Последняя дорога на Йокогаму

      Тайфун грохотал уже часов десять. Или тридцать. Или сто, я перестала считать после того, как свет за окном окончательно померк и день перестал отличаться от ночи. Поначалу я ещё пыталась суетиться, бегать по территории, приматывать вещи покрепче разными кусочками верёвочек и проволоки, которую скрупулёзно насобирала вокруг за прошедшие годы. Но, когда с сарая сдуло крышу, она пролетела на расстоянии вытянутой руки от меня и начисто снесла стойку с гелиографом, я поняла, что пора принять неизбежное. Тогда я просто поставила на землю ящичек с проволокой там, где стояла, развернулась на месте и, неспешно, вошла в дом, закрыв за собой дверь на засов.       Я повесила старый заштопанный штормовой плащ на гвоздь, аккуратно поставила у двери огромные мужские резиновые сапоги, на цыпочках прошла в жилую комнату и медленно легла на кровать, глядя в потолок. Больше ничего сделать было нельзя.       По потолку бежали муравьи, явно опаздывая к закрытию муравейника, где бы он ни находился. Я, конечно, пыталась найти его, потому что муравьи наверняка портят дом, подтачивая деревянные конструкции своими ходами, но у меня ничего не вышло. У меня вообще редко когда выходило что-то помимо непосредственных обязанностей на метеостанции. Парочка муравьёв спешно тащила нечто вроде кусочка штукатурки, прямо надо мной они выронили свой груз, который полетел вниз и попал прямо мне в глаз, а я, конечно же, не успела моргнуть.       «Тьфу ты, вредители…» — проморгавшись, я попыталась найти эту парочку и отомстить, но муравьи уже слиняли куда-то в щель потолочных досок.       По крыше неистово хлестал дождь, всего через час кругом уже трещало, весь дом вибрировал, как кипящая кастрюля на плите. В принципе, я уже пережидала здесь четыре тайфуна, и это только те, что я сама помнила. Дом на станции был построен достаточно крепким, специально чтобы противостоять подобным напастям, и неплохо справлялся. Правда, в этот раз, всё было слишком: слишком сильный и порывистый ветер, слишком тяжелый и продолжительный ливень, слишком низкое давление. Даже звуки снаружи, с которыми ветер пытался меня укокошить, доносились не как обычно, не привычным завыванием, а каким-то низким угрожающим гудением. Словно не ветер, а сама первозданная планетарная стихия решила на меня навалиться всем своим атмосферным столбом.       Я пошарила рукой, дёрнула угол старого шерстяного одеяла и завернулась в него, больше по привычке, чем от холода. На полке в унисон позвякивали чашки, дрожали фанерные ставни на окнах. Станция ещё держалась.       — Вот ведь, — сказала я себе вслух. Иногда я делала так, чтобы не забывать, как говорить, а то вдруг ещё доведётся, — Надо было всё-таки выкопать укрытие, типа, может быть, подвал, или землянку. Хорошее, уютное, с ящиками для хранения чего-нибудь нужного и подвесным гамаком. Где-нибудь подальше от мыса, от всех этих утёсов и обрывов, подальше от жадного океана. Я бы утащила туда приборы из тех, что полегче, заколотила дверь изнутри, забралась в гамак и, может быть, даже смогла бы поспать немножко. Спать я люблю, во сне иногда можно увидеть интересные вещи, даже те, которые я на собственной памяти ещё не видела никогда, например какой-нибудь город, или лабораторию, где я родилась.       Конечно, никаких землянок я не копала. Просто, потому что не умею ничего строить, к тому же, когда всё идёт хорошо и работает, никто не думает про то, что всё в одночасье может стать плохо, даже роботы не думают. Особенно роботы, у которых нет лопаты. Только маленький садовый совочек, и тот со сломанной ручкой.       Судя по звукам снаружи, крышу с сарая далеко не унесло. Видимо, она зацепилась за оттяжку вышки с метеорографом, хлопает на ветру, трепещет. Несчастный кусок жести, зацепившийся за стальной трос и машущий мне краешком «прощай». И ты прощай, ты славно сопротивлялся моим попыткам тебя укрепить, не каждому ржавому гвоздю удавалось проделать в тебе дыру. Жаль других гвоздей у меня никогда не было, только те, что удавалось выдрать из старых транспортных ящиков и из стен второго сарая, а потом распрямить молотком на кусочке рельса. Будь у меня нормальные гвозди, я бы тебе показала…       Я повернула голову к стене, там, где бережно накрытая брезентом стояла радиостанция, мёртвая уже почти год. Не то чтобы я расстраивалась, от неё всё равно давно не было толку, на мои регулярные сеансы связи никто не отзывался, все мои тщательно составленные отчёты уходили в пустоту. Если бы была нужда, я бы могла даже сказать сколько времени эта тишина уже длится, ведь я прилежно веду журналы наблюдений и связи, а пустых журналов у меня целый ящик, хватит на век или больше. После того как эфир на моей волне умолк, я пыталась искать что-нибудь, но везде была тишина, только иногда на разных частотах ловился странный сигнал, похожий на стук костяшек домино или маджонга. Может, это и были костяшки.       Ну, ловился он ровно до тех пор, пока аккумуляторы окончательно не испортились, а подключать рацию напрямую к солнечной панели я не умею. Вполне может статься что это всё делается проще простого, даже ребёнок справится, или мартышка, но я слишком боюсь повредить радиостанцию. Иногда я даже задумывалась над тем, что вся моя работа может быть выполнена ребёнком или мартышкой, если их научить переписывать циферки с приборов в журнал, но эти мысли ни к чему хорошему не приводят, поэтому я решила не забивать себе голову подобными экзистенциальными вопросами. Впрочем, иногда я размышляла над тем остались ли вообще где-нибудь мартышки или нет. Они, вроде как, смешные, я бы хотела увидеть хотя бы одну.       О тайфуне меня никто не предупреждал, а если и пытался, то я никак не могла услышать сообщение. Наверное, будь на моём месте кто-нибудь умный, он мог бы от скуки определить мощность тайфуна по Бофорту, или по Саффиру-Симпсону, но умных в наличии не было. У меня нет метеорологического образования, я даже не знаю как эта профессия точно называется, но и образование не нужно чтобы узнать о приближении такой гадости. Давление резко упало, на горизонте появились огромные тёмные облака, сначала было очень жарко, потом прямо на глазах стало холодно почти как осенью. Оставалось совсем немного времени, его я потратила, прибирая вещи, закрывая окна ставнями, спуская на землю штанги с анемометрами…       Дом громко скрипнул, сначала с одной стороны, потом с другой. Чашки на полке ответили ему жалобным перезвоном, видимо, интересуясь точно ли всё в порядке. Откуда-то сверху донёсся новый резкий звук. Не дождь и не порыв ветра, более хлёсткий и отрывистый, как будто кто-то пробежался по крыше подковаными подошвами.       Это было что-то новенькое, и это было подозрительно.       Я медленно перевернулась на спину, стащила одеяло в сторону, и начала прислушиваться, тут же услышав точно такой же звук, только глуше. Посуда на полке совсем обезумела в своём перезвоне, видимо, на этот раз, обращаясь уже ко мне, с настойчивыми просьбами проверить что там происходит на чердаке. Лезть туда мне, конечно, не хотелось. Там было пыльно, грязно, пахло гудроном, валялись старые полуистлевшие печные трубы, вымазанные сажей… Но я полезла, ведь меня попросили.       Люк на чердак был прямо в центре жилой комнаты. Я взобралась на высокий табурет, встала на цыпочки, чтобы дотянуться. Когда мои пальцы коснулись железного засова, дом содрогнулся.       И в этот миг всё произошло.       Я услышала, как рвётся крыша. Не с грохотом, а с пронзительным, почти живым визгом, как будто какой-то огромный монстр впился когтями в доски и выдернул их. Мир вздрогнул, и потолок исчез. Я ощутила, как ноги оторвались от табурета, всё, что было вокруг: стены, пол, кровать, радиостанция, всё стало неважным. Ледяной ливень ворвался внутрь дома, ураганный ветер заметался по стенам, уничтожая всё вокруг. Я не успела ни вскрикнуть, ни зажмуриться, моё тело взлетело вверх, на секунду повисло в воздухе, перед глазами мелькнуло небо. А потом был удар.       Боль прошла волной. Сначала в плечо, потом в бок, потом по всему телу. Вокруг всё ломалось, трещало, щёлкало, завывало. Внутри меня тоже что-то треснуло, что-то оборвалось. Потом ещё один удар, это могла быть балка, или кусок стены, или даже злосчастный табурет. И потом в меня начало биться всё подряд, как будто я лежу на дне ямы, а кто-то туда кидает всякий строительный мусор. Меня отшвырнуло в сторону, в последний раз ударило обо что-то, а потом накрыла пелена сырой грязи и обломков.       

