Бинты

***

I've grown tired of this body A cumbersome and heavy body I've grown tired of this body Fall apart without me, body I've grown tired of this body Cumbersome and heavy Tired of this body Fall apart without me

«Body» - Mother Mother

      Курильщик долго смотрится в зеркало, будто отражение может измениться, стать лучшей версией того тела, что беспомощно сжимает края раковины, на дне которой клочками лежат отрезанные тёмные волосы. Они особенно выделяются на белом фоне.       Белый.       Бинты тоже когда-то были белыми, до того, как Курильщик решил, что не снимать и потуже затягивать их – хорошая идея. Теперь они неприятного грязно-розового оттенка, распластавшегося на поверхности неровными пятнами. Они чем-то напоминают те, что есть на «военном» принте. Но ни то, ни это Курильщику особенно не нравится.        Он, в целом, не особо хочет видеть на своём теле бинты, но знает, что без них не сможет даже дышать нормально. Иронично, что при этом они так плотно стискивают грудную клетку, что рёбра будто пребывают в готовности дать трещину.       Без бинтов сложнее.       Без бинтов тело делается отвратительным глазу.       Руки осторожно касаются грязно-розового пятна, а по коже моментально пробегает волна боли. Нужно снять бинты, принять душ и обработать счёсанные раны, чтобы не стало хуже. Но пальцы не слушаются. Курильщик не готов снова увидеть то, от чего мечтает избавиться, то, что заставляет его ментально и физически мучиться побольше неработающих ног. Лучше бы нужно было освобождать от бинтов только их, а не грудь.       Но болит именно она.       Именно её нужно будет трогать.       Курильщику хочется обдать пальцы кипятком, чтобы не осознавать, что это его части тела. Они чужие. Кто-то свыше ошибся и непонятно зачем пришил их, испортив Курильщику жизнь. Он не знает, от чего ему больнее: от бинтов или от осознания своей «неправильности». Просто больно. Просто тошно. Просто хочется исчезнуть.       Другие парни об этом не думают.       Им не нужно уматывать грудь и потом часами с силами собираться, чтобы «освободить» её. Это проблема Курильщика. Его отдельный вид пытки, очередное напоминание, что даже не ноги выделяют его из толпы. Есть кое-что похуже, то, что исправить можно, но не до конца, то, что будет грызть и колупать мозги чайной ложечкой всегда.       И от этого ведь не скрыться.       Лучше бы проблема ограничилась только ногами.       Но она, проблема, перекинулась на всё тело.       Оно чужое.       Оно должно было принадлежать кому-то другому, но не Курильщику. Он согласен оставаться вечно прикованным к инвалидной коляске, но слишком устал от женского тела, в котором оказался заперт. Это и есть худшая пытка.       Грудь болит.       Излишне остро реагирует на прикосновения.       Под бинтами наверняка кроется, откровенно говоря, фарш. Его необходимо обработать. Но Курильщик не хочет, чтобы этому телу становилось хорошо. Оно того не заслуживает. Оно родилось неправильным, не тем, каким должно было быть. Вот она правда, которую Курильщик знал всегда, ещё с раннего детства, когда рассматривал себя в зеркале. В те мгновения в голове летела мысль, будто кто-то свыше совершил страшную ошибку.       Бинты не хотят отлипать от кожи, будто приросли к ней намертво, стали одним целым. Боль нестерпимая, она подталкивает к тому, чтобы просто принять душ и ничего не разматывать. Так якобы будет проще. Возможно, это правда. Но Курильщик знает – рано или поздно придётся столкнуться с этим и терпеть, потому он комкает полотенце, кусает его и продолжает, откровенно говоря, отдирать от тела марлю, пуская кровь и сукровицу.       Больно.       Невыносимо больно.       Хочется кричать.       Но Курильщик лишь мычит в полотенце и проклинает весь мир, это бренное неправильное тело, не способное быть нормальным. Глаза неприятно щиплет от слёз. Грудь горит. По животу бежит ручеёк крови, стекая на шорты и пачкая их.       Нужно будет застирать одежду хотя бы ради приличия, что ли. Но нет. Сила на то не останется, когда Курильщик закончит. Он «освободил» грудь немного, нужно отодрать ещё больше, а мышцы сводит чем-то стальным. Они упираются, будто отговаривают продлевать мучения. Но нельзя останавливаться на половине пути. Мужчины так не поступают. Они идут до победного, даже если придётся из-за этого заработать пару тройку шрамов.       А из шрамов Курильщик и соткан.       Чёрный говорит, что всех мужчин шрамы украшают.       А врать он не может и не умеет.       Хорошо было бы его позвать, чтобы справиться с бинтами, но Курильщик не хочет наседать, отвлекать от отдыха и грузить своими проблемами. Их и без того излишне много. Они подобно крови вытекают и пачкают собой всё и вся.       Курильщик не хочет, чтобы Чёрный измарался в этом.       Приходится несколько раз глубоко вздохнуть и выдохнуть, поменять положение полотенца во рту и продолжить процесс «освобождения». По факту Курильщик снова загоняет себя в клетку, когда обнажает неправильное тело. Оно уродливо. Оно чужеродно. Оно не может быть любимым, пока на нём есть лишние части.       Из-за них слишком много возни.       От боли и напряжения руки дрожат, словно у больного Паркинсона.       В глаза стоит пелена горючих, обжигающих роговицу слёз.       Из-за них тяжело дышать.       Горло сковывает обручем колючей проволоки.       Она будто вот-вот раздерёт всё в мясо.       В безобразный фарш.       Его сейчас напоминает и грудь. Кожа содрана, исцарапана, немного гноится, требует медицинской помощи. Хотя бы самой минимальной. Курильщик не хочет заботиться от той его части, коей быть и не должно. Лучше позволить ей сгнить, чем спасать. Она не нужна. Она напоминает о чужой ошибке, чьи последствия разгребает Курильщик.       Он поджимает губы, тяжело дышит и закрывает глаза.       Больно.       Чертовски больно.       А ведь нужно ещё принять душ, где горячая вода не станет щадить изувеченную кожу. Обожжёт. Принесёт новую волну боли и унижения. Весь мир старается растоптать остатки гордости и напомнить, что быть полноценно собой Курильщик никогда не сможет. Ему вечно что-то будет мешать. Точнее, не что-то, а кто-то – он сам.       Он и есть своё самое большое проклятие.       Он от себя не сбежит.       Он открывает глаза и брезгливо глядит на изувеченное тело. Жалкое. Неправильное. Чужеродное. Оно могло бы иметь иного хозяина, что смог бы обеспечить лучший уход. Но у тела есть «неправильный» Курильщик, что неосознанно ищет причины не оказывать себе медицинскую помощь. По-детски это. Но слишком мучительно и прилипчиво.       Руки дрожат, когда Курильщик перебирается на специально оставленную для него в ванне табуретку. Садится на неё, снова ищет поводы вылезти и не касаться уродливой груди. Ничего не находит. Тяжело вздыхает, закрывается шторкой и включает воду. Та противно дребезжит перед тем, как политься из дыр душа.       Вода сразу начинает литься тёплой.       Раны на груди заранее ноют.       Они и вовсе начинают орать, стоит горячим струям воды коснуться их. Боль пробегает по нервным клеткам токам, бьёт по мозгам, а те отдают сигналы в работающие части тела. Хочется биться головой о плитку на стене, чтобы мучения прекратились.       Душно.       Тяжело дышать.       А стоит на раны попасть мылу, как и вовсе начинается отдельный вид пытки, которого Курилищьк не выдерживает и начинает позорно беззвучно рыдать. Он устал. Он чертовски устал от себя же. Его выворачивает наизнанку. Ему надоела это беспредельная слабость. Он устал бороться со своим неправильным телом.       Надоело.       Силы покинули организм, оставили пустоту и желание исчезнуть.       Легче никогда не станет.       Курильщик не выберется из этой мерзкой клетки.       Он в бреду заканчивается мыться, в бреду перебирается на коляску, в бреду вытирает мерзкую «темницу» насухо, а потом преступает к самой тяжёлой части – к обработке ран. Они тогда превращаются в ад. Курильщик делает всё быстро небрежно, стараясь поскорее закончить, снова утянуться и забыться. Правда, этого полноценно сделать не удастся: всё слишком болит, нужно на ночь не так сильно, чтобы потом не стало хуже, организму необходим небольшой перерыв. Чёрный часто просит пожалеть себя, а Курильщик не может.       Он не заслуживает отдыха.       Но он и не может спорить с Чёрным.       Поэтому просто слегка обматывает грудь бинтами, кое-как надевает пижаму и долго не решается выехать в коридор. Там будет морально тяжелее. Не пересечься с Чёрным не получится, а он сразу поймёт, что случилось и будет смотреть с такой грустью, что захочется залезть в петлю. Будет стыдно перед ним, пусть он и не стыдит, просто просит быть аккуратнее.       Курильщик не может бережно обращаться с собой.       Кое-как собравшись с силами, он добирается до спальни, там ложится под бок к Чёрному и осторожно обнимает его. Тот не спит, шумно втягивает воздух носом, явно ощущая запах крови, никак это не комментирует и просто треплет Курильщика по волосам, молча обещая оставаться рядом.

***