслушивалась в пульс. Её свободная рука крепко сжимала шприц. — Его диагностировали совсем недавно, — произнёс Мори. Чуя хмыкнул. Как вежливо Мори не сказал «все его врачи до этого были полными идиотами». — Он здесь с сестрой, но они в разных отрядах, — выдохнул Мори. — Фехтование вроде. У неё всё со строением лёгких нормально, везучая девочка. — Мы не можем отправить его домой? — уточнил Чуя, хотя где-то в глубине уже отлично знал, что не могут. Было в мальчишке что-то такое, что-то мимолётно говорящее о том, что он здесь не из большой любви родителей. — Мы не можем отправить его домой, — подтвердил Мори. — Посмотри, вот здесь, — он ткнул пальцем в верхний угол медицинской карты Акутагавы. Чуя опустил взгляд: в углу листа стояла большая печать государственного органа. — Вот блядство… — нервно протянул он. Мори закатил глаза, но ничего не сказал. Ещё бы, работать с подростками и очень молодыми взрослыми и не знать, что ругать бесполезно — нашли дурака. — То есть он ещё и льготник. — Льготник, врачей которого надо засудить за халатность, — холодно заметила Акико. — И его вожатого я бы прибила, — она бросила взгляд на окно. Вожатого Акутагавы в кабинет не пустили: места и так было мало, а как-то помочь он точно не мог. — Они шли с моря, — вздохнул Мори. — Говорил он конечно резковато, но у мальчишки приступ начался ещё там. То, что они дошли по серпантину и через пол-лагеря, уже чудо. — А если бы он повёл его сразу в медпункт у пляжа — то чудес бы не понадобилось, — закатил глаза Чуя. — Он конечно городской, а не лагерный, но вряд ли там сильно хуже врачи. — Не волнуйтесь, Чуя, Акико, — вздохнул Мори. — Я поговорю с этим и другой его вожатой, они оба хорошие ребята, они поймут. А потом, Акико, если ты хочешь, мы пойдём к администрации и сообщим о медицинской халатности. — Очень хочу, — по-акульи улыбнулась Акико. Чуя её полностью поддерживал. Разговаривать с вожатыми отправился Мори: Акико, злая на мировую несправедливость, и Чуя, откровенно недолюбливающий безответственных людей, прибили бы незадачливого парня, вина которого, говоря совсем уж честно и без эмоций, была в основном в несоблюдении протокола и нескольких резких фразах. — Он хроник? Вы сказали неправильное строение рёбер… — голос у парня был довольно высокий, мелодичный и, что самое важное, нервный. Чуя кивнул сам себе. Хорошо. — Я не… Я не знал, — виноватый тон был едва заметен, но он был. — В дальнейшем мы это учтём, я скажу напарнице. — Это славно, Дазай-кун, — довольно вздохнул Мори. Дазай… Странно, Чуе казалось, что он уже слышал где-то эту фамилию. — Главное — не давай мальчику бегать и на серпантине следи особо. Это вычеркнет его из большого количества активностей, но другого выхода я не вижу… — У него нет возможности уехать? — спросил Дазай. — Если он не будет участвовать ни в чём, то имеет ли смысл его здесь пребывание? — как завернул! Это уже было не просто богатство родителей, это было «богатое воспитание». — Возможности уехать нет, — твёрдо ответил Мори. — Поэтому следи за мальчиком как можно внимательнее. Мы с администрацией пока будем разбираться с его предыдущими врачами, — Чуя надеялся, что кого-то посадят. — Понял, — коротко ответил Дазай. По тону было понятно, что новая ответственность ему не нравится совершенно, но куда ты денешься с подводной лодки? Акутагаву наконец привели в чувства, но ночевал он всё равно в медпункте, под контролем пульса и кислорода. И Чуя, и Акико спали, понятное дело, в пол глаза, учитывая, что Мори ушёл вместе с администрацией решать что с этим самым Акутагавой делать. Какую взбучку устроили Дазаю и его неизвестной напарнице другие вожатые Чуя мог только предполагать. Но история на этом, конечно же, не заканчивалась. На следующий день Чуя проснулся, выслушал речь Мори, которого после вчерашнего было не заткнуть, про преступную халатность и детские дома для «одарённых», выкурил с Акико на лестнице сигарету и ушёл в другой край лагеря — в беседку у самого края длинного жилого корпуса. С полным медицинским чемоданчиком. Почему он решил проводить время именно здесь и именно с медицинским