***

      Сначала я подумала, что умерла. Потом подумала, что, если бы я умерла, я бы не смогла подумать. Не было ни рук, ни ног, ни глаз, ни внятных мыслей, только нечто глупое, вроде: «эх, муравьёв жалко».       А потом, сквозь лёгкий звон в ушах, вернулся звук.       Кап. Кап-кап. Кап.       Начали возвращаться ощущения. Вроде бы у меня есть спина, кажется, нога. И ещё немного чего-то, что сильно давит сверху. Хотя нет, это уже не моё тело, это что-то другое. Я попробовала пошевелить пальцами на правой руке, это получилось, но не сразу. Пальцы сначала решили, что тоже померли, а потом проснулись с удивлённым «ой», как будто и не рассчитывали, что им ещё в жизни придётся поработать. Они двигались, но лишь через секунду после того, как я этого хотела. Левая часть тела вообще не шевелилась, как будто не слушалась. Не буду с ней спорить, пусть полежит.       Надо мной было небо. Облака дымчатые, очень быстрые. Бегут так, будто опаздывают на собрание, где решают, чего бы ещё разрушить во вторую очередь.       Я лежала под завалом. Это было ясно, как только я попыталась глубоко вдохнуть и почувствовала, что грудная клетка упирается во что-то тяжёлое и мокрое. Повсюду доски, тряпки, куски мебели, обрывки бумаги. Вода стекала по обломкам, падала частыми каплями: кап-кап-кап, как будто кто-то решил подразнить меня звуками тихой умиротворяющей капели.       И, признаться, это сработало, я почувствовала жажду, такую сильную, что даже забеспокоилась, нет ли у меня открытого кровотечения. Я попыталась ловить ртом капельки дождя, но толку было мало. Бросив эту затею, я слегка повернула голову в сторону ближайшей капели. Там была балка с висящим куском кровли, по нему вода стекала чаще чем в других доступных местах. Я медленно потянулась рукой, аккуратно, спокойно. Всё внутри дрожало, ныло, но я старалась не жаловаться, всё равно жаловаться было некому. Посуда на полке, судя по всему, жаловаться больше не сможет, а мне не хотелось повторять её участи. Я подставила ладонь под большие тяжелые капли и подождала.       Капля слегка пощекотала кожу. Затем ещё, ладонь наполнилась, как маленькая чашка. Я аккуратно поднесла её к губам и осторожно втянула. Вода была ледяная, наверняка мерзкая на вкус, но это мог бы сказать тот кому была доступна такая роскошь как ощущение вкуса. Кто-нибудь из старшей серии А7, например. Для меня же было достаточно того, что я вообще могу что-то пить, хоть бы и этот холодный суп из дождя, грязи и надежды.       Потом я увидела мох.       Он висел на краю сломанной доски, будто специально оказался здесь для меня. Я с трудом потянулась, отщипнула его двумя пальцами и поднесла к лицу. Мягкий, пропитанный влагой, можно сказать, сочный. Совсем не выглядящий как еда, больше, как губка для мытья посуды, но я растёрла его в пальцах, как могла, и проглотила. Не с первого раза, конечно, он застревал в горле, предназначенном для употребления только питательной пасты. Я кашлянула, зажмурилась, но смогла проглотить. Потому что, как говорили в передаче, которую я слышала однажды по радио, «нельзя забывать о регулярном питании и физической активности на свежем воздухе».       Ни сил, ни возможности подняться всё ещё не было, а может и не будет уже никогда. Я просто лежала, распластанная среди обломков, будто морская звезда, наполовину погребённая под завалом. Ничего не двигается так как должно, вокруг разрушенная метеостанция, а я смотрю в небо и думаю: «Ну что ж. Зато теперь можно наконец-то забросить журналы наблюдений». Нет, я не ненавидела свою работу, но не отказывала себе в праве немножко пожаловаться на жизнь.       Кап. Кап. Кап.       Облака всё ещё спешат. Океан шумит где-то в неподалёку, в стороне, и, время от времени, слышно, как обрушивается размываемый штормовыми волнами и подточенный потоками дождя берег. Всё вокруг так или иначе стремится к тому, чтобы прилечь и отдохнуть.       Я тоже устала.       Но внутри всё равно было что-то странно тёплое. Не радость, её трудно испытывать, когда ты лежишь придавленная куском собственного потолка. Но какая-то уверенность: я ещё здесь, я мыслю, я жива. Наверное, это уже неплохо. Прошло какое-то время, может пара часов, а может было уже следующее утро, от боли я несколько раз теряла сознание, и не знаю сколько была в отключке. Время штука очень странная. Оно вроде бы идёт, но в то же время как будто и не сдвигается с места, словно стоит в углу и наблюдает, смакуя дождевую воду из старой консервной банки. Ух как бы я хотела, чтобы эта банка валялась чуть поближе…       Всё моё существование сейчас сходилось на том, что я пила воду. Очень медленно пила: подставляла ладонь, собирала капли, ждала, пока они наберутся, и потом подносила к губам. Спешить было некуда, куда мне теперь спешить?       Мох я съела почти весь. Он по-прежнему был как старая мочалка, но я старалась жевать медленно и вдумчиво, как будто у меня в руке блюдо из дорогого ресторана. Жевать что-либо я не привыкла, но, видимо, организм сам знал, как это делается, хоть ему и не было это нужно. Сначала я съела самый зелёный и сочный, потом тот, что был похуже. Остался один засушенный комочек, жёсткий, как щётка. Его я отложила «на потом». Не потому что он был каким-то особенно хорошим или наоборот, а потому что он был последним.       Дышать становилось труднее. При каждом вдохе в груди что-то щёлкало, а при выдохе обрывалось. Щёлк-тресь, щёлк-тресь. Тихо, но методично. Я несколько раз пробовала вздохнуть неглубоко, поверхностно, как будто по диагонали, но не помогло, щелчки были постоянны. Похоже, внутри всё-таки что-то произошло. Меня это не особо пугало, я давно выяснила что организм моей модели восстанавливает лёгкие травмы очень быстро. Как-то раз я случайно сломала два пальца, когда училась работать молотком, и кости срослись всего за пять дней. Правда, во время лечения постоянно хотелось есть и пить, это очень раздражало.       У меня, конечно, нет лёгких, не в биологическом понимании, но механизм дыхания всё равно есть. Воздух нужен чтобы поддерживать внутренний теплообмен, чтобы охлаждалась какая-то важная штука в груди, или несколько важных штук. Я точно не знаю как там всё устроено, но откуда-то в голове есть образ этакого хрупкого ячеистого радиатора с пластинками куда тоньше волоса. Если он окончательно сломался, достать новый будет трудно, а починить, наверное, и вовсе невозможно. Точно не в наше время и не в этих местах.       Без воздуха я вялая, всё вокруг становится каким-то блеклым. Даже мысли идут медленнее, как ползущая сонная улитка. Я могла не дышать минут десять, а зимой на улице и все двадцать, но совсем прекратить дыхание никак не получалось, потому что в груди начинало жечь, и дыхание продолжалось уже рефлекторно, даже если я осознанно этого не хотела.       Я лежала, смотрела в небо и вдруг заметила, что облака изменили направление. Раньше они шли с запада, сейчас с востока. Стало темнее, сначала чуть-чуть, потом будто кто-то закрыл занавески, или надел мне на глаза тёмные очки. Я даже улыбнулась своей догадке: «Ну, конечно. Глаз тайфуна прошёл прямо надо мной».       Стало немного теплее, давление прыгнуло, уши слегка заложило, где-то глубоко, внутри головы, будто там кто-то вставил ватные затычки. Я фыркнула, не то от досады, не то от смешной предсказуемости происходящего.       — А вот и вторая часть представления, — хрипло сказала я вслух, почти весело. — Добро пожаловать, занимайте места, ветер и ливень сейчас выйдут на бис.       Капли, падающие на подставленную ладонь, стали крупнее. Потом, ещё крупнее. Меньше, чем через час обрушился ливень, он налетел мгновенно, без прелюдий, просто включился, как душевая лейка. Следом за стеной воды вернулся ураганный ветер, он тяжелыми порывами штурмовал останки дома, и всё вокруг зашевелилось, начало трещать, скрипеть и пытаться жить своей жизнью, пробуя на вкус такое заманчивое занятие как перемещение в пространстве.       Я прикрыла лицо согнутой в локте рукой. Где-то рядом с домом что-то оторвалось, с лязгом врезалось в землю и разлетелось на части. Скорее всего это была радиомачта. А я ведь только недавно подтягивала крепёжные болты…       Потом начались эти звуки.       Словно дом решил, напоследок, не только подёргаться, но и заговорить. Не словами, конечно, хотя было бы любопытно его послушать. Нет, он застонал, медленно, протяжно, низко, в дереве с хрустом лопались волокна. Это было похоже на ворчание умирающего кита, по крайней мере так как я себе представляла подобный звук.       — Прости, родная, — тихие слова вырвались сами собой, — Я правда старалась.       Я не помню, что рухнуло первым. Кажется, это была стена с окошком, как раз та где когда-то висела полочка с посудой. Она повалилась с тяжёлым, мокрым стуком, как будто кто-то швырнул на пол огромную вязанку колотых дров. За ней посыпались балки, какие-то кирпичи, обломки непонятно чего. Я успела только плотнее прижать руку к лицу и зажмуриться.       Последнее, что я почувствовала — ещё большая тяжесть. Она навалилась сверху, сдавила грудь, живот, плечи. Не то чтобы больно, скорее как-то окончательно. Как будто кто-то большой и мокрый навалился сверху и сказал: «Хватит, отдохни».       Я услышала, как снова щёлкнуло в груди, на этот раз уже по-новому. Потом всё стало тихо. Даже мысли перестали шевелиться.       

***

      Что-то внутри тихо подсказывало: «нет, неа, ты ещё здесь». Слишком больно, слишком холодно, слишком живенько, чтобы быть не здесь, или уже нигде не быть. Ну, ладно, будем работать с тем, что имеем.       Я не торопилась шевелиться, просто лежала на боку, навострив ухо и прислушиваясь к собственному дыханию: нехорошие звуки изнутри никуда не делись, а вот снаружи было поспокойнее. Страшных завываний ветра вокруг больше не было слышно, хотя сам ветер никуда не делся, он налетал уже мягкими, почти ласкающими мокрую кожу порывами. Капели, скрипов и стуков тоже не наблюдалось, воздух был влажный и пах чем-то сырым, глинистым, земляным, у меня не настолько крутой нос чтобы различать тонкие запахи, но кое-что я всё равно ощущала. Я пошевелила челюстью и языком, определив, что в рот набилась грязь, много грязи. Было противно, она хрустела на зубах, хотелось взять стакан воды и прополоскать, но что-то мне подсказывало что никакого стакана и никакой чистой воды в ближайшее время я не увижу.       Конечности шевелились вполне нормально, я этому даже удивилась, осознав, что ничего не сломано, и работает безо всяких задержек. Я аккуратно стёрла с лица свой изысканный макияж: глину, песок, прелую траву. Засунула палец в рот, вычистив наружу основной объем того, что туда набилось. Глаза открыть удалось не сразу. Один, правый, открылся нормально. Второй, вроде бы, поддался, но всё в нём расплылось, как будто фокус никак не настраивался. Я решила не проверять что с ним такое и не лезть в него грязными пальцами, просто зажмурила обратно. Может он со временем одумается.       Я глубоко вдохнула, пытаясь проверить сама не знаю, что, до тех пор, пока после первого щелчка не последовал второй, и грудь не разрезала какая-то новая, упругая боль. Нет, так делать точно не стоит. Я вздохнула ещё раз, медленнее, и подняла голову, с трудом отлепив её от уютного гнёздышка, которое она образовала в грязевом наносе. В голове сразу возникла ассоциация с посмертной гипсовой маской. Фу.       Ну, больше я не в доме. И не под домом. Я в придорожной канаве где-то на склоне, метрах в двадцати от того места, где раньше стояла метеостанция. Меня, видимо, снесло штормом вместе с обломками, но, по случайности, не выкинуло в океан. В любом случае я теперь лежу, наполовину зарытая в мокрый песок, траву и грязь, будто кто-то пытался меня похоронить, но передумал на полпути.       Станции больше нет. Я повернула голову и взглянула вверх по склону, туда, где раньше стоял маленький, крепко сбитый домик, ещё сарайчик для мелочей, торчало множество вертикальных мачт с метеоприборами, и большая радиовышка. Вон там, чуть слева она была… Теперь ничего нет. Ну, почти ничего: низенький бетонный фундамент, один покосившийся кусок стены, основание радиовышки, перевёрнутый письменный стол, на котором когда-то стояла рация. Остальное ветер унёс в море, сбросил с обрыва и утопил. Не осталось ничего, даже крупных обломков, весь мыс будто подмели огромной щёткой.       Я поднесла ладони к глазу, потом посмотрела на себя.       Меня тоже будто железной щёткой поскоблили. Одежды почти не осталось: верх изодран в клочья, шорты… Хм… Трудно теперь назвать это шортами. Они были чем-то вроде пояса с болтающимися фрагментами ткани. Грязь и трава прилипли ко всему, что могло их удержать, кожа в глубоких страшных царапинах, где-то выступили пятна, похожие на большие синяки.       Я села, кое-как отлепила с лица мокрые волосы, и тут вспомнила про ту самую картинку. Она висела у меня над рабочим столом, старая и выцветшая. На ней были весёлые на вид женщины, смуглые, пухленькие, в юбках из длинной сухой травы, а выше пояса из одежды ничего не было, приличие обеспечивали только ожерелья из больших белых цветов. Одна из них держала в руках открытый кокос с трубочкой для питья, вторая танцевала, подняв руки над головой, третья улыбалась куда-то в сторону. Я не знала, кто повесил картинку, вероятно, кто-то из прежних работников метеостанции. В принципе, я редко смотрела на неё, разве что, когда по утрам некоторое время сидела на кровати, глядя в стену, но за прошедшие долгие годы я всё равно изучила каждый её миллиметр.       И теперь, вот, пожалуйста, неприметная картинка оказалась почти пророческой: я смуглая от высохшей грязи, в лоскутах ткани, мокрая, всклокоченная, и если повесить мне на шею ожерелье из цветов и дать кокос, то будет что-то похожее. А, ну и ещё научить танцевать, про танцы я знала только то, что они, кажется, существуют.       В носу зачесалось, я рефлекторно резко вдохнула и громко чихнула, только сейчас определив, что в носу тоже полно грязи, и поплатившись за глубокий вдох взрывом боли в груди. Немного полежав в ожидании пока боль утихнет, я упёрлась локтем в землю, нащупала опору и начала медленно разгребать грязь другой рукой. Глина липла к пальцам, забиралась под ногти, как будто не хотела меня отпускать. В грязи были корни, мелкие камни, обломки чего-то твёрдого и разбитого, скорее всего несчастная посуда, или осколки стёкол из окна. Конечно же, я пару раз порезалась, но не слишком сильно, по сравнению с другими царапинами это были пустяки.       Ещё немного, и я смогла сесть. Голова качнулась против моей воли, внутри неё, будто вода в большом пузатом чайнике, перелилось что-то тяжелое туда-сюда, но быстро пришло в норму. Я посидела немного, подышала, заодно принюхиваясь к мокрым запахам глины, грязи, солёного моря и чего-то постороннего, может быть, меня самой.       Ветер по-прежнему гулял над мысом, но уже не тот, что срывает крыши и ломает другое вверенное кому-то казённое имущество. Теперь он был терпимым, он слегка дёргал за волосы, пробирался в уши, сушил царапины и грязь на коже, щекотал голые плечи.       Над головой небо всё ещё не определилось скидывать ли с себя штормовую хмурость, или ещё немного помучать этих бедолаг там, внизу, не пуская к ним тепло. Облака неслись быстро, какими-то рваными кусками, как будто кто-то бросал вату в поток воды. В разрывах изредка проглядывало солнце, почти ласковое.       Я подняла к небу лицо, поймала одну такую вспышку. Тепло скользнуло по щекам, задело нос, оставило красноватый мираж в глазах и тонкое ощущение жизни в мыслях. А потом я поняла, что сбоку что-то шуршит. Я вздрогнула от неожиданности, повернула голову. Там, у самого моего бедра, в глубине канавы, журчал ручей. Раньше его здесь никогда не было, это стекала вода, пролитая на мыс тайфуном, скорее всего, к вечеру он уже пересохнет. Ручеёк был мутный, серо-коричневый от глины, с мерзкой на вид пеной по краям. Он тёк довольно живо, с бульканьем и хлюпаньем, словно тоже приходил в себя после бури, породившей его, и старался как можно быстрее насладиться своим существованием, унести куда-нибудь побольше травинок и песчинок, прежде чем пересохнуть.       — Ну здравствуй, — пробормотала я и потянулась туда рукой, опустила ладонь в воду. Ручеёк был прохладный, в воде плыла трава и мелкие веточки, но всё это нисколько не отталкивало, это ведь не чья-то канализация. Я несколько раз зачерпнула воду и плеснула себе на лицо.       Холодно, щиплет порезы на лбу и щеках, но даже слегка приятно. Волосы, успевшие уже подсохнуть, снова прилипли к вискам. Грязь стекала по подбородку, под ногтями стало чище, розовая кожа на ладошках смотрелась необычно по сравнению со всем остальным телом, покрытым слоем серой грязи. Я вытерла щёки рукой, снова размазывая глину, и прерывисто вздохнула.       Настроение… Не то чтобы улучшилось, но всё равно стало легче. Я снова посмотрела вверх: на облака, на просветы между ними, на взлетевшего на разведку коршуна, на солнце, которое тут же снова спряталось. Ветер играл с клочком тряпки на спине, когда-то бывшем старой рубашкой.       

***

      Подняться на ноги было непросто. Я долго сидела в своей, ставшей уже родной, канаве, сначала поворачивая туловище туда-сюда, будто делая какую-то спортивную зарядку для сидячих офисных служащих. Внутри что-то хрустело, но я уже почти не обращала внимание, главное, что руки и ноги были целы. Потом я разбиралась с закрытым глазом, который недавно отказался нормально работать. На этот раз с ним было уже получше, правда его нестерпимо щипало, и из него текли слёзы, видимо, всё-таки, туда попало слишком много грязи, и глаз нужно будет промыть если найду чистую воду.       Со временем, я, всё-таки, встала. Слегка пошатнулась, но устояла, хотя в глазах и пошли тёмные круги. Стояла, глядя, как с ног отваливаются куски высохшей земли, словно старая краска, как вода стекает с волос на плечи, оставляя на грязной коже длинные светлые полосы. Было холодно, очень больно, но терпимо. Вполне допустимо для робота, человек на моём месте бы погиб, а я, вроде как, ещё дёргаюсь.       Но моего рабочего места больше не было. Совсем.       На том месте, где стояла метеостанция теперь была пустота. Мокрый, гладкий склон с чётким прямоугольником бетонного фундамента. Ни сарая, ни штанг с приборами, ни флюгеров, ни анемометров, ни гелиографа, который я так любила протирать мягкой тряпочкой чтобы он блестел на солнышке как хрустальная драгоценность. Ни радиомачты, ни кабинки туалета, ни большой солнечной панели. И, конечно, никакого дома. От всех моих пожитков даже обрывка бумаги не осталось, хотя бумаги на станции было просто гигантское количество: инструкции, блокноты с наблюдениями, перечни, каталоги с непонятными цифрами, бланки для каких-то запросов… Всё исчезло. Чудовищной силы ветер своей жадной хваткой забрал подчистую всё что смог сдуть с мыса в солёный прибой, и чудом не утащил меня саму.       Медленно переставляя босые ноги, я подошла ближе к фундаменту, оставшемуся от дома. Ветер вывернул и почти целиком унёс даже деревянный дощатый пол, но, каким-то чудом, не тронул один из огромных мужских резиновых сапогов, который я сняла перед тем, как всё началось. Сапог стоял почти на том же месте, где я его оставила, словно был прибит к полу гвоздями. Рядом, зацепившись за торчащие щепки, на ветру колыхалась межкомнатная занавеска, жёлтая, в выцветших кружочках. Она промокла насквозь, но не порвалась, материал был плотный, я даже не знала, что это за ткань, видимо, какая-то неплохая.       Ещё я нашла длинный кусок алюминиевой проволоки и деталь штатива от одного из приборов. Она была прямая, лёгкая, и словно твердила: «не бросай меня, я тебе пригожусь». Я и не собиралась тебя бросать, милая крепкая палка, особенно, потому что больше не нашла вообще ничего из того, что могло пригодиться.       На мне почти не осталось одежды, только грязные изодранные лоскуты, абсолютно бесполезные и даже мешающие, поэтому я без сожалений сдёрнула их с себя и хотела уже отбросить в сторону, но, в последний момент, передумала. Свернула в комочек и зажала в руке, в другую подхватив сапог, который отлично послужит в качестве импровизированного ведра. Сапог был просто гигантский, кто-то из прежних сотрудников станции отличался немалым ростом, а мне это будет даже на руку.       Я пошла к ручью в канаве, по-прежнему очень мутному, но в нём была вода, а мне нужно было смыть с себя всё лишнее. Я наполнила сапог, с натугой подняла над собой, и аккуратно облилась. Потом ещё раз, и ещё. Холод пробирался под кожу, но тело постепенно начинало чувствовать себя чище, а значит лучше. Царапины дико саднили, особенно на локтях и спине, но, хотя бы, на мне уже не было такой страшной толстой корки грязи как раньше.       После этого я разорвала успевшую уже высохнуть занавеску на узкие полосы. Одну намотала на живот, где порез был длинным и глубоким, вторую на бедро. Узлы делала как можно более крепкими, а оставшиеся лоскуты одежды подложила под обмотки изобразив что-то вроде давящей повязки, всё же лучше, чем ничего. Пальцы слушались без нареканий, глаз начал видеть неплохо и уже почти не слезился, во рту всё еще хрустел песок.       Я подбоченилась и бодро повертела головой вокруг, ощущая как настроение слегка улучшается, будто я только что закончила с тяжелой работой. Правда, через несколько мгновений до меня всё же дошло что головой по сторонам я верчу не от приподнятого расположения духа, а от смущения, потому что торчу посреди открытого всем ветрам и взглядам мыса совершенно голая, и мне совсем не хочется, чтобы кто-то меня застукал в таком виде. Впрочем, я никого здесь не видела уже много лет, вряд ли кто-то решит наведаться в такое место сразу после разрушительного тайфуна. Но вероятность всё же присутствовала.       Оставшийся кусок занавески я обмотала вокруг груди, а снизу сделала что-то вроде набедренной повязки фундоси. Вышло криво, но прикрывало вполне сносно, мне даже стало чуть-чуть теплее. Не модно, не красиво, но если встречу кого-нибудь, то опозорюсь на так оглушительно. Последней тонкой полоски даже хватило на ленточку для головы, чтобы прибрать волосы.       В довершение я взяла гнутый ржавый гвоздь, проделала им четыре дырки в голенище сапога, вставила проволоку, слегка скрутила, получилась неплохая ручка. Сапог стал похож на ведро, или винтажную дизайнерскую сумку, и то и другое меня вполне устраивало.       Я снова посмотрела вверх по склону, на то место, где еще недавно была метеостанция, была вся моя жизнь, весь мой мир, сколько я себя помнила. Я стояла и смотрела, даже особо ни о чём не думая. Ничего как прежде уже не будет, даже если попробовать собрать весь мусор, прочесать все заросли, полазить по берегу океана в округе, ничего уже не сложится обратно.       — Вот и всё, — сказала я тихо. Голос прозвучал как-то слишком уж просто. Не грустно, не радостно, как сухой факт.       Значит, пора идти.       Я взяла сапог-сумку в одну руку, обломок штатива в другую, словно дорожный посох, подтянула повязку на груди, чтобы не спадала, и шагнула прочь, туда, где когда-то была дорога ведущая к станции, ею никто не пользовался и теперь там колыхались просто ровные заросли травы. Отойдя на сотню шагов, я, наконец, вспомнила что нужно сделать. Быстро вернувшись, я отыскала в траве тот самый гнутый гвоздь, подошла к оставшемуся куску деревянной стены дома и отчётливо нацарапала на нём: «Станция не работает. По всем вопросам обращайтесь в Центральное Метеорологическое Агентство, Токио, 105-8431».       То, что Токио больше не существует, я, конечно, подозревала, но никаких других контактов припомнить не смогла.       

***

      Густая трава, кажется её называли мискант, была выше пояса, местами почти по плечи, я пробиралась по ней так словно брела по мелководью. Она цеплялась за ноги, колола ступни острыми сломанными стеблями, лезла в лицо своими кисточками, оставляла на коже капельки влаги. Я шла медленно, разгребая заросли перед собой палкой, и не забывая иногда тыкать ею под ноги. После ливней земля размокла, под травой прятались ямы, ржавая арматура, большие камни. Стоило чуть поторопиться и я тут же спотыкалась.       Метеостанция торчала высоко на мысу, у самого моря, подальше от всего. Именно такой она и задумывалась: удалённой, труднодоступной, стоящей на той точке, где можно получить самые ценные сведения. Она могла бы быть автоматической, я знала, что существуют автоматические станции, иногда я слышала задорные перезвоны их механических отчётов на какой-нибудь из наших радиоволн, но, в моём случае, место было слишком ответственным, и вместо простого автомата туда поселили меня, кое-как обучив как работать с приборами. Когда уезжал последний старичок-метеоролог, он крепко обнял меня и оставил клочок бумажки со своим адресом, а еще объяснил, где здесь что находится рядом. Но, ценную бумажку унёс тайфун, а сведения об окружающей местности унесло из моей головы время.       Дороги к станции не было уже много лет. Я еще помню, что раньше здесь было нечто вроде тропинки для автомобилей, раньше по ней на станцию раз в месяц подвозили всякое нужное, в основном воду и пищу для сотрудников. А когда последний человек покинул станцию, дорогу быстро забросили. Лес и трава сразу начали отвоёвывать своё, дожди размывали грунт, мискант скрывал все намёки на то, что здесь есть что-то рукотворное, все следы исчезли быстро и тихо.       Я никогда не ходила по этой дороге, я вообще никогда не отходила от станции дальше, чем на километр. Самый дальний мой поход — это когда ветром унесло простыню с верёвки, и я потратила почти полчаса, чтобы отыскать её среди кустов на склоне. Тогда я испугалась, что кто-то позовёт по рации, а я не услышу, не отвечу, и это будет нарушением регламента. Хотя к тому моменту по рации уже давно никто не вызывал.       Уходить далеко мне, если честно, было просто некогда. Распорядок дня не оставлял времени на прогулки или всякие там праздные отвлечения: трижды в день я должна была отправлять синоптические отчёты, пять раз в день проверять ключевые приборы, осматривать оборудование, записывать показания, очищать линзы и панели, перезагружать датчики, калибровать их по таблицам. Наконец, следить, чтобы муравьи не устроили гнездо там, где не следует. Солнечные панели приходилось мыть почти ежедневно, иначе на них скапливалась тонкая пыль, и эффективность выработки падала, а без заряда всей станции становилось как-то хмуро и тоскливо.       Даже в бытовом плане было, чем заняться: я стирала бельё, подшивала изношенный плащ, смазывала петли на дверцах шкафов, выравнивала стопки бумаги и книжки на полке, хотя книг там оставалось всего три, и одна из них была справочником по старым радиолампам. Всё было по делу. В этом и заключалась моя работа: чтобы всё было чисто, опрятно и функционировало. Всё, включая меня саму.       Заниматься всякими глупостями? Ну уж нет. Не до того, у меня есть важные обязанности.       Не то чтобы мне этого не хотелось, я иногда думала о разнообразных людских штуках, или о красивых нарядах, или даже о путешествиях, правда, как-то отрешённо, будто не было внутри особого желания. Но, всё же… Время от времени, особенно ближе к ночи, становилось невыносимо скучно. Прямо физически. В такие моменты я поднималась на крышу.       Лестница была старенькая и щербатая, я знала каждую ступеньку наизусть. Садилась у самого края крыши, свесив ноги вниз, сидела молча, глядя на океан, который тянулся до самого горизонта, без единого следа рукотворных вещей, даже без торчащих скал или островов. Только ровная, переливающаяся гладь воды. А ночью были звёзды, с ними куда интереснее. Они двигались, подмигивали, иногда даже падали. Я смотрела, как они исчезают, и пыталась угадать, где упадёт следующая, представляя, что она шлёпнется в океан с мягким «плюх» и распугает каких-нибудь рыб.       Иногда я вспоминала старика.       У большинства роботов был хозяин, по крайней мере у сложных и продвинутых старших моделей, например у А7М3. У тех, кого никак нельзя отличить от человека, если не обращать внимание на цветные волосы, идеальное лицо и неестественно хорошую кожу. Я не знаю, были ли вообще подобные хозяева у таких как я, более простых и массовых М5, которые даже твёрдую пищу есть не способны, не то, что ощущать её вкус или запах. Нас явно создавали для работы, хотя создатели всё равно заботились о том, чтобы мы не чувствовали себя слишком уж утилитарными самоходными автоматонами. Не знаю как остальные М5, но лично я выглядела вполне миленько, и в целом была, как бы это сказать, настолько же женщиной насколько любой другой робот или человек женского пола. Конечно, если не считать пищевых особенностей, и того, что я гораздо лучше себя чувствовала на холоде чем на жаре.       Старик не считался моим хозяином, он был скорее старшим коллегой, последним человеком на метеостанции, из тех, что работали до меня. Уже давно немолодой, с тяжёлой походкой, но он всегда как-то по-особенному хитро улыбался, и в его присутствии любые проблемы и неполадки не казались бедой, а просто какой-то временной помехой. Он учил меня правильно заполнять журналы: выписывать циферки аккуратно, ровно, чтобы строчки не плясали, и чтобы даже самый усталый технарь мог прочитать всё без напряжения. Учил ловить мух, складывая бумагу особым способом, чтобы получалась одноразовая ловушка-хлопушка. Официально это делалось для того, чтобы мухи не засиживали ничего чёрными точками, но в реальности это конечно было ради забавы и заодно ради тренировки рефлексов. Он же показал, как стирать бельё, и, однажды, будто просто так, завязал мне на волосах ленту, сказав, что с ней «выгляжу профессиональнее». Она потом лежала у меня на прикроватной тумбочке аккуратно завёрнутая в бумажный конвертик, словно ждала следующего раза. Тайфун унёс и её тоже.       Вообще интересно, жив ли он ещё, или давно помер. Может быть, переехал вглубь страны, если там ещё есть куда переезжать. Возможно, он считает, что меня давно забрали на другую должность, поэтому и не выходит на связь. Но меня не забрали, и я старательно прогоняла мысли о том, что меня могли просто забыть. Или в живых не осталось уже никого кто бы меня помнил, помнил о том, что я всё еще работаю.       Но я, я вот, оказывается, всё ещё здесь. Медленно пробираюсь сквозь море травы, чумазая, завёрнутая в куски занавески вместо одежды, и с резиновым сапогом вместо сумки. Дышу с какими-то щелчками, иногда улыбаюсь, увидев красивую птичку, или просто ни с того ни с сего. Существую помаленьку.       Мне предписывалось, в случае какой-то серьёзной ситуации, пешком добраться до ближайшего офиса метеослужбы в городке Минами. Там должны были быть старшие коллеги, начальство, те кто знает всё обо всём. Но «случая» так и не случилось, я слишком хорошо выполняла свои обязанности, станция не ломалась, она просто медленно старела, в отличие от меня самой.       Тело модели М5 не требовало многого. Это, видимо, было одной из причин, по которой нас создавали. Я могла работать очень долго, если, конечно, не ломалось что-то что не могло зажить само по себе. Для меня немножко поесть пару раз в сутки — это уже щедро. Немного воды, немного перемолотой в кашицу съедобной органики, немного тёртого мела или извести, если ощущалась потребность. Если честно, иногда я забывала поесть, или пила воду вместо еды. И было нормально.       Сейчас я чувствовала голод, и, слегка, жажду. Но не острую, просто как напоминание: пора бы начать стрелять глазками по сторонам, может быть, что-нибудь попадётся. Я по-прежнему несла свой сапог-сумку, который так и оставался пустым, ничего ценного, из того, что хотелось бы взять с собой, на пути мне пока не попадалось.       Я прошла мимо обломков забора, утопающего в траве. Потом мимо старого дорожного указателя, уже лежащего плашмя. С него облезла краска, осталась только цифра «6». Шесть километров до чего-то. Может до поворота на трассу, или до города, которого уже нет.       Воздух пах чем-то живым. Трава, прелая почва, ещё что-то густое и навевающее сон. В отличие от вкуса, запахи я всё же различала, хоть и недостаточно тонко, скорее просто по какой-то общей классификации. Я не понимала, чем отличается запах двух разных цветков, но знала, что это всё запах цветов. А еще, почему-то особенно остро ощущала запахи ржавчины, нефтепродуктов и бытового газа. Не знаю насчёт горючего, но ржавых железяк вокруг было предостаточно. Один такой «призрак», металлическая коробка, попался мне на пути. Защёлка отгнила, внутри оказался свёрнутый шланг для полива и ещё какие-то металлические водопроводные краны и фитинги, покоящиеся на перине из рыжих хлопьев. Ничего из этого мне не было нужно, я закрыла коробку и просто пошла дальше.       

***

      Под ногами вдруг оказался асфальт. Настоящий, серый, потрескавшийся, с полосами старой дорожной разметки, едва видной под пылью и проросшими пучками упрямой травы. Я сделала ещё пару шагов и просто встала, уставившись вниз, как будто это была редкая археологическая находка.       — Ура, — я отсалютовала посохом, — Цивилизация.       Асфальт был покрыт ровным слоем пыли. Таким равномерным, будто его нарочно подметали и заново посыпали чтобы подчеркнуть, как давно тут никто не ходил и не ездил. Ни следов, ни отпечатков лап зверьков, ни даже жучка, решившего прогуляться с утра.       Слева от дороги стояло что-то странное. Явно дерево, но не обычное. Ствол прямой, как мачта, а сверху прозрачная продолговатая колба неправильной формы. Я сразу поняла, что это фонарное дерево. Про них я знала ещё с «рождения», эта информация просто была, как знание о том, что вилка вставляется в розетку, а звёзды не нарисованы на небосклоне. Фонарные деревья появились много лет назад, как и большинство необычных примет нового, закатного мира, никто не знал откуда они взялись и зачем нужны природе.       Мне ужасно хотелось остаться и дождаться вечера, посмотреть, как дерево засветится, но я не остановилась. Во-первых, всё сильнее хотелось пить. Во-вторых, всё ещё хотелось дойти куда-нибудь, сообщить что станция разрушена, узнать, что мне делать дальше.       С каждым шагом жара становилась ощутимее. Ветер совсем стих, воздух застыл, как прозрачное желе, я чувствовала, как влажная духота накатывает со всех сторон: с неба, с пыльного асфальта, даже, кажется, изнутри. Верный сапог нагрелся и излучал неприятный жар, так что я прицепила его на кончик палки и несла её на плече, как карикатурный путешественник с пятнистым узелком.       Я начала всё чаще вертеть головой в надежде увидеть что-нибудь мокрое: отблеск ручейка, прудика или даже болотца, но ничего не было. Только старая дорога, пустая и растрескавшаяся, виляющая между невысоких холмов. А вдоль неё сплошь обломки прошлого.       Вот бетонные фундаменты от домов, их кругом видимо-невидимо, но самих домов давно уже нет, их за прошедшие десятилетия постепенно разобрали на стройматериалы и топливо, либо их разрушили тайфуны. Вот забор с осыпающимися хлопьями белой краски, наклонившийся под углом, будто хочет лечь и отдохнуть. Железные гнутые трубки, торчащие из земли, как ржавые иглы, вероятно, когда-то здесь были ограждения, указатели, может быть, скамейки.       Я шла и думала: «а ведь когда-то здесь наверняка пахло едой. Лапшой, жареными овощами. Люди выходили из домов, махали соседям, ссорились по мелочам, влюблялись, провожали кого-то на автобус… А теперь тут я, одетая в набедренную повязку как доисторический человек. Первобытный робот с ритуальным сапогом на палке из дюралюминия.»       В стороне от дороги показался невесть как сохранившийся сарай, скорее всего им пользовались последние жители этих мест, поэтому он и выжил. Сарай металлический, из гофрированного листа, стенки местами проржавели до дыр. Непонятно как он выдерживает тайфуны, наверное, здешние холмы не дают ветру разгоняться слишком уж сильно. Я заглянула в приоткрытую дверь, заросшую сухой травой: внутри стоял трактор, тёмно-зелёный, как огурец. На колёсах сохранились комки глины, витал удушливый запах застарелого машинного масла, навсегда впитавшийся в пол, в стены, в сам воздух.       Я аккуратно осмотрелась, стараясь не входить внутрь без спроса, ведь всё это кому-то всё еще принадлежит. Надеялась, может, здесь будет какая-нибудь старая пластиковая канистра с водой, или, хотя бы, кружка? Несчастная запятнанная маслом дырявая футболка? Но кроме ржавого гаечного ключа, кучи осиных ульев под потолком и покинутого птичьего гнезда на руле трактора — ничего.       — Спасибо за занимательную экспозицию, — сказала я, кивнув сараю, — вы прекрасны, но бесполезны. Я не буду рекомендовать это место друзьям.       Солнце поднялось ещё выше. Пыль под ногами стала горячей, как крышка у кухонной плиты. Даже широкие листья каких-то зелёных растений по краям дороги начали выглядеть уставшими, жухлыми и запылёнными. Так я и брела, уже не ощущая обожженных раскалённым асфальтом ступней, думая лишь о том, чтобы не потерять дорогу, потому что иногда её полностью покрывали земляные наносы, поверх которых рос вездесущий густой мискант. Мысли стали вязкими и, как будто, размытыми. Пожалуй, это был тот момент, когда я уже начала подумывать о том, что можно бы и прилечь. Хоть на обочине, среди травы. Всё равно кругом одна трава, всё равно рано или поздно нужно будет отдохнуть, почему бы не сделать этого сейчас.       К вечеру солнце, наконец, решило отползти в сторону, оставив мне небо выцветшего синего цвета и длинные, мягкие тени. Ветер вернулся, снова не настоящий, а так, ласковый. Просто чтобы напомнить, что он ещё здесь, что он за мной следит, ждёт удобного случая довершить начатое на метеостанции.       Сначала мне почудилось просто пятно, или, может, старая брошенная покрышка, или низкий куст, пробивший себе дорогу сквозь трещину в асфальте. Я приблизилась, и ноги замерли сами собой, не закончив очередного шага.       Это была женщина. Или, скорее, то, что от неё осталось. Остались тонкие кости, почти совсем истлевшая одежда, широкополая плетёная шляпа с выгоревшей лентой, превратившаяся в пыльную лепёшку. Рядом лежал велосипед, покрышки высохли и сгнили, рама и цепь покрыты ржавчиной, седло потрескалось. Всё было засыпано нанесённой ветерком тонкой пылью и сухими травинками. Ещё года три, и на этом месте будет уже небольшой земляной холмик, разве что велосипедный руль будет торчать.       По остаткам одежды было понятно: она была пожилой. Небольшого роста, с пустым брезентовым рюкзаком за спиной. Она ехала по этой дороге куда-то. Может быть, хотела кого-то навестить, может, сбежать от одиночества. А может, просто каталась. Люди иногда катаются просто так.       Вокруг было тихо. Даже насекомых не слышно.       По тому, как она лежала, было понятно: упала она резко, прямо на месте, или на медленном ходу. Возможно, прихватило сердце. Я представила, как она едет, педали скрипят, покрышки жужжат по дороге, лента на шляпе трепещет, а солнце печёт в спину и на руки. А потом, будто телу отключили питание, и она теряет равновесие. И всё. Ни внятного прощания, ни последних пожеланий.       — Надеюсь, тебе не было больно, — прошептала я, даже не осознавая, что говорю вслух.       Ветер несколькими крепкими волнами прошелся по траве вокруг, шелест сухого мисканта тоже что-то пытался сказать, но не знал, как. В этом мы были похожи.       Я подумала, не похоронить ли её, но рядом не было ни камней, ни деревьев, ни, что самое важное, лопаты. А рыть землю руками, или трубой, в моём не самом лучшем состоянии — плохая идея. Потом я подумала о погребальном костре, но трава кругом сухая, как порох, даже несмотря на недавние ливни, верхушки за день полностью высохли. Одно неосторожное движение и вместо трогательного прощания будет колоссальный пожар.       Так что я просто осталась стоять. В какой-то момент я сложила ладони, знала, как это делается, и попыталась… Ну, что-то сказать. Про упокой, про лучший мир, про перерождение, но внятных стройных слов у меня не было. Меня никто не учил подобному, хотя, казалось бы, знание полезное… Я не знала в точности, умирают ли роботы, но люди умирают, а в голове так и не оказалось ни одной фразы, ни одной чёткой инструкции, как правильно выразить уважение в таком случае. Я стояла с закрытыми глазами, ощущая лёгкий ветерок, и просто пыталась излучать… Что? Благодарность? Почтительную тишину?       — Если ты всё ещё где-то здесь, — неловко пробормотала я, открывая глаза, — спасибо, что осталась. Хоть кто-то встретился на пути, хоть так. Прости, что не могу похоронить тебя, но ты и так выглядишь достаточно спокойно и даже красиво. Ленточка ещё вот эта, очень изысканно. Мне бы хотелось, чтобы и меня когда-нибудь так нашли. Сказали бы: «О, кто-то шёл, кто-то всё-таки был. Какое счастье».       Только пусть я буду в красивом наряде, и, пожалуйста, без сапога. Без обид, милый полезный сапог.       Я неловко поклонилась. Старик говорил: «Когда не знаешь, что делать или сказать — кланяйся. Это хотя бы честно, это всегда работает, даже если ты одна».       Солнце начало садиться, на облаках появились лёгкие золотинки. Я подняла из пыли остатки куртки и накрыла ею голову усопшей. Потом развернулась и пошла дальше, стараясь не переваливаться с ноги на ногу, а идти с достоинством, как по городской улице, как будто на меня кто-то смотрит. А может, и правда смотрит.       

***

      Пройдя ещё пяток километров по всё ещё пышущей жаром дороге, я подумала, что, если бы у меня был длинный язык, я бы давно его вывалила на бок. Вроде бы, какие-то звери так делают, когда им жарко. Всё тело ныло, даже те части, которые, казалось бы, не участвуют в ходьбе. Под повязками противно саднило, хотелось тяжко вздохнуть, но даже этого я не могла себе позволить, боль словно этого и ждала, притихшая в засаде где-то в районе рёберных хрящей.       Дорога вилась среди покосившихся столбов и наполовину занесённых пылью бетонных бордюров. Когда-нибудь, лет через сто-двести, и этот суровый бетон тоже начнёт сдаваться, он ведь не натуральный камень. Его начнёт подтачивать вода, превращаясь в лёд и расширяя микротрещинки, арматура будет ржаветь, и, со временем ничего уже не останется. А потом солнце взорвётся, и… Я вдруг улыбнулась себе под нос, почувствовав, как сухие губы противятся растяжению. Забавно было попробовать нарочно думать о чём-то плохом, но у меня подобное никак не получалось, словно в голове не хватало какой-то шестерёнки, которая должна начать крутиться и подгонять подобные мысли.       Мне просто было скучно. Всё повторялось: шаг, боль, шаг, сухость, шаг, «вот бы стакан водички», шаг… Даже хорошенько пожаловаться было некому, насекомых в этом мисканте и то было не слишком-то много.       Я шла до тех пор, пока темнота не стала совсем глухой, не «мягкими сумерками» и не «романтичными тенями», а той, где теряются формы, исчезают ориентиры и даже собственные ноги бредут по какой-то космической черноте. Когда живёшь не путешествуя пешком, очень быстро забываешь, что бывает такая темнота в дикой местности. У меня дома не было источников освещения с тех пор, как аккумуляторы испортились, но мне это не мешало, я просто ложилась спать до того, как окончательно смеркалось. А на случай, если всё же нужно было заглянуть куда-то в тёмный угол, у меня был маленький детский фонарик с жужжащей динамо-машиной, зелёненький, в форме милой лягушки… Жаль его, он бы сейчас очень пригодился.       Фонарные деревья включились все одновременно, очень медленно, их тусклые огоньки переливались в прозрачных плафонах, как будто внутри светился не какой-то раскалённый объект, а облачко газа. Красиво, конечно, но бесполезно, они не давали никакого света вокруг себя. К тому же, ориентироваться на них тоже было нельзя, деревья росли вдоль давно разрушенных и не действующих дорог, обозначая улицы ещё тех времён, когда здесь бурлила городская жизнь. Если бездумно идти по их указке в темноте, можно зайти в непролазные дебри, или вообще свалиться с обрыва.       Когда солнце село за ближайшую гору и стало куда прохладнее, голову тут же посетила мысль о том, что я вполне в состоянии идти дальше, осилить еще километров двадцать, но разные части тела, видимо сговорившись, быстро выдвинули мне ультиматум о том, что пора отдыхать. Слева от дороги, в несмелом свете восходящей луны, белел фундамент, остатки какого-то дома или магазинчика, теперь просто бетонный прямоугольник со смешным крылечком. Подумав, что это вполне достойное место, чтобы лечь и не вставать до утра, я свернула туда.       Трава вокруг была сухая, ломкая, пахла пылью и сеном. Я собрала сколько смогла на подстилку, получилось не так уж плохо. Конечно, не моя старая панцирная кровать, и даже не то уютное анатомическое гнёздышко в прохладной грязи, но, хотя бы, не на голом бетоне. Сапог я тоже набила травой и подложила под голову.       День был слишком длинный и выматывающий, я уснула почти сразу, даже не успев как следует насладиться великолепным звёздным небом и красивым оттенком огонька фонарного дерева неподалёку. Несмотря на отчаянную жажду и упорно штурмующие сознание мысли о том, что я наверняка сделала что-то не так, или делаю что-то не так прямо сейчас.       Проснулась я до рассвета, мир был ещё полутёмный и сыроватый, как комната за полузадёрнутой шторой, но внутри уже что-то начинало сигналить о том, что спать больше не получится: боль в груди, жжение, тупая тяжесть не дающая расслабиться. Казалось, что воздух не поступает туда, куда надо, я всё ещё дышала ровно, но это было как дышать через тряпку, медленно и тяжело. Вот бы засунуть в лёгкие через горло какую-нибудь палочку и пошевелить там, вдруг что-нибудь встанет туда куда следует. Но вокруг не было достаточно удобных палочек, а у меня не было квалификации по лечению роботов.       — Ладно, сойдёт, — сказала я вслух организму, поднимаясь со своего первобытного ложа. — Спасибо, что дал хоть как-то отдохнуть.       Я выпрямилась и потянулась вверх, затем немного помахала руками и поприседала. Старик говорил, что утренняя зарядка делает тело крепче и мысли яснее. Не уточнил, правда, помогает ли это, если ты не совсем человек. Но полезная привычка всё равно осталась, особенно, потому что я серьёзно и со всей тщательностью относилась к любым повседневным делам, способным заполнить дневное время. Пока я размахивала конечностями и старалась раздышаться, взгляд зацепился за что-то странное.       Рядом с фундаментом из очередного пучка травы торчал водопроводный кран. Обычный, железный, с вентилем. Ржавый, но, вроде бы, не сломанный. Ночью я не могла его заметить, а сейчас вот, пожалуйста, торчит.       Я моргнула. Потом ещё раз. Потом подошла, как будто боясь спугнуть такое наваждение. Это было настолько абсурдно, что я даже не сразу решилась дотронуться. Может, он декоративный? Или это просто кусок трубы с краном, забытый сборщиками вторсырья в незапамятные времена? Или это какая-то галлюцинация? Могу ли я в принципе видеть галлюцинации?       Рука сама собой потянулась к вентилю, ещё прохладному после ночи, и медленно повернула. Он сначала не поддавался, затем заскрипел, повернулся как-то слишком уж легко, будто радуясь тому, что он всё еще может работать спустя все эти годы. Сначала ничего не произошло, затем труба вздрогнула, послышались какие-то покашливания, а потом… Из носика хлынула вода.       Настоящая. Холодная. Сначала ржавая, затем всё чище и чище, а потом и вовсе прозрачная как стекло.       Я, конечно, не поверила. Просто стояла, уставившись, как будто кран начал рассказывать анекдоты.       А потом резко опустилась на колени и подставила руки. Вода струилась по пальцам, стекала с локтей, лилась в траву, превращая землю в грязь. Я пила, умывалась, снова пила, потом просто держала ладони под струёй, чувствуя, как кожа становится розовой от прохлады, как приятно немеют пальцы, как возвращается ощущение того, что я еще не совсем нежива.       — Спасибо, — пробормотала я, не зная, кому именно. Крану? Дому, который тут когда-то стоял? Человеку, что поставил этот кран, думая, что пригодится?       Первым делом я забралась на фундамент и внимательно огляделась, не потому что чересчур стеснялась, а просто чтобы убедиться, что никто не решит неожиданно вынырнуть из травы с фразой «простите, я здесь загорал, а этот кран вообще-то мой». Никого, разумеется, не было.       Я вздохнула, сняла с себя импровизированную одежду, если куски занавески можно назвать этим гордым словом, и аккуратно сложила всё на сухой траве в стороне. Повязки тоже размотала: раны под ними всё ещё саднили, но, в основном, уже просто слегка беспокоили. Та, что на животе выглядела всё ещё страшно, но не так чтобы хотелось отвернуться и прикусить губу. Или, скорее, я просто уже привыкла.       Потом я взяла свой верный сапог, многофункциональный, надёжный, в меру дырявый, и наполнила его водой из крана. Перехватила покрепче, постояла секунду, морально подготовилась, а потом вылила содержимое себе на голову.       — Ха-а-а! — выдохнула я, сжала зубы и начала прыгать на месте.       Вода была просто ледяная. Такая, что волосы встали дыбом, а несущиеся в голове мысли на пару секунд попали в пробку. Но после первого шока стало хорошо, прямо, очень хорошо. Я плескала воду на себя снова и снова, как могла, сделала из пучка жесткой травы мочалку и растирала грязь, смывала следы крови, аккуратно очищала раны. Полоскала уши, рот и горло до тех пор, пока на зубах совсем не перестали хрустеть песчинки.       Потом взялась за волосы. В них было полно грязи и какого-то мусора, если бы у меня было какое-то подобие лезвия, я бы без сожалений обрезала их целиком, но лезвия не было, поэтому пришлось очищать их просто пальцами, поливая себя сапогом снова и снова. Жаль, спасительный садовый кран находился слишком низко чтобы подставить под него голову.       К тому моменту, когда я закончила, вокруг образовалось целое болото из грязи, но хлюпать в нём голыми ступнями было даже приятно. Следующим пунктом в программе стала стирка: все кусочки тряпочек какие были у меня с собой, даже ленточку с головы, всё пустила в оборот. Я полоскала их под краном, отжимала, снова полоскала. Лёгкая ирония в том, что в метеостанции, где я провела столько лет, водопроводной воды не было. Сотрудникам её раньше привозили в цистерне, а в моём распоряжении была только древняя ручная колонка в ста шагах вниз по склону, но, даже эту убогую колонку снесло во время тайфуна, кажется, куском радиовышки. В любом случае, вода в ней была солоноватая и, наверняка, невкусная, никакого сравнения с тем, что текло из этого великолепно-ржавого образца сантехнической мысли.       Закончив, я разложила всё сохнуть на чистом бетоне. Солнце как раз начало вставать по-настоящему, не так, чтобы неприятно жарить, но достаточно, чтобы сушить мокрые ткани и кожу. Рядом с вещами я улеглась и сама, вытянувшись вдоль бетонной ленты фундамента. Я положила руки за голову, распрямила ноги, почти в блаженстве закрыла глаза. Одежды на мне не было, и я снова мысленно припомнила весь горизонт, выискивая сама не знаю что. Конечно, по-прежнему было пусто.       Я подумала, что неплохо бы найти чего-нибудь съестного. Например, желудей или каштанов, или жирных жуков, на худой конец. Или, например, камышовый корень. Знала, что они съедобны, хотя старик говорил, что по вкусу они напоминают варёный картон. Но, чтобы искать еду, надо было идти в лес, а тот темнел сильно в стороне, и я не могла собраться с духом, чтобы решиться бродить по кустам нагишом. Чувство достоинства штука капризная: может молчать месяцами, но потом вдруг проснётся и скажет: «Кстати, ты не пойдёшь в кусты голой, это неприлично. Даже если вокруг этой местности никого не было уже десяток лет.»       Так что я осталась лежать.       Ветерок шевелил волосы, солнце поднималось выше, вода стекала с локтей, последние капельки высыхали на животе, и я впервые отчётливо почувствовала не просто облегчение, а нечто вроде удовольствия от самого факта своего существования.       Я затаила дыхание.       Мир со своими гадкими тайфунами, мискантом и раскалённым асфальтом, жужжал где-то в стороне, а я просто была. В этот момент, в этом теле, на этом бетоне. И, может быть, это даже стоило всех километров сухой дороги, всего песка в ушах и каждого щелчка в груди.       Перед тем как уходить, я расчистила вокруг крана траву как смогла, нашла острый твёрдый камешек, и со всей тщательностью нацарапала на той стороне фундамента, что была обращена к дороге: «ВОДА ЗДЕСЬ».       

***

      Мне всегда казалось, что города похожи на людей. Есть такие поселения, что сразу нравятся: они улыбаются уютными переплетениями проводов, машут флажками и вывесками, пахнут свежим хлебом и жареной лапшой. А есть и другие — серьёзные, закрытые, глядят на тебя бетонными лбами и не пускают в душу. Я ни разу в сознательной жизни не видела ни одного города, но эта мысль всплывала в голове так словно я сама до неё додумалась, значит она была не бесполезной.       Городок Минами был третьим типом. Он не был ни дружелюбным, ни суровым. Просто… Очень уставшим и пустым, выгоревшим. Таким, которому давно не задавали ни одного вопроса, какой давно перестал вызывать интерес и представлять ценность даже как точка на карте. Наверное, потому он и не ответил мне, когда я вступила на его улицу и вежливо поздоровалась.       — Извините за вторжение, — сказала я, стоя под покосившимся сломанным светофором с облезшей надписью. Почему-то мне показалось что наличие светофора означает что город начинается именно здесь.       Сапог, подвешенный за моей спиной на палке, булькнул остатками воды, аккуратно, словно не хотел перебивать. Он чуть-чуть подтекает сверху, но я не жалуюсь. Это не он виноват, он, можно сказать, старается. Мы с ним сдружились за последние километры, я даже решила придумать ему имя, но так и не определилась какое. Смешно, наверное, разговаривать с резиновым сапогом. Интересно, сколько бедолаг за всю историю человечества этим занимались до меня? Больше тысячи? С этими мыслями я и дошла до окраины города.       Минами начинался с длинной улицы, усыпанной сухими ветками и травой. Всё здесь было в пыли и песке: окна, тротуары, крыши. Чем дальше я шла, тем тише становилось внутри, даже мои шаги как-то сникли, словно я кралась по враждебной территории. Под ногами всё чаще был не асфальт, а песок, перемешанный с древесным мусором, нанесённым за многие годы беспощадными ветрами. Я видела заколоченные окна, наглухо запертые двери, криво висящие вывески. Ветви переросших деревьев тянулись в немом порыве, как руки тех, кто уже не может встать самостоятельно. Я всё крутила головой, заглядывала в мутные окна, но везде было одинаково пусто. Ни одного звука, кроме шелеста ветра, даже птицы не пели. Или, может, не хотели петь здесь.       — Простите за вторжение, — снова шепнула я. На всякий случай.       Минами был пуст. Он пустовал не пару дней, он опустел очень давно. Это чувствовалось во всём: в том, как ровно лежала пыль и песчаные наносы, в том, как уныло свисали выцветшие занавески за стёклами. Нигде не было ни единого следа ноги человека или покрышки автомобиля.       Я подошла к магазину с блеклым стеклом на витрине, заглянула через него внутрь. В небольшом помещении стояли ровные стеллажи, на них виднелись какие-то пакеты, коробки, баночки. Всё на месте, просто брошено за ненадобностью. Если покупать некому, то и продавать не нужно. Я отвела взгляд, ведь это не моё. Всё это не моё.       Я так воспитана. Не знаю можно ли применить ко мне такое понятие как воспитание, ведь я никогда не была ребёнком, а старик, хоть и рассказал мне множество вещей, не учил меня базовым манерам и нормам поведения, всё это я уже знала с тех пор, как пришла в себя в первый раз. Может, просто у меня такой характер. Несмотря на то, что роботы моей серии создавались для рабочих потребностей, у нас всё равно были разные характеры, так же, как и у М3. Ведь мы не бездушные автоматы, выпущенные под копирку. Среди М5 есть весёлые, есть тихие, есть любознательные, и даже злые и угрюмые.       Ну и есть я, и у меня в голове есть мысль о том, что даже если здесь никого нет, всё равно это чьё-то. Кто-то когда-то тащил эти коробки по складу, кто-то приклеивал ценники, кто-то вносил их в гроссбух и запирал на ночь дверь. Мне не принадлежит ни одна банка с консервами, даже если она покрыта паутиной. Я могу умереть от голода, но украсть, это совсем другое. Это как раз про то, кем я не хочу и не могу быть, даже если никому до этого нет дела. Старик бы, наверное, посмеялся, а потом начал на меня ругаться…       Я всё шла, думая, как странно — идти по настоящему городу и не слышать ни шагов, ни голосов, ни звуков радио, ни отдалённого стрёкота моторов. Вокруг меня всамделишные магазины, дома, остановки общественного транспорта, разные учреждения. На одном здании я даже увидела выцветший плакат с надписью «Летний фестиваль!» и нарисованными хлопающими ладошками.       Сапог за спиной шлёпнул водой ещё раз. Я остановилась, чтобы поправить его, шест уже здорово натёр плечи, и они назойливо побаливали, словно завидовали тому, что я больше прислушивалась к ногам и лёгким, и тоже хотели быть услышанными. Я сказала:       — Потерпите. Мы скоро найдём, где передохнуть.       И город будто услышал. Дверь очередной мелкой лавочки оказалась чуть приоткрыта, как будто покупатель недавно зашёл и забыл закрыть за собой. На стекле висела табличка «Открыто». Я замерла на месте, затем несмело подошла ближе, наклонилась в дверной проём, прислушиваясь. Такая же тишина, как и везде. Я медленно толкнула дверь, она не заскрипела, только поскребла нижним краем по покрытому песком полу. Внутри было сумрачно и душно.       Пол был в мелкой пыли и нанесённых за многие годы сухих листьях. Полки утопали в сумраке. Некоторые наклонились, товары с них упали на пол, или вот-вот готовы были упасть. Ценники, плакаты на стенах, всё выцвело, но на них ещё можно было различить надписи. На одном была нарисована страшновато улыбающаяся девочка, державшая в руках коробку с печеньем, я невольно улыбнулась ей в ответ. Не знаю, зачем, просто так. Я никогда раньше не видела улыбающихся девочек, даже нарисованных. Надеюсь, в реальности у них не такие страшные ровные зубы и проникающий под самую кожу взгляд.       Товары, в основном, лежали на своих местах, никто их не трогал. Тут были бобы, пачки лапши, сладости, мутные банки с чем-то солёным. В углу с зеленью и овощами, ожидаемо, было пусто, только на дне ящиков чернел какой-то мерзкий налёт, видимо, даже плесень за прошедшее время успела погибнуть.       Я уже собиралась уходить, мне казалось просто невежливым оставаться дольше, ведь я не была в состоянии ничего купить. Попытка закрыть за собой дверь не привела ни к чему хорошему, в проёме был слишком большой нанос из грязи и листьев, поэтому я вернулась внутрь помещения в попытке найти какую-нибудь метлу чтобы избавиться от этого застарелого безобразия. За прилавком метлы не оказалось, зато я обратила внимание на небольшую пробковую доску объявлений. Она была покрыта старой рекламой, выцветшей и свернувшейся в трубочки от времени. Листовки предлагали стрижки, доставку лапши, ремонт кондиционеров, услуги по вспашке полей.       А потом взгляд наткнулся на одну не особенно яркую бумажку, она висела неровно, поверх всех остальных, будто её прилепили в спешке, или лепил человек, которого уже не заботила эстетика. На ней с какой-то почти детской серьёзностью сообщалось: «ПРИНИМАЮ ЛИСТЬЯ БАМБУКА. РОВНЫЕ, СВЕЖИЕ. НЕ РВАНЫЕ, НЕ ТРАЧЕННЫЕ ГУСЕНИЦАМИ. Пачки по 10 штук». Ниже мелким шрифтом были адрес и размер оплаты.       Я застыла. Не потому, что не знала зачем нужны бамбуковые листья, ровные, свежие и не рваные, и не обкусанные. Не потому, что оплата была оскорбительно маленькой по сравнению с ценами на товары в самой лавке. Но в голове что-то провернулось, сначала один раз, ведь я видела бамбук, совсем недалеко, в тех зарослях, где час назад дорога делала петлю у холма. Там листьев как у меня волос, только зелёных, а не синих, и в сто раз больше. В тысячу раз больше. Настоящий клондайк. А второй раз, потому что я вспомнила, где видела этот адрес. Это был адрес той самой лавки, где я сейчас находилась, то есть это её владелец был готов платить за листья.       Я не могу взять что-то просто так, без спросу, но я вполне себе честный работник, по крайней мере, я так о себе думаю. А это всё было как… Вакансия. Пусть и для кого-то, кто, возможно, давно не жив, или не нуждается в этой услуге, но объявление всё ещё висело, написано было вежливо, лавочка была открыта. Условия были озвучены вполне чёткие и прозрачные.       В мусорной корзине, среди рассыпающихся в прах скомканных салфеток, я нашла стеклянную бутылку с отколотым горлышком. Пара аккуратных ударов превратила её в отличный инструмент для срезания листьев. Сапог, в котором я носила воду, отлично подойдёт в качестве сумки для сбора…       И я побежала.       Не знаю зачем я вообще решила бежать, я не бегала примерно ни разу, хоть и знала, как это делается, также как знала о том, как кататься на велосипеде, или управлять грузовиком. Но мне казалось, что каждый прилежный работник должен торопиться. Бежала я неровно, прихрамывая, в коленке неожиданно объявилась какая-то новая боль, видимо я повредила её ещё тогда, во время тайфуна.       Заросли нашлись быстрее, чем я думала. Ветер гнул стебли, листья шуршали, будто шептались между собой, жалуясь на то, что спустя столько лет за ними снова пришёл какой-то двуногий варвар. Я выбирала самые ровные, блестящие, срезала осторожно, приглядывалась к их состоянию, укладывала как можно плотнее, один к одному, красиво связывала их сухими стебельками.       Через четыре часа я вернулась в магазин. Открыла дверь, вежливо сказала вслух: «Пожалуйста, вот, как заказывали, двести двадцать листьев. Ровные, свежие, не рваные, не траченые гусеницами». Аккуратно разложила пачки на прилавок.       Никто не ответил, но и никто не возразил.       Я прикинула цифры в уме, взяла два пакета сушёных бобов — один с фасолью, второй с мелким зелёным горохом. Оба аккуратно упакованы, с ярлычками и сроком годности, истёкшим лет десять назад, но выглядели они как новенькие, значит и содержимому ничего не будет, это же бобы, старик говорил, что в сухости они хранятся почти вечно.       Хотела уже идти, но взгляд снова упал на прилавок. Там, рядом с кассой, стояла маленькая ручная мельничка, видимо для кофе. Ручка немного заржавела, из-за того, что открытая на улицу дверь находилась совсем рядом, но выглядело всё вполне надёжно. Чуть сбоку, под стеклом, среди всяких безделушек, лежал гребешок для волос — дешёвый, пластиковый, с рисунком цветущей сакуры.       Я бросила оценивающий взгляд на верный сапог. Листьев в нём больше не было, значит, надо поработать ещё. Фи, подумаешь… Я уже опытный работник, наверняка меня уже можно повысить до… Кто там по карьерной лестнице над сборщиком листьев?       Следующий рейд в бамбуковые заросли занял куда больше времени. Я шла быстро, но уже не бежала: коленка ныла, на вдохе щёлкало, рана на животе начала кровить, но я знала, зачем иду, и это меня здорово бодрило. Снова сапог был полон, несколько пачек листьев я даже рассовала за пояс и под повязку на груди. Вернувшись с добычей в магазин уже на закате, я снова аккуратно разложила её на прилавок, и в конце даже поклонилась, будто передала заказ настоящему работодателю.       Честно заработанный гребешок сунула за пояс, пакеты с бобами положила в сапог, мельничку крепко зажала в руке. Всё это теперь было моим, я ведь это заработала.       У меня появилась еда на месяц, у меня появилась мельничка чтобы её готовить для себя, у меня появился гребешок чтобы вычесать из волос мелкий мусор и уложить их. Конечно, я не смогу оставаться здесь бесконечно, у меня всё еще были обязательства перед метеослужбой, да и бамбуковые заросли оказались куда меньше, чем я предполагала, большую часть пригодных листьев оттуда я уже срезала. Обойдя несколько торговых кварталов, я особенно внимательно присматривалась к другим объявлениям, но ничего подходящего для себя найти так и не смогла. Требовались работники в поле, но я не знала ничего о сельском хозяйстве, и не знала где находится нужное поле. Требовались помощники по дому для пожилых людей, но по указанному адресу дом был заколочен наглухо.       Солнце окончательно скрылось за холмами и на покинутый Минами начала спускаться тьма. Дома на склонах вокруг уже превратились в чёрные прямоугольники, нигде не горело ни одного уличного светильника, даже фонарных деревьев здесь не было, они росли в стороне, там, где городок располагался раньше, до того, как к нему подступил океан.       Ночевать я решила в маленьком скверике, который теперь превратился в непроходимые заросли, однако одна из широких удобных скамеек на его окраине мужественно сопротивлялась силам природы, и я запросто проложила к ней путь с помощью своего алюминиевого шеста и остатков дневного заряда бодрости.       Немного посидела прямо, переводя дух, и от скуки пытаясь вообразить кто мог отдыхать на этой скамейке до меня, затем достала из сапога пакеты с бобами. Насыпала немного в мельничку, осторожно покрутила ручку. Жернова хрустели и скрипели, но это ничего, это так и нужно… Чистой воды у меня уже не было, но рядом нашлась затерянная в высокой траве бетонная урна, в которой оказалось полно отстоявшейся дождевой воды. Я добавила в мельничку несколько пригоршней, помешала палочкой получившуюся кашицу…       Проглотила всё быстро, даже не заботясь о том, что степень помола была крупновата, и мой рассчитанный на жидкую пасту желудок, скорее всего, не справится с третью съеденного. Несмотря на то, что к еде следовало бы добавить молотой извести, гипса или мела, потому что я ощущала в них потребность, это как жажда, только другая, не такая назойливая. Но я всё равно глотала эту водянистую кашицу и счастливо жмурилась. Потому что я заработала это своим трудом. Сама нашла работу по объявлению, сама её выполнила, сама получила оплату и купила нужные вещи в магазине. По правилам, так как я представляла себе жизнь. Значит я способна, я могу жить.       Половину следующего дня я посвятила важному, даже торжественному делу — блужданию. Минами оказался больше, чем с первого взгляда: хоть улицы здесь и не петляли, не заворачивали сами на себя, не упирались в тупики, но домов было очень много, расстояние между ними было довольно большим, кварталы словно растеклись по ближайшим холмам.       Сначала я доблестно пыталась выполнять свой долг и найти офис метеослужбы. Не скажу, что мои мысли занимала только обязанность отчитаться о своих действиях и о катастрофической потере вверенного мне объекта. Я, всё-таки, была полноправным сотрудником, а значит в здании метеослужбы могла добросовестно поживиться чем-нибудь ценным. Но среди пустых контор и запылённых табличек не нашлось ни одной, где было бы хоть что-то связанное с прогнозами, температурой или облачностью. Нигде на крышах не было даже радиоантенн, только водонапорные баки, одичавшие вывески и обрывки старых проводов.       Когда мне откровенно надоело бродить среди одноэтажной застройки я отправилась к зданию, которое снаружи выглядело как школа, я заприметила его ещё давно, и пошла туда в надежде найти карту местности. Оно было большое, длинное, с множеством огромных окон, все были заколочены слегка разбухшими от влаги фанерными щитами и досками крест-накрест. Судя по всему, именно здесь когда-то учились дети, я знала, что это такие маленькие люди, их по какой-то причине стало очень-очень мало в нынешние времена закатного мира. Но они всё равно бегали здесь по коридорам, кидались снежками, зубрили таблицу умножения, придумывали, кем станут, когда вырастут. Теперь же здание будто ожидало штурма: окна заколочены, двери крепко заперты, и всё вокруг будто застыло перед чем-то масштабным и неизбежным.       Я постояла у входа, прислушиваясь, но за дверью была только привычная уже тишина. Туда точно никто не входил уже много лет, ни одного следа в пыли вокруг я не нашла. Вскрывать школу я, конечно же, тоже не пыталась, сюда всё ещё могут прийти дети и начать учиться, пусть не сейчас, но здание выглядит стойким, оно хорошо укреплено, оно может дождаться, оно способно, тот кто уходил последним об этом позаботился. Я зачем-то поклонилась двери и пошла дальше, уже ничего не разыскивая, просто наугад выбирая направление на каждом следующем перекрёстке.       Долго впустую блуждать не пришлось, уже на окраине я заметила огороженный участок, заваленный всяким хламом. Металлические обломки, гнилые трухлявые щепки, поломанные офисные кресла, осколки плитки и белая ванна, наполненная коркой грязи. Я поняла, что это свалка, и одновременно осознала, что это возможность. Надежда. Может, не такая блистательная как работающий автомобиль, или, хотя бы, исправный велосипед, но настоящая. Я занялась поисками, деловито перебирая мусор руками, ловя взглядом что-то полезное. Стекло — уже было. Проволока — есть. Какие-то куски тёмной ткани… О!       Я вытащила их с усилием, они были прижаты какой-то толстой ржавой железякой наподобие автомобильного мотора. Пара мужских брюк, выцветших, грязных, с рваными коленками, как будто они пережили много лет где-то в полях, и потом долго пылились в чулане. Размер был не мой, разумеется, но я вырезала из них шорты всё тем же осколком бутылки, довольно топорно, но зато теперь у меня была настоящая одежда. Не надоевшая вульгарная штора. Я развязала набедренную повязку, отбросила в сторону и быстро натянула шорты, чувствуя себя почти изысканно одетым человеком, хоть сейчас на официальный приём в посольство. Правда, немного подумав, я, всё же, стянула шорты обратно, оторвала от своей набедренной фундоси половину ткани и повязала её заново, теперь потоньше, чтобы под шортами она почти не ощущалась. Всё же, без белья неудобно.       Когда я, не найдя больше ничего полезного, отошла от свалки, внутри что-то затрепетало. Это был внезапный восторг, непонятно откуда взявшаяся радость, облегчение. Они вдруг выбежали впереди меня, перепрыгивая через пыльные бордюры и трещины в асфальте. От нахлынувших странных чувств я, невольно, рассмеялась. Громко, искренне, почти с нескрываемым счастьем. Повернулась вокруг себя, пританцовывая на одной ноге, подняла руки, будто на меня пролился дождь. Я нашла штаны! Шорты! Всё-таки не зря мы храним надежду!       А потом, вдруг… Бархатным пологом опустилось какое-то непонятное, гадкое ощущение. Момент, как будто кто-то приглушил звук на радио, в то время как там играла весёлая музыка, чтобы поговорить о чём-то серьёзном и неприятном.       Я на окраине пустого брошенного города. В изодранных грязных шортах. Я снова хочу пить, всё на мне пыльное, неудобное, чужое. И я поняла, что стою на краю помойки, с радостью, как будто это вершина. С тусклой искрой в груди, которая то ли уже угасала, то ли держалась из последних сил. У меня не было карты, не было плана что толком делать дальше. Не было даже определённого места, куда бы я шла. Я всё ещё ранена, и не знаю, насколько тяжело, судя по всему, довольно серьёзно, и вероятность найти квалифицированного доктора-инженера стремится к нулю. Я не знаю встречу ли вообще кого-то живого, нужна ли я кому-то ещё в этом мире. И вот я… Я радуюсь помойке.       Перед глазами всё поплыло, трезво мыслить стало сложно. Я замерла, повинуясь какому-то инстинкту опустилась на корточки прямо посреди улицы, уткнулась лбом в колени и обхватила их руками, чтобы просто посидеть. Стало совсем тяжело дышать. Не из-за боли в лёгких, она уже стала частью меня, как старая знакомая. Нет, из-за чего-то другого. Из-за стыда, из-за усталости, из-за ощущения полной никчёмности. Всё, что я делаю — просто не умираю. По какой-то природной или вбитой мне в голову инерции. Потому что пока не сломалась окончательно. Пока.       Сквозь тишину слышно было, как где-то в городе что-то скрипнуло, наверное, вывеска или отошедший кусок кровли. Можно было бы принять это за чьё-то присутствие и получить неплохой заряд радости от предчувствия чего-то хорошего, но за прошедшие полтора дня я обошла все эти места, и видела только собственные следы.       Посидев так ещё немного, я подняла голову, с досадой покачала ею из стороны в сторону, приговаривая самой себе: «Ну и ну… Что это такое было? Ты зачем так сделала?». Потом потихоньку выпрямилась, всё ещё стыдясь смотреть по сторонам, будто кто-то мог видеть этот позорный и непонятный для меня самой момент.       Я уже решила куда двигаться, решила, что идти нужно примерно на север или северо-восток. В старые времена это был очень оживлённый район, дорог здесь много, какая-нибудь меня обязательно куда-нибудь выведет. Если не к сохранившемуся очагу цивилизации, то, хотя бы, на Йокогаму, её нельзя пропустить, она огромна. И там, наверняка, кто-нибудь найдётся. Хоть кто-нибудь.       

***

      С верной алюминиевой палкой на плече и привычно болтающимся на ней сапогом я покинула последние утопающие в разросшейся растительности пригороды Минами, и пошла вверх по склону ближайшего большого холма. Хотя сама дорога сворачивала восточнее, холм обещал обзор, а мне, за неимением карты, как раз нужно было сориентироваться.       Подъём был долгим и совсем не приятным. Склон покрывали острые камни и сухая трава, худшие враги голых ступней, а редкие деревца здесь росли криво и косо, в разные стороны. Некоторые наклонялись ко мне, как старые знакомые, шепчущие по-секрету: «Шла бы ты, ничего тут нет». Я и шла, но не отсюда, а сюда.       Когда я добралась до вершины, ноги дрожали, сердце колотилось где-то за рёбрами, как птица в картонной коробке. Я остановилась, перевела дух и медленно, с небольшим трепетом, обернулась назад.       Город всё ещё был там, за слабой дневной дымкой, расползшийся, уснувший, забытый. Крыши торчали из высокой травы и разросшихся кустов, солнце перевалило зенит, тени удлинялись, и город выглядел почти красивым, если вообразить, что там есть жители, а не видно их, потому что они сидят дома у приёмников и слушают интересную радиопередачу.       Я низко поклонилась, благодарная за возможность подработать, за случай приобрести полезные вещи, за бесплатные штаны, в конце концов.       Собиралась уже идти дальше, как вдруг что-то дёрнуло меня. Я подняла руку и прикрыла глаза ладонью от солнца. Смотрела на город долго, очень внимательно, в последний раз. Не видно ли дыма, ну хоть тоненькой, невесомой ленточки. Хоть намёка. Может, кто-то готовит еду, или кипятит чай. Изо всех сил напрягала слух, не донесётся ли эхом пыхтение трактора или стрёкот мотора мопеда. Или, хотя бы, размеренные удары какого-нибудь инструмента.       Но нет, по-прежнему ничего. Только тишина и игра света на крышах, да пыльных окнах.       Я кивнула сама себе, уже спускаясь с противоположного склона холма. Здесь раньше был кемпинг и какой-то полудикий парк, сохранилась узкая туристическая тропинка, которая хоть и петляла, но уверенно провела через заросшую непролазными кустами низину на следующий холм, где я снова остановилась, поводя носом как дикий зверь. Воздух впереди пах по-другому. Ветер нёс в себе что-то солёное, чуть едкое, со слегка больничным запахом, и я сразу узнала этот воздух, в котором жила на метеостанции всю сознательную жизнь. Там, в низине, уже совсем близко, снова плескалось море.       Залив, широкий, обрамлённый крутыми обрывами и затопленными низинами, раскинулся передо мной, мерцая в солнечных лучах. Его не должно было быть здесь, но, за прошедшие десятилетия, уровень океана поднялся настолько что вода добралась в самый центр страны. Я почувствовала тревожный укол в груди, быстро повернула голову на восток, и с облегчением увидела, что это всё-таки залив, а не пролив, вода пока не разделила страну на отдельные острова, а значит я смогу пройти на север своими ногами, хоть это и займёт на несколько дней больше.       Я несколько раз неглубоко вздохнула, поудобнее поправила повязки и зашагала дальше, стараясь не спускаться с гребней прибрежных холмов чтобы не потерять направление и не приближаться слишком сильно к береговой линии. Никаких удобных для ходьбы песчаных пляжей здесь не было, только медленно осыпающиеся в море земляные обрывы, завалы сгнивших деревьев и крупные острые камни.       Дорог по пути попадалось много, совершенно разных, некоторые были широкие, асфальтированные, с потускневшей разметкой, другие так и не переросли статус тропинок, едва угадываемых под пологом сухой травы, но все они вели прямо в море. Упирались в него, будто в край холста на картине, и там тихо исчезали. Асфальт рвался лоскутами и уходил под воду, иногда торчали проржавевшие насквозь остатки ограждений, куски бетонных блоков, дорожные указатели на которых уже нельзя было ничего различить. Редкие, самые везучие дороги, не погибали под водой, а обрывались на краю крутых склонов, размываемых волнами. Они выглядели как трамплины в никуда, или как недостроенные мосты, и с них наверняка можно было бы удобно рыбачить, или с разбегу запускать какие-нибудь крылатые летающие машины, если бы было кому.       Пробираться по побережью было и приятно, и тяжело одновременно. Морской ветерок подгонял меня, тепловатый, но не душный, с пряным запахом йода и ржавчины. От этого я чувствовала себя достаточно сносно, уж всяко лучше, чем в сухих мискантовых долинах и в Минами, но наслаждаться дорогой мешало полное отсутствие, собственно, дороги. В старые времена никому не приходило в голову прокладывать маршрут прямо на восток по гребням холмов, все пути петляли между ними, и поэтому мне выпала сомнительная честь быть первопроходцем. Мне и моим босым ступням. У меня были кое-какие остатки ткани от спасительной занавески и отрезанные штанины брюк, но сколько бы я ни пыталась, у меня так и не получилось сделать из всего этого сносные обмотки для ног, а значит за собственную неумелость пришлось расплачиваться.       Впрочем, хотя бы жажда меня теперь не мучила: в прибрежных обрывах, которые, время от времени, пересекали путь, попадались роднички. Я ещё издалека слышала, как они весело журчат, находила удобное место, умывалась, обновляла запас воды на дне сапога. Пакеты с бобами не пролезали дальше голенища и не промокали, поэтому моя многофункциональная сумка-фляга буквально излучала ауру пользы во все стороны, я была ею очень довольна.       То там, то сям, из глади морской воды торчали обломки каких-то бетонных строений, а то и уцелевшие крыши. Когда-то тут были деревни, жилые районы, школы, магазины. Может быть, даже театры или какие-нибудь другие подобные интересные места. Теперь туда даже смотреть не хотелось, о том, что вокруг ещё хоть кто-то жив напоминали только всплески и крики чаек, ловящих что-то у берега.       Я остановилась, тяжело выдохнула, чуть поморщившись от особенно громкого щелчка, и посмотрела вниз, на очередной участок мёртвой трассы, исчезающей в воде.       — Ты промахнулась, — сказала я, обращаясь к дороге. — На два метра выше, и ты бы ещё могла послужить человечеству, я бы села на твоём краю, свесив ноги, и смотрела бы в море, сортируя глупые мысли. Но в таком виде от тебя толку не много, разве что здесь было бы удобно спускать в воду лодки с тележек. Но что-то я вокруг не вижу ни одной лодки.       Когда я пересекала дорогу, какая-то инерция заставила повернуть голову, словно в ожидании, что асфальт ответит чем-то в духе: «А ты попробуй сохраниться хоть как-то на моём месте, глупая девочка». Но, конечно, дорога молчала. И хорошо, ещё не хватало разговорчивого асфальта, это уже был бы диагноз.       Хм.       Могу ли я вообще сойти с ума? За последние десятки лет я особо не задумывалась о чём-то действительно глубоком, но сегодняшний нервный срыв, если этот случай можно так назвать, означал, что подобные мысли всё же могут посещать мою голову, а за глубокими мыслями может прийти и сумасшествие.       Я в раздумии, прямо на ходу, картинно приложила пальцы к подбородку, подражая известному жесту, хотя никогда раньше так не делала. А ведь если я сойду с ума, я вполне смогу выжить в этих местах бесконечно долго. Даже сумасшедшая я сможет найти воду, найти чего пожевать, желудок, конечно, будет протестовать без правильно приготовленной пищи, но мне-то какое дело, я же буду сумасшедшая. И зима не будет проблемой, зимой я чувствую себя даже лучше, чем летом, температура ниже нуля здесь опускается крайне редко, оставаясь достаточно комфортной. Моему телу не нужно много еды, буду бегать нагишом по зарослям, не заботясь ни о чём, изредка ловить рыбу, жуков всяких, дремать на ветках, шпионить за птицами… Это ли не счастье? Что мне мешает заняться этим прямо сейчас? Только лишь раны? Чем это хуже моей нынешней жизни? Или даже прошлой, на метеостанции?       Дальше по холму стоял старый дорожный знак, синий, с полустёртым силуэтом машины и стрелкой налево. Он торчал из земли под углом и выглядел так, словно ему было стыдно за то, что он тут. Никаких дорог рядом не было, непонятно как он вообще здесь оказался, видимо весь его жизненный путь был построен таким образом, чтобы мы встретились здесь, в дикой траве, где даже в старые времена никто не ходил.       — Уважаемый указатель-сан, — обратилась я к нему с лёгким поклоном. — Сообщите, пожалуйста, смогу ли я без проблем обогнуть залив по этим холмам?       Пауза. Ветер прошелестел по траве.       — Молчание — знак согласия, — я гордо прошла мимо. — Я бы поинтересовалась у вас насчёт моих мыслей об очевидных преимуществах сумасшествия, но вряд ли у вас есть соответствующие знания в области психологии роботов. Поэтому, прощайте.       Впереди, по линии электропередачи, уцелевшей на редкость хорошо, скакали чайки. Трое, белых, с чёрными пятнами на крыльях, как нашивки на военной форме. Одна взлетела, сделала круг, будто проверяя, нет ли у странной путницы еды, и, не найдя ничего, вернулась к остальным.       Морской ветер чуть трепал волосы, я начала изредка пританцовывать, неловко перебирая ступнями туда-сюда, так как я представляла себе танцы. Там, где путь был попроще, я бежала вприпрыжку, придерживая сапог рукой. Раны по-прежнему ныли, дыхание по-прежнему никуда не годилось, но жаловаться было как-то стыдно. Всё это было ерундой по сравнению с тем, как я себя чувствовала недавно. Паника отступила, тревожное сжатие в груди растаяло. Мир снова казался чуть-чуть моим.       Когда солнце стало медленно опускаться к горизонту, я начала подыскивать место для ночёвки. Это уже начало входить в привычку, я потихоньку приспосабливалась к жизни под открытым небом. Не то чтобы мне было тревожно, в этих краях всё ещё полно старых фундаментов, непонятных бетонных строений и просто вертикальных стен, обещающих укрытие от ветра. Иногда мне кажется, что именно бетон и тараканы будут последними, кто покинет этот мир.       Внизу, между холмами, в долинах, начинала сгущаться фиолетовая тень. Я шла довольно спокойно, и вдруг, когда небо стало совсем тёмно-розовым, прямо под водой залива начали загораться фонарные деревья. Они росли правильными линиями, обозначая бывшие улицы, кварталы, и, может быть, даже парковые дорожки. Если не знать о том, что это море, можно подумать, что внизу по-прежнему располагается какой-то городок, или несколько сросшихся деревень.       На вершине очередного холма я остановилась, опустила сапог на землю и сложила руки на груди, глядя вниз, почти не дыша. Это зрелище заставляло меня чувствовать что-то новое. Я не знаю, что именно. Ностальгию? Радость? Глупую тоску по жизни, которую я никогда не жила? Что-то вроде того.       Я стояла и смотрела, пока не заметила ещё один источник света, не фонарь. Где-то внизу, на суше, у обочины дорожного полотна, что извивалось, как высохшая змеиная кожа, что-то светилось белым и ровным светом. Точно не фонарь, что-то приземистое, правильной формы… Мой мозг немедленно выдал ответ: машина. Автомобиль. Настоящий, с водителем, живым человеком, у которого можно спросить дорогу, попросить подвезти. Или, хотя бы, просто услышать чей-то голос, увидеть кого-то рядом. Я вздрогнула, сердце начало колотиться, в животе появился тот самый тяжёлый, нервный комок, от которого становится неприятно жарко, и подрагивают пальцы.       Ноги сорвались с места и понесли меня вниз, даже не спрашивая разрешения. Я двигалась слишком быстро в подобных потёмках, нога подвернулась, я запнулась о корень, врезалась пальцами ног в выступающий камень, больно. Настолько больно, что в нормальной ситуации я бы села и долго раскачивалась на месте, с шумом пропуская воздух сквозь сжатые зубы. Но сейчас мне было всё равно, в голове болталась только одна мысль: не уезжай, пожалуйста, не исчезни, кто бы ты ни был.       Я бежала как могла, размахивая руками, шумно дыша, спотыкаясь и хватаясь за всё подряд. А потом перешла на шаг, увидев, что это всё-таки не машина. Это была автобусная остановка. Старая, облезлая, с крышей из гофрированного металла, проржавевшего кое-где до дыр. Рядом с ней торчало два широких металлических шкафа, целиком обвитые зелёной лозой. И они оба светились изнутри.       Автоматы с напитками.       Они были целые, и даже, каким-то неведомым образом, работающие. В нынешнем закатном мире многие вещи продолжали работать как будто сами по себе, и это давно перестало вызывать вопросы у кого-либо. Наверняка, много лет назад, люди задумывались над этим феноменом, и пытались его объяснить, но, со временем, всё забылось и стало не важным. Брошенные вещи просто работали, как тот кран с водой, как некоторые ржавые фонари уличного освещения, не подключенные ни к чему, и как эти автоматы с газировкой.       Я провела рукой по прохладному стеклу, убирая с него лозу — пальцы оставили след в пыли, но толстое стекло было целым. Внутри ровными рядами стояли алюминиевые банки: яркие, с картинками и надписями, даже чересчур аккуратные в своей одинаковости. Кофе, газировка, сок, чай… Конечно всё давно испортилось, но думать об этом совсем не хотелось.       Автоматы светились, как ворота какого-то волшебного храма. И это действительно был храм. Я стояла как паломник, не решаясь прикоснуться к такому чуду. Мне даже не хотелось ничего попробовать, я знала, что не почувствую вкус. Старик, как-то раз, поделился со мной банкой пива, это было приятное ощущение пузырьков газа на языке, но не более того. Мой организм не воспринимал кофеин и алкоголь, от сладости газировки толку тоже не будет. Я просто… Хотела остаться здесь, хоть немного посмотреть на яркий электрический свет. Мне казалось, что, если долго смотреть, можно вспомнить что-то, чего в моей жизни никогда не было.       В любом случае, у меня не водилось ни одной монеты, я даже ни разу не видела настоящих денег и не держала их в руках. Я наклонилась, посмотрела в щёлку для оплаты, потом зачем-то оглядела и ощупала себя, словно ища карманы, которых у меня нет, потом посмотрела обратно на монетоприёмник.       Я отошла в сторону и тяжело опустилась на скамейку под крышей остановки. Деревянные бруски сиденья давно лишились всей краски, потрескались и выгнулись, но всё равно оставались достаточно крепкими. Свет от автоматов падал на дорогу совсем рядом, вырезая тени из кустов и трещин асфальта. Я поджала ноги, обняла их руками, положила подбородок на колени. Банки в автоматах всё ещё стояли стройно, как нарисованные. Они были чище и опрятнее меня, я им даже немножко завидовала.       — Я тут подумала, — сказала я вдруг. — Если бы я была банкой напитка… Я бы точно хотела быть пресным ячменным чаем. Таким товаром для галочки, который никто не берёт, но который всё равно должен быть в ассортименте просто на случай, если кому-то не хватит денег на что-то получше. Я бы тихонько стояла на самой нижней полочке десятилетиями, видела бы как сменяются поколения более вкусных напитков, со временем стала бы кем-то вроде старейшины, меня бы все уважали и общались со мной по пустякам. Всегда была бы компания, и я была бы кому-то нужна.       На этих словах я хихикнула, глупо и тихонько. Как дура. Потом посмотрела вверх, небо совсем потемнело, волны с залива к вечеру стали шуметь громче, звёзды ещё не появились, хотя, скорее всего, рядом с ярким источником освещения они были не так заметны. Я выдохнула и провела ладонью по сиденью скамейки, сметая на землю чешуйки облупившейся краски. Здесь вполне можно лечь. Жестковато, но я могу и потерпеть, вполне возможно, что я больше не смогу поспать рядом с работающими электрическими лампами, послушать сквозь сон их тихое монотонное жужжание. Свет настоящего электричества казался защитным коконом, укрывающим от чудовищ и унылых мыслей.       Я попыталась вообразить какое-нибудь чудовище, но так и не смогла придумать ничего кроме гигантского муравья. Он гнался за мной по бесконечной пыльной дороге, крича о том, что вместе с моим домиком тайфун разрушил и его муравейник в потолке, а в муравейнике были все его родственники и друзья, вся его жизнь. Уже засыпая, я поняла, что он гонится за мной не потому что хочет меня съесть, а потому что ему одиноко.       

***

      На очередной день я снова двигалась примерно к северу. Залив со своим морским ветерком и специфическим запахом я обошла, и он остался позади, частью моего прошлого, как и метеостанция, как и Минами, и та мёртвая старушка, и даже автоматы с напитками, с которыми я долго прощалась как с близкими родственниками. Один из них я даже обняла на прощание, он очень мелко вибрировал от работы какого-то внутреннего механизма, дрожал почти незаметно, но я всё равно ощутила, что рядом есть кто-то живой.       Дорога, по которой я шла, удивительно хорошо сохранилась. Она была бетонной, плиты лежали почти ровно, кое-где даже осталась разметка, пусть и совсем мне непонятная. По обочинам дорогу обступали густые кустарники, нависали над ней, как будто пытались её обнять и съесть, но не решались перейти какую-то последнюю черту. Никаких уцелевших домов, никаких машин, даже брошенных, никаких людей. Крикливые чайки исчезли, здесь им делать было совсем нечего.       Я еле переставляла ноги, почти не глядя по сторонам. День тянулся медленно, воздух был влажный и тёплый, травы шуршали под порывами ветра, не приносящего прохлады, а мне было всё равно. Я просто двигалась и слушала, как в груди пощёлкивает что-то знакомое. За последние дни оно стало не таким звонким, как раньше, может, потихоньку чинится само собой, а может, становится ещё хуже.       На очередном перекрёстке я даже не подняла головы. Тело двигалось по инерции, а мысли сонно вертелись где-то между «что бы я съела, если бы могла съесть всё что угодно» и «интересно, можно ли приручить воробья». Я шагнула вперёд, и вдруг что-то мелькнуло в поле зрения. Я уже почти наступила на это, но, в последний момент, перескочила, как через узкую глубокую канаву. Только спустя шаг до меня дошло.       Остановившись, я постояла немного, потом сделала шаг назад и уставилась в землю. Это был след. Рельефный, подёрнутый пылью отпечаток покрышек мотоцикла или мопеда. Я наклонилась, потрогала его пальцами. Бортики по краям следа осыпались на бок, он был не то, чтобы свежий, но и не доисторический. Может, неделя, может, месяц, но точно не год и не десятилетие. Кто-то здесь ехал, по этой самой дороге.       Вся полуденная дрёма резко куда-то улетучилась. Выпрямившись, я медленно огляделась: дорога тянулась в обе стороны, ровная, пустая, всё ещё спокойная. Конечно, никаких мопедов, никаких посторонних шумов, ни даже запахов дыма или бензина. Только узкий след змеится по пылевым наносам, одинокий, иногда теряющийