В море по горло

Он гипнотизировал глазами документы уже минут десять. Мерно стучали часы, за окном что-то тихо гудело. С такой семьёй, как Тсушима, сделать любые документы было несложно, весь процесс даже был почти законным. Справились за неделю — даже из дома не выходя. Теперь ждали только его подпись. Что такое пансионат он знал прекрасно. Что такое летний лагерь представлял смутно. Почему его и Наоки туда отправляют осознавал с пугающей чёткостью. — Они не хотят, чтобы мы видели, как умирает мама? — спросила у него Наоки, когда про лагерь впервые сказали ей. У него не хватило сил даже ей кивнуть, но это было и не нужно. Жизнь в семье Тсушима состояла из недоговорок и многозначительного молчания чуть более чем полностью. Он хотел видеть, как мама живёт, но разве это была жизнь? Последние три года мама не могла самостоятельно ходить. Сотни врачей и клиник — никакого улучшения, что все остальные считали чудом. Никакого ухудшения, вечное лимбо. Этой весной, сразу после дня рождения Наоки, ей стало ещё хуже. Все в семье, наверное, действительно хотели, чтобы Наоки пропустила момент, когда жизнь мамы оборвётся. Считали это милосердием. Наоки была единственным несовершеннолетним ребёнком в их семье и её жизнь зависела от жизни мамы напрямую, но кроме него это видимо никого не волновало. «Дазай», как псевдоним, под которым он писал и переводил. И Осаму, как-то, другое имя, которым его в итоге не назвали. Дазай вписал своё имя, свою созданную фамилию рядом с именем Наоки и подписал несколько раз внизу страниц. Было очевидно, что брат с сестрой и разными фамилиями вызовут вопросы — и ему, и всем родственникам. А документы — точно нет, слишком хорошо сделаны. Дазай даже не стал их читать. Сразу после этого он пошёл в комнату Сайори — это была единственная комната, в которой до сих пор была европейская люстра. Вешаться в шкафу было уделом Таро, а не Дазая. — Мама сказала, что если ты повесишься дома пока папы не будет, то она будет снимать тебя метлой, — Осаму опустил голову. Наоки, с такими же глазами, как у самого Осаму, только немного живее, уставилась на него в ответ снизу вверх — она была мелкая, соответствуя своему статусу самого младшего ребёнка. — Как паука? — спросил он. Наоки медленно кивнула. У мамы было плохо со спиной, но она ездила по дому в очень навороченной инвалидной коляске и доставала из карманов коляски раскладную метлу, когда они делали что-то глупое, когда она видела паука или когда ей просто хотелось достать метлу. Ещё несколько недель назад, по крайней мере. — Как паука, — подтвердила она. — Я не хочу ехать одна. Осаму окинул взглядом петлю, вздохнул и слез с табуретки. — Значит ты не поедешь одна, — уверил он Наоки. Та наклонила голову в сторону и покосилась на люстру. — Пойдём, соберём твои вещи? — Наоки только кивнула. Он даже не стал убирать верёвку — ему было интересно посмотреть, насколько быстро слуги додумаются снять её в давно пустующей комнате. Это только до того, как Наоки съедет из этого дома. Ему просто надо дожить до этого момента. Ещё всего лишь семь лет.

***

Школа вожатых оказалась весьма… продуктивным местом. Дазай пытался быть позитивным, знаете ли. Это книги по психологии советовали. (Конечно они этого не советовали, но если он подумает о том, как хорошо выглядят перила на этой лестнице и как легко через них перелезть и свалиться, пролетев несколько пролётов вниз, и сломать себе шею, ещё несколько, раз это желание перевесит его чувство ответственности.) Школа вожатых проводилась неделю для него, месяц для остальных и его запихнули в последний вагон уходящего поезда — остальные будущие вожатые, которые учились рядом с ним, отправлялись в свои лагеря только на вторую смену в середине лета. А его будто протаскивали по материалу больше ради бумажки с подписью, чем реальных знаний. Учитывая сколько заплатили за этот лагерь — очень даже возможно. Материал его не грузил совершенно. Организовывать детей и мероприятия не могло быть сильно сложнее, чем организовывать университетский клуб или цепочку поставки лекарств на паре по логистике. В том году он был организатором одного из клубов своего университета. Он и сейчас им технически был, но сейчас на руководительницу его клуба, его одногодку, ему хотелось только кричать. Он не кричал. Сейчас, когда энтузиазм и эйфория угасли, он обнаружил, что не имел с этими людьми почти ничего общего. Он продолжал состоять в клубе в любом случае. У него даже были вещи с символикой клуба, украшения, брелоки, которые он никогда не надевал. Браслеты мешали резать запястья, а потом врачи, его откачивающие, всё равно их срезали. Брелоки звенели и действовали ему на нервы, а с нервами у всей семьи было так себе. Дазай поднял взгляд на преподавателя и быстрым движением закинул таблетки в рот. Здесь, как и в университете, всем было глубоко наплевать что конкретно ты делаешь на лекции, лишь бы не мешал. Мир слегка потускнел уже через три минуты.

***

Наоки проспала в поезде почти всю дорогу. Негромко стучали механизмы, медленно покачивалось всё окружение. До них двоих никому нет дела, они просто пассажиры, которые никогда не увидят снова кого-либо из окружающих. В конечной точке было солнечно и немного душно. У моря было наверняка лучше, но в окружении асфальта и пластика было некомфортно. Скорей бы найти провожающую… У девушки были ярко-бирюзовые волосы, огромная шляпа и не менее огромный лист с названием лагеря в руках. Привлечь внимание она сумела, не только его, но и почти всех встречающих. Наоки подняла на него взгляд и они вместе двинулись к встречающей. — Уэно Такако, — протянула ему девушка руку. — Вожатая и ваша сопровождающая на этот день, — Наоки дёрнула его за рукав и Дазай наконец-то додумался отпустить ручку чемодана и пожать протянутую ладонь. — Дазай… Осаму и Наоки. Вы всегда сопровождаете? — уточнил Дазай. Уэно была… слишком яркой, слишком выбивающейся, слишком. Таких не отправляют составлять первое впечатление. — Я просто невезучая, — покачала головой Уэно. — У нас новичков встречает тот, кто вытянет жребий — а я вытягиваю его уже пять раз подряд. Я эту карту, — она не глядя ткнула пальцем в карту, которую Дазай держал в руках. — Во сне вижу. Мне реальная версия уже даже не нужна, — Наоки захихикала. Дазай отметил про себя, что Уэно явно зацензуривала сама себя в обществе Наоки. — Кроме вас двоих никого не ждём, — поделилась Уэно. — Так что поедем сразу. Кроме тебя, — она мотнула головой в сторону Дазая. — Только двое новеньких, один медик и вожатая. Сасаки доехала до лагеря сама, у неё кто-то в соседнем городе живёт, — Дазай кивнул. Они наконец-то подошли к такси. Дазай, оглядев машину, осторожно подтолкнул Наоки к заднему сиденью. В новых ситуациях Наоки хоть и осваивалась быстро, но не настолько. Возможно, он слегка перегнул с её опекой, но хотя бы- Не думать об этом! — Отряды живут в длинных домах, — рассказывала Уэно тем временем. Она села на переднее и когда хотела показать что-то Дазаю сильно выставляла руки в середину машины. Водитель, впрочем, никак не реагировал на такое. — Вожатые, чисто технически, не там, но по сути каждый раз остаётся одна или две пустые комнаты и мы остаёмся там. Потому что бегать каждый раз на патрули, а ещё и в Королевскую ночь например — то ещё развлечение. Дазай проследил взглядом на карте расстояние от длинных домов до домика вожатых. Объективно — да, далековато. — Этот домик по сути переоборудован под склад всяких штук и место для планёрок, — продолжила Уэно. — Помнишь, что такое планёрки из школы вожатых? — Конечно помню, — Дазай закатил глаза. — Я ведь не смогу быть вожатым Наоки? — уточнил он, хотя это было, скорее всего, невозможно. Он это чувствовал. Наоки наклонила к нему голову и стукнулась лбом в его руку. Осаму погладил её по голове другой рукой. — Не сможешь, по правилам, — мотнула головой Уэно. — Но я постараюсь сделать так, чтобы её отряд отдали Луизе в первую смену, — Дазай нахмурился, услышав незнакомое имя. — Она гиперответственная, очень добрая… Да ладно, сам познакомишься со всеми, попросишь, чтобы твою сестру определили к тем, кто больше зайдёт, — она махнула рукой. — А во вторую смену если не в специализированный отряд поставят, то будешь с сестрой. — Вы для всех сиблингов так сделаете, Уэно-сан? — негромко подала голос Наоки. — Из вожатых, — Уэно рассмеялась. — Брось суффикс, Наоки-сан, — легко попросила она, шутливо повторяя за Наоки. — У нас давно не было таких ситуаций, как ваша. Есть Танизаки, но у них разница не такая драматичная как у вас, всего-то год, они оба вожатые, — она задумалась на секунду. — Больше сиблингов и нет. Мори Огая, один из врачей, каждый год отправляет сюда дочь, но это не совсем ваша ситуация… (Учитывая всю невероятную вовлечённость Тсушимы Генмона в жизнь своей младшей дочери, их ситуация была наверняка ближе к Мори. Сюдзи этого не сказал.) Они ехали почти час, во время которого Уэно практически не затыкалась. Она рассказывала про море, про сон час, про енотов, которые живут буквально за забором территории, выдала Наоки парочку «секретных», но на самом деле бессмысленных вещей. Надо отдать должное, Уэно умела вытягивать из раковины и ломать лёд в общении — Наоки расцвела и даже перескакивала пару раз на их родной акцент. Поглядывала на Дазая, но тот только закатывал глаза. Он не собирался её поправлять, даже если бы она покрыла Уэно и весь мир трехэтажным матом У их родителей было идеально чистое произношение (хотя чисто технически такого не бывает в принципе), но говорить Наоки учил Дазай, а Дазая в свою очередь учил Бунджи, у которого от няни-преподавательницы был стойкий акцент. Дазай в этом разговоре практически не участвовал, да и не то что бы это было нужно. Он вслушивался, разумеется, но скорее как к подкасту про спутники Юпитера, к чему-то, что останется в голове, но не требует особых мозговых усилий. Для Дазая, по крайней мере.