чемоданчиком Чуя и сам не знал. Просто ощущение, что это именно то место, где ему стоит быть, не покидало его с самого утра. Как в маминых рассказах, когда- нет, дурость. Когда Чуя хотел убить время, он пересчитывал в голове принципы наименьшего действия. Вначале для свободной материальной точки, потом для гравитационного поля и материи, оттуда переходил к уравнению Энштейна, потом вспоминал альтернативы общей теории относительности… На самом деле он мог это делать практически бесконечно, если его не отрывали. Наступило время обеда и даже чуть позже — потому что отряды шли на сон час. К концу недели детям уже доверяли достаточно, чтобы позволять им доходить от столовой до корпуса самостоятельно, потому что вожатым тоже надо есть и общаться. Ну, после этого перестанут, это точно. Чуя отлично знал, как быстро начинаются драки. Пара фраз, эмоции, которые сложно контролировать, неправильно понятое движение и вот вы уже катаетесь по полу, пытаясь вырвать друг другу волосы. Чуя всегда дрался «как девчонка» и считал это самым правильным подходом. И именно такая драка, с вырыванием волос, выкручиванием пальцев и, потому что если Чуя правильно понял, дрался кто-то из фехтовальщиков, прицельными тычками по глазам и шее, разворачивалась прямо рядом с жилым корпусом. Чуя вскочил со скамьи и быстрыми шагами двинулся в их сторону — сами не разойдутся. Парочка ребят, попытавшихся растащить дерущихся, закономерно получила куда дотянулись, хорошо что в драку стенка на стенку не переросло. Кто-то вскрикнул, причём не так, как обычно кричат, если получают в нос и от ярости закипают лишь сильнее, а с плачем. Толпа расступилась перед Чуей — две дерущиеся девочки отскочили друг от друга, точнее, одна отскочила и зажимала руками нос, а вторая упала на асфальт. Девочка была тоненькая, но явно абсолютно домашняя. Чуя ухнул на колени рядом с ней и только после этого смог понять, что случилось. От крови, заливавшей правую часть лица девочки, было не сразу понятно, что конкретно произошло, но было понятно, что что-то плохое. Мир замедлился. Глазное яблоко девочки оказалось выдвинуто почти наполовину, нервы и сосуды оказались на воздухе. Было много крови. Неудачный удар по носу с другой стороны и не менее резкий рывок другой рукой, целившаяся в глаз фехтовальщица не промахнулась. Правильно это называлось травматическим вывихом глазного яблока. Luxatio bulbi oculi. Исправлялось чаще всего хирургическим вмешательством, поэтому Чуя и знал, что такое вообще возможно — в практике отца был такой случай, а память у Чуи была идеальной. У него стучало в ушах. Ему нельзя было это делать. Ему нельзя было. Ему… А, к чёрту. Крови было достаточно, но нерв не повреждён. Чуя медленно отвёл руки девочки от её лица, потому что рефлекторные движения сложно перебить, а затем прикоснулся к чужому лицу свёрнутым несколько раз бинтом, пропитанным физраствором. Да, это было неправильно с медицинской точки зрения, но одиннадцатилетки вряд ли смогут рассказать, что тут произошло в деталях, и он сейчас не по протоколу действовал, вот ни разу. Ткань тут же пропиталась кровью, скрывая тусклое красноватое свечение. Мир наконец-то снова завертелся с правильной скоростью и Чуя шумно выдохнул. — Мне… мне показалось, что я… — произнесла младшая Акутагава. По её внешности угадывалось, они с братом были очень похожи. У неё самой всё лицо было исцарапано и к носу она теперь прижимала край футболки, пропитанный кровью — это была именно что драка, а не избиение. — Вырвала мне глаз? — зашипела девочка, пытаясь вскочить. Чуя опустил ладонь на её плечо и сжал. — Ну ощущалось так точно словно вырвала! — выплюнула она, а затем, слава богам, сделала то, чего Чуя ожидал от ребёнка её возраста, пережившего жуткую боль гораздо раньше. Расплакалась. — Тебе показалось, — вздохнул Чуя, хотя отлично знал, что не показалось. — Кровотечение не останавливается? — Акутагава хотела помотать головой, но дёрнулась от боли и ответила коротко «нет» словами. — У меня в аптечке бинт, просто сворачиваешь, прикладываешь к носу, голову чуть на бок, не задирать. Акутагава медленно сделала всё по его словам. Возникла долгая напряжённая тишина, во время которой Чуя успел вытащить из аптечки все обезболивающие, какие были, просмотреть их и выдать обеим по таблетке парацетамола. — Наоки первая начала, — наябедничал кто-то из детей, причём даже не кто-то из вовлечённых. Наоки, уже подуспокоившаяся, хотя и с кровавыми подтёками на щеках и всё ещё капающими слезами, метнула в этого человека испепеляющий взгляд. Чуя уже чувствовал головную боль, предстоявшую им в решении этого конфликта. — Мне всё равно, кто это начал, — жёстко ответил Чуя. — Все, кроме Акутагавы — разошлись по комнатам, с вашими вожатыми я потом отдельно поговорю, — плюсы его запоминающейся внешности — большая часть детей отлично помнила, что он был медиком и с их вожатыми на короткой ноге. Не сразу, но разошлись. Чуя наконец начал заматывать девочке, Наоки, глаз, перед этим заменив кровавый бинт на чистый. Теперь уже больше на всякий случай, чем чтобы реально не дать выпасть глазу. Теперь максимум будет некомфортно несколько дней, покраснение… От её слёз быстро вымывалась кровь, так что это был плюс. Боже, дай сил.

***

— Мы должны привлечь родителей и пусть они заберут её из лагеря, — громким шёпотом произнесла Акико. — Про ситуацию Акутагав я прекрасно помню, но хоть у неё-то должна быть возможность уехать! У неё нет пометки льготницы, — Чуя скосил глаза на сидящих на кушетке девочек. У одной — замотанный в бинт глаз, у другой прижатый к носу пакет со льдом. Обе взъерошенные. Но, что удивительно, не злые. Поглядывающие друг на друга даже с каким-то сочувствием. Их обеих уже покрутили со всех сторон, проверили на наличие ещё каких-то травм (которых не было — только синяки), словесно выпороли и теперь позволили просто сидеть. Вначале на разных койках, опасаясь конфликта. Потом на одной — никто из врачей не уловил, когда они пересели. — Пометки льготницы нет, — подтвердил Мори. — Но у неё опекун — брат, который работает здесь вожатым. Можете даже попробовать угадать какой. — Закройте уши, — синхронно обернулись к Наоки и Гин Чуя и Акико. Девочки послушно закрыли уши руками и двое медиков грязно выругались. Судя по смешкам уши были закрыты неплотно, но Чую это в данной ситуации волновало мало. Мори и Акико, судя по всему, тоже. — А родители? — спросил Чуя, но не надеясь на чудо. Всем вожатым было от двадцати до тридцати, исключая старших вожатых-педагогов. Такие не берут опеку, если с родителями не случилось что-то прям серьёзное. — Не вариант, — покачал головой Мори, не вдаваясь в детали. — Пока имеет смысл только развести эти отряды на всех активностях и постараться не допустить повторения… — Вожатые и администрация нас сожрут, — выдохнула Акико. Перекроить всё расписание и мероприятия, места в столовой, следить за конфликтами на пляже… О да, их сожрут, если они такое предложат. Но другого выхода нет. Раздались торопливые шаги, сопровождаемые ещё более торопливым стуком каблуков, и дверь в кабинет распахнулась. Хорошо хоть не ударилась и не сломалась — открывали её резко и с силой. — Где Наоки? — выдохнул парень. За его спиной маячила чёрная макушка другого Акутагавы, а ещё чуть дальше — нервная девушка, которую Чуя не узнавал. Вроде кто-то из старших фехтовальщиков, неофициальная вожатая. Мори мотнул головой в сторону девочек. Одного взгляда на одиннадцатилетку с замотанным глазом, было достаточно, чтобы заметить семейное сходство. Одинаково взъерошенные очень тёмные, но не совсем чёрные волосы; абсолютно одинаковые носы, оба тонкие как спички… В документах кстати значилась и одна и та же фамилия — «Дазай». — Не могли бежать, — пояснил Дазай, мотнул головой в сторону Акутагавы старшего и кинулся к сестре. Акутагава последовал его примеру и влетел в сестру с такой силой, что качнулась койка. — Ты конечно параноик, — известила его Акико, наклоняясь к его уху и стараясь не отвлечь две пары сиблингов от общения (читать — рыдания друг у друга а плечах). — Но возможно твоя паранойя только что кого-то спасла. Чуя, вопреки тому, что это комплимент, вопреки тому, что он ценил жизнь, скривился.