***

Луиза оказалась невысокой, невзрачной девушкой, которая, несмотря на всю свою невзрачность таскала с собой трёхтомник без особых усилий. Она говорила тихо, но уверено, и Наоки явно считала, что сможет прогнуть вожатую под себя — потому что Наоки, как и Дазай, была занозой в заднице, когда ей было комфортно. Но Дазай предполагал, что в этот раз у его сестры не получится. — Вы… писатель? — уточнил у Луизы Дазай, минут через пять после того, как их представили. Она похоже смотрела: будто анализируя каждый шаг и каждое слово, которое вокруг неё говорили. Но без отстранённости, которой полнились глаза самого Дазая. — Да, — ответила ему Луиза и этого оказалось достаточно, чтобы доверить ей свою сестру — совсем ненадолго, всего-то пока Дазай будет смотреть домик вожатых и встречаться с теми, с кем ему предстояло работать. Но доверить. Он сел рядом с Наоки на корточки и обнял. — Главное не поранься, ясно? — тихо сказал Дазай и это почти не вопрос, это почти приказ, несмотря на то, каким мягким ему показался собственный голос. — Ты можешь хоть весь лагерь разнести, но ты должна быть в безопасности. — Я поняла, — она помялась пару секунд, явно подбирая, как его назвать. В детстве она так исказила имя Сюдзи («Сё»), что вышло что-то отдалённо похожее на «закат». Это было чем-то вроде их внутренней шутки. — Осаму. Но в конце концов выбрала его новое имя.

***

Общий домик вожатых был арт-пространством, если говорить мягко и свалкой, если говорить грубо. Программа в лагере с каждым годом менялась, но вожатые, которые как и все люди, искренне ненавидели делать что-либо, старый реквизит легко приспосабливали на новый лад. Сбоку, в тёмном углу, стояли краски и Дазай мог порадоваться хотя бы тому, что их хранили относительно в правильных условиях. Прямо за макетом торгового автомата и под полкой со стопками бумаг и огромным папье-маше цветком. — У нас есть типа пять правил для мест общего пользования, — известила Уэно, показывая ему кухню, чистую и даже без реквизита. Их развесили на каждой двери вожатских комнат, так что не забудешь, плюс, как добавим тебя в чат — посмотришь там файлики… Дазай поднял голову. Огромными красными буквами на приклеенном к стене и явно видавшем лучшее время плакате значилось: «НЕ ТРАХАТЬСЯ С ДЕТЬМИ» — А что, были прецеденты? — протянул Дазай. Лучше бы он в таком случае сидел в пустом доме смотря в белый лист ненаписанной книги. Уэно перевела взгляд туда, куда смотрел Дазай и потёрла пальцами переносицу. — Выдохни, это про старшие отряды. Там изначально было «с подопечными», но тот плакат порвался, а этот привлекает больше внимания, — пояснила она. — Даже если им есть восемнадцать, даже если и так далее, на время смены это всё твои дети. — Мне нет нужды пояснять, — ответил Дазай и получилось неожиданно холодно. Уэно свела брови, бросила короткий взгляд на его рукава, натянутые до предела и ничего не сказала. — Да, у нас тут немного бардачно, — продолжила Уэно, восстанавливаясь после неловкости словно феникс. — На втором этаже получше, мы там отдыхаем, когда нас совсем достают, — второй этаж и вправду был лучше. Там тоже тут и там валялся реквизит, но к спальням и ванным можно было пройти.

***

Танизаки Наоми была на полгода старше Дазая и чем-то напоминала ему самую старшую его сестру Йоко, точнее то смутное воспоминание о ней, которое у Дазая ещё осталось, что было сравнением неплохим, с какой стороны не посмотри. У неё были чёрные блестящие волосы, тонкие и правильные черты лица, как у аристократки, и тоже аристократично-светлая кожа. Сиблинги Танизаки учились в одном университете, но на разных направлениях. Наоми училась на криминалиста, в то время как Джуничиро — на авиамеханика. Какой ветер их занёс в лагерь Дазай даже спрашивать не стал. Именно Наоми стала его напарницей — двух новичков вместе не поставили бы, так что это было ожидаемо. Их отряд расположили на третьем этаже и проблемы возникли буквально сразу же. Внешняя стенка, выходящая краем на балкон, не доходила до конца совсем чуть-чуть и поэтому между двумя соседними комнатами образовывался проход через балкон. Очень узкий проход, из которого в первый же день доставали одного из ребят. Дети урок усвоили и в щель больше лазать не пытались — теперь они пытались перелезть через перила и, перебирая конечностями, пройти на чужой балкон. Это было едва ли не опаснее пролезания, потому что если в случае щели можно было что-то отпилить, то вот в случае падения головой назад на асфальт или клумбу, неловко разбитую под окнами… Наоми пыталась уговорить детей, напугать детей, пыталась как-то контролировать детей вечером и во время сончаса (потому что в другое время они не особо оставались в корпусе). Дазай ей помогал по мере сил, куда бы он делся, но лучше всего с детьми почему-то сработала прямая и довольно… жизнеутверждающая честность. — Почему нам нельзя перелезать?! Это безопасно! — Дазай кинул взгляд на асфальт. С третьего этажа — так, переломают себе кости и жизнь, не убьются, но администрации и им потом объясняться… Наоми вдохнула, пытаясь начать говорить снова, но Дазай её по сути перебил. — Потому что ещё немного, — с улыбкой сообщил он детям. — И с вашего балкона сигану я или Наоми. Поверьте, мозги вожатых на асфальте это очень некрасивая смерть, — Наоми, стоявшая за спиной детей, сделала ему страшные глаза, но Дазай же видел, что это сработало гораздо лучше угроз — не то чтобы у вожатых был реальный контроль над детьми. Это, в какой-то мере, Дазаю нравилось особо — ни у кого в этой ситуации не было контроля, все просто притворялись, что играют по правилам. Да, вожатые могли отправить детей домой, но только имея на то причины (довольно чётко описанные) — ни ударить, ни пригрозить чем-то серьёзным. И это было очень хорошо. Не сказать, что после этого перелазки прекратились совсем, нет, это же подростки (потому что средний возраст в их отряде был где-то лет четырнадцать). Но они пытались реже и, под достаточно пронзительными взглядами Наоми и самого Дазая, быстро сознавались, каялись и клялись так больше не делать. (Со временем они перестанут вовсе, когда новшество пройдёт и они с Наоми наконец-то смогут во время сончаса обсуждать любимых художников и книги. В процессе доклейки плаката на вечернее мероприятие и написания сюжета для квеста на следующий день, разумеется. Слава богу, что у них нашлись общие темы, иначе это было бы неловко. Если вам интересно: Джон Уотерхаус для Наоми, любившей, чтобы в картине была история и Адельстен Норман для самого Дазая, потому что на пейзажи ему смотреть всегда было приятнее, чем на людей.)

***

Проблемы начались в среду на серпантине. Сам по себе серпантин опасности не представлял, довольно пологий, в тени деревьев и со скамейками. По сравнению с каменистым пляжем, на котором детей требовалось отчитывать, чтобы они не кидались камнями — вообще чудо. По лестнице, несмотря на то, что им было можно, даже вожатые не ходили. Кто бы ни строил эту лестницу, людей он явно не любил. Высокие ступеньки, покрытые скользкой плиткой и сильный наклон делали лестницу отличным способом сломать себе шею. Но проблемы, несмотря на всю опасность лестницы, возникли почему-то на серпантине. Мальчик из их с Наоми отряда начал отставать от остальных. Он и так шёл в конце, так что Наоми бросила встревоженный взгляд в его сторону. Вожатые должны были идти в начале и в конце отряда, благо прямо за ними шёл другой отряд и Дазай на ходу попросил их последить за хвостом. Он же взял мальчика за плечо и пропустил другой отряд вперёд, чтобы идти в темпе мальчика потом. Они прошли совсем немного, прежде чем мальчик снова замедлил и без того черепаший темп. Кажется, Дазай сказал ему что-то резкое, в голове был приятный туман и никаких эмоций. Кроме какого-то злого раздражения, которое вылилось на мальчишку. Прошли ещё немного. — Не притворяйся и иди нормально, — шикнул он на мальчика. Тот поднял на Дазая свои глаза, из-за яркости солнца казавшиеся почти чёрными. И закашлялся. Это был очень, очень нехороший кашель. Они прошли ещё несколько шагов, а потом мальчика качнуло. Причём качнуло так сильно, что Дазай схватил его за плечо, удерживая от падения лицом в плитку. Из горла мальчика выходил только хрип. От кончиков пальцев Дазая по всему его телу прошёлся холод. — Тебе по-настоящему плохо? — выдавил он. Мальчик… Акутагава кивнул, совсем незаметно, но он следил за каждым движением грудной клетки и всё увидел. Эти движения ему не нравились. — Сядь, — и придавил рукой мальчика к земле, оседая вместе с ним. — Дышать тяжело, — просипел Акутагава. Они посидели немного на кирпичах, которыми был выложен серпантин. Он не отрывал взгляда от плеч и груди Акутагавы, потому что в этом виднелась жизнь. — У тебя есть диагноз? — спросил он, следя за тем, как чужие вдохи становятся с каждой секундой всё более неровными. Акутагава мотнул головой. — Значит поставят, — без диагноза такое не случается, без диагноза ты не пытаешься перестать дышать в обычную среду. Мир заострился, будто таблетки на несколько минут перестали действовать. Каждую минуту долгого пути от серпантина до медпункта он помнил в отчётливо-болезненных деталях, даже все резкие слова всплыли в памяти. А после — как отрезало.

***

Наоки подралась с другой девочкой. Другую девочку звали Гин Акутагава. Было не сложно восстановить цепочку событий. Дазай чуть не убил её брата. В тот день его раздражало собственное бессилие и это вылилось в раздражение на всех окружающих — и раздражение это нашло выход в жестокости. Будь у него педагогическое или психологическое образование, может он смог бы сдержаться. Не сдержался. Надо было выпить больше таблеток. Акутагава Гин была хоть и тихим ребёнком, но ни в коей степени не робким или трусливым. Она была защитницей брата, несмотря на то, что он был старше на несколько лет. Авторитетами для Гин были исключительно её тренер и тот самый брат, поэтому высказать Дазаю в лицо то, что она думает, ей ничего не помешало. И Дазай её понимал. Если бы что-то случилось с Наоки по вине другого вожатого, он бы сломал тому жизнь. А она просто высказалась. Но высказалась громко и публично, по крайней мере на весь его отряд. Даже неловкие попытки Рюноске её остановить не помогли. И Дазай всё ещё её понимал. Извиняться перед кем-то ему было не впервой, только сейчас его не заставляли, он сам, пусть и криво, но попытался. И Гин явно не получала от взрослых извинений, динамика между детьми и взрослыми никогда так не работала, не для таких как они, но в этот раз… Не учёл Осаму в своих рассуждениях всю ту же Наоки. Наоки было достаточно всего пары дней вне удушающего своей тишиной дома, чтобы перестать быть тихой. Он не был её вожатым (очевидно), но знал, что она часто вызывается участвовать во всём, чём только можно и успела со всем отрядом наладить отношения. Она легко притягивала и легко принимала внимание, легко загоралась идеями и… И легко загоралась в принципе. Удивительно, что это не закончилось чем-то хуже поломанного носа и пары синяков, учитывая что самому Дазаю тоже нужны были таблетки, чтобы его эмоции не подтолкнули его к чьему-либо убийству.

***

Дазай сглотнул таблетку и не запомнил ни пути в медпункт, ни что там происходило в деталях. Запомнил только как они останавливались ненадолго по пути, чтобы у Рюноске не перестали работать лёгкие, как обнимала его Наоки и неловкие извинения практически со всех сторон.

***

Пока его язык автоматически отвечал на какие-то вопросы, душа будто была за стеклом. Он смутно осознавал, что что-то отвечал, что выходил на улицу, краем глаза следя за детьми, принимал сигарету от рыжего медика («исключительно по секрету и исключительно сейчас!» звенело в его голове глубоким голосом). — Я чуть не убил её брата, она чуть не убила мою сестру, — нервно хмыкнул он в ответ на что-то под слегка ошеломлённым взглядом медика. — В каком-то извращённом смысле мы в расчёте, — рыжеволосый медик дёрнулся, глубоко вздохнул. — Ты блять с ума сошёл?! — рявкнул он, хватая его за предплечья. Намеревался схватить за плечи, но роста не хватило. Накахара Чуя. Его звали Накахара Чуя. У Накахары Чуи были рыжие волосы, спускающиеся на его плечи крупными локонами кудрей и яркие глаза разного цвета: один синий, а другой карий, на солнце оба казались светлее и красивее, чем наверное были. И веснушки. Накахара ещё что-то говорил, про то, что надо ценить себя и что такое мышление приводит к катастрофам, но Дазай его не слушал. Он медленно вдыхал никотин, менее социально приемлемый наркотик, чем сахар, но более приемлемый, чем алкоголь, и молчал. — Я уверен, что твоя сестра не хочет тебя потерять, — ударил словесно Накахара. Что удивительно — попал в цель. Он мог сказать про семью, мог сказать «родители». Сказал «сестра». Мышцы разом потеряли силу и Дазай сполз вниз, только из-за чужих крепких рук не падая, а просто садясь на асфальт. Он ничего не слышал, хотя ему кто-то что-то говорил, ничего не чувствовал, кроме липкого страха. А затем резкий укол боли привёл его в сознание. Накахара по незнанию схватился за его запястья с достаточно свежими порезами. Прошло чуть меньше недели? В сознание ворвались звуки и встревоженный голос Накахары, приказывающий ему дышать на счёт.

***

Если бы после этого Накахара стал относиться к нему как к хрустальному, Дазай вскрылся бы прямо перед ним. Просто чтобы не видеть жалости. Но глаза у Накахары были полны жестокого желания заставить Дазая жить дальше. — Главное не жести с ним… И с собой, — выдохнул Накахара. Они помолчали пару секунд, пока Дазай наблюдал, как Наоки втянула Рюноске (с каких пор он Рюноске?!) в рисование мелом на асфальте у медпункта. — Это как давление, понимаешь? — Не понимаю, — признался Дазай, потому что он может позволить себе одну слабость и эта слабость — полное незнание физики при искренней любви к астрономии. Чуя ещё раз вздохнул. — Как тренировки, — попытался снова Накахара и в этот раз слегка расширил мысль. — Как все профессиональные спортсмены, которые тренируются годами, на которых идёт отчаянное давление, и которые заканчивают свою карьеру в некоторых случаях даже не достигнув совершеннолетия, — он выдохнул, после того как произнёс это всё на одном дыхании. — И в конце они взрываются, все до единого. Слишком сильное давление. — Что-то не припомню особых взрывов в последние три года, — и он, и Накахара знают, что Дазай прав. В последние три года, когда Дазая хоть немного стал заботить спорт, потому что Наоки увидела красивую гимнастику, никто не уходил со скандалом. Не было и суицидов. Дазаю кажется, что он знает, что он прав. У Накахары определённо иное мнение. — А что по-твоему их уходы из спорта и последующая судьба? Ничто иное, как взрыв, падение в самих себя, — твёрдо произнёс Накахара. Это прозвучало так по-идиотски религиозно. — Не все звёзды — сверхновые, большая часть из них не сверхновые, но поверь, этот мальчик не просто переломится и тихо перегорит, — он мотнул головой в сторону Рюноске. Дети рисуют мелками на асфальте. Когда Сюдзи было четырнадцать, он уже не чувствовал себя ребёнком. Дазай даже потенциально не очень представляет, что может сделать ему мальчик, как может взорваться. Но получать в ответ на давление сжатые зубы и подготовку к обратному удару, а не… было необычно. Для того, кто был так похож на самого Дазая… Даже после того, что творилось в поместье, Сюдзи никогда даже представить не мог, что может в один день убежать и спалить поместье Тсушима дотла. — Я не буду с ним жестить, — постановил Дазай на всякий случай. Его уже достали этими разговорами о мягкости и ответственности. Сейчас он хотя бы чувствовал себя скорее расслаблено, а не раздражённо, спасибо таблеткам и отходняку от панической атаки. — Я изначально и не собирался, — Накахара удовлетворенно кивнул. — Он похож на меня и… но я бы не смог так же как он, — и добавил иронично, раз уж они говорили о звёздах. — Пусть он будет взрывающейся сверхновой, а я — чёрной пустой дырой. Накахара с минуту смотрел на него не моргая, таким взглядом, каким смотрят на кота, случайно разбившего ядерную бомбу. А потом расхохотался так громко, что на них начали оборачиваться дети. — Это самое глупое, что я слышал в своей жизни, — выдохнул Накахара, когда наконец перестал смеяться. — Кто учил тебя физике?

***

Ещё через день Дазай послушно выслушал все наказы по здоровью и что конкретно делать в случае приступа (потому что в добавок к неправильным рёбрам у Рюноске была ещё и пневмония) и забирал подопечного из медпункта. Рюноске тоже устроили мастер класс и выдали что-то, чем он мог помочь себе сам, ровно в тех дозах, которые не заставили бы его упасть замертво быстрее. — И больше не говори таких… — Чуя на секунду замер, смотря Дазаю куда-то в плечо, а затем повернулся к Рюноске. — Что он тебе сказал конкретно? — Я не помню, что он мне сказал, — пробормотал Рюноске, делая вид, что Дазая рядом с ними нет. — Я был довольно занят тем, что пытался не умереть. — Дерзишь, значит очухался, — Чуя взъерошил ему волосы. — Я рад, ты на тень был похож последние дня два, — что удивительно, от Чуи нетактильный Рюноске не отстранился. Застыл, как статуя, но не отстранился. — Всегда есть вариант перейти в другой отряд, — напомнил ему Дазай. Рюноске поднял голову и посмотрел на него волком. Дазай это проигнорировал — на него и куда как более злобно смотрели. — Ещё недели не прошло, впишешься. — И чтобы ты не чувствовал ответственности? — пробурчал он. Дазай закатил глаза. Да, наличие Рюноске в его отряде добавляло головной боли, но вину, а именно это мелочь подразумевала под «ответственностью», Дазай чувствовал и так. Одно дело — желать придушить каждого слугу в поместье, а после застрелиться; желать самолёту Тсушимы Генмона разбиться где-то над морем или желать маме наконец-то перестать мучиться. Другое — желать смерти мальчику, едва ли старше Наоки, который Дазаю ничего не сделал. Акутагаве Рюноске он смерти не желал. — Ну значит оставайся, — хмыкнул Дазай. — Будем друг другу глаза мозолить, — Чуя перевёл взгляд с Рюноске на Дазая и закатил глаза. — Да, только у тебя за меня уголовная ответственность, — и будь Рюноске чуть менее угрюмым — показал бы Дазаю язык. По тону чувствовалось. (Будто Тсушима Генмон позволил бы пусть и шестому, но сыну, быть замешанным в каком-либо деле. Сюдзи не знал, отмажет ли его отец от преднамеренного убийства, но от убийства по неосторожности…) — Разбирайтесь в ваших уголовных ответственностях подальше от медпункта, — пробился сквозь мысли голос Чуи. Он сделал жест рукой, валите мол. — И желательно больше не возвращайтесь, — и, довольно изящным жестом вытянув телефон из кармана, начал кому-то писать. — На полдник сегодня инжир или круасаны с вишней, — уведомил он Рюноске, потому что кроме как в сончас отвести ребёнка в медпункт времени и не было. Наоми справлялась с оставшимся отрядом с помощью бога и брата, отряд которого поселили этажом ниже. — Что тебе отложить? — Инжир, — и, заметив, как у ребёнка загорелись глаза, Дазай наказал себе запомнить, что этот фрукт Рюноске нравится.

***

«Чёрная дыра — область пространства-времени. Чёрная дыра имеет массу и гравитационное притяжение настолько сильное, что даже свет не может из неё выбраться, после попадания за так называемый «горизонт событий»…» Дазай записал себе в блокнот то, что успел рассказать ему Чуя во время импровизированной лекции по гравитации. Он смотрел на звёзды — в маленьком городе у моря они были особенно яркими. Где-то там есть чёрные дыры. Это куда более частое явление, чем люди думают — говорил Чуя. Под мигающим светом писать было непривычно, под шум детей тоже. Наоми танцевала где-то в толпе людей — до этого Рюноске, за которого их знатно пропесочили, был с ней и она по сути сопровождала только его. Сваленный на Дазая отряд был, конечно, испытанием, но в его «смену» хотя бы никто не попытался вылезти за ограду и увидеть змей. — Наш приют расследуют, — полувздохом раздалось рядом. Дазай вздрогнул — он почти забыл, что Рюноске сидел рядом, поскольку ему нельзя было танцевать, а из-за драки Наоки и Гин покидать дискотеки без вожатых теперь тоже было запрещено. — И моих врачей. — Что прости? — выдавил Дазай, потому что кому нужен был его приют? Власть имущим было глубоко наплевать на сирот вовне предвыборной кампании, а среди врачей… — За врачебную халатность кого-то посадили, — добавил Рюноске. Судя по его виду, его это тоже выбивало из равновесия. — Кажется, Мори-сенсей и директор лагеря кого-то оповестили, связями воспользовались. Ради меня. — Это же прекрасно? — неуверенно произнёс Дазай. — Да, это… прекрасно, — ответил Рюноске, смотря в сторону своей сестры, прыгающей в толпе так же разукрашенных ребят. Фехтовальщики выиграли сегодня на мероприятии, в котором Рюноске по здоровью не участвовал. Хотя та девочка… Хигучи? Почти подвязала его к постановке танца. Дазай сделал себе ментальную закладку предложить на планёрке что-то, связанное с каллиграфией, вроде именно ею Рюноске и занимался в свободное время.

***

Дазай Осаму думает, что среди людей тоже есть чёрные дыры. Ему никто не звонит, но в сообщениях появляется что-то от Бунджи. Сюдзи хочется плакать. Вспомнила, сволочь, как только это перестало быть для неё опасным.