***

— Привет, ма, — произнёс Чуя, когда после трёх гудков в телефоне послышались знакомые шорохи. «Привет,» — счастливо раздалось в ответ. — «Ну как, обустроился? В последний раз ты мне звонил ещё с вокзала.» — даже без укора, но Чуя всё равно почувствовал вину. — Извини, всё времени не было, — вздохнул Чуя. Он старался писать каждый вечер, хотя бы несколько слов, но то, что происходило за день обычно отрубало его при первой же возможности. — Какая-то абсолютно сумасшедшая неделя. Я такого не ожидал… «Куришь?» — лишь самую чуточку укоряюще спросила мама. Чуя скосил взгляд на тлеющую сигарету. Он курил только в моменты стресса и мама это знала. — «Расскажи мне, что происходило. Может я даже с чем-то помогу,» — Чуя улыбнулся. — Тебе в хронологическом порядке или самое интересное? — спросил он. «Давай в хронологическом,» — решила мама. — «А я тебе потом расскажу, что мои решили творить на подготовке к международной сцене,» — Чуя рассмеялся. — Ловлю на слове. Меня на вокзале встретили, вожатая. Её зовут Уэно, звала меня в вожатые на следующий год, — мама хмыкнула. Имя своей бывшей ученицы она, несомненно, узнала, но ничего не спросила. — У нас медиков моложе сорока всего трое: Мори, он врач-педиатр, я и Йосано Акико… Он рассказал маме про всё: про Уэно и территорию лагеря; про здание медпункта с лестницей сбоку, на которой они с Акико часто сидели с утра, наблюдая за зарядкой у отрядов; про море и про абсолютно проклятый серпантин; про Тачихару и его вожатых, нагонявших жуть даже на других вожатых; про обоих Акутагав, хотя часть этой истории мама уже знала, и про Наоки, при упоминании которой у него до сих пор тряслись руки. До этой ситуации Чуя был несколько отдалён от вожатых, и из-за неожиданной нагрузки, и из-за того, что он всё-таки был новичком. Чуя довольно чётко чувствовал, когда человек начинал воспринимать его «своим»: Уэно — уже давно, пять лет тишины этого не изменили; Акико — после того разговора про её тесак; Мори — как только Чуя поступил под его негласное руководство… Но вожатые в целом, крепко сплетённые между собой, пусть и имеющие группки внутри себя, ни Чую, ни того новенького вожатого, Дазая, не приняли поначалу. Ничего плохого в этом не было, многие компании были такими, к тому же это не мешало работать… Но потом они разрулили откровенно говоря сумасшедшую ситуацию с Акутагавами и Наоки и внезапно оказались «своими». На самом деле они, понятное дело, ничего не смогли бы разрулить, если бы Гин и Наоки не спелись за те полчаса, пока сидели в медпункте и если бы у обоих Дазаев не была какая-то абсолютно ебануто-повёрнутая модель жизни. На младшую Чуя не кричал, но вот старшего чуть не убил на месте, когда тот сказал «Я чуть не убил её брата, она чуть не убила мою сестру. В каком-то извращённом смысле мы в расчёте.» Мама только вздохнула, когда Чуя рассказал ей про Наоки, про её глаз. «Не рискуй так больше, пожалуйста,» — добавила она, хотя они оба знали, что просить Чую не рисковать дело глупое. Даже зная о потенциально убийственных последствиях, он всегда делал то, что считал правильным. — «Как тебе лагерь, сейчас, когда прошла целая неделя?» — Мне здесь нравится, — постановил Чуя наконец. — Но врачом я становится всё ещё не хочу, — мама рассмеялась. «Поняла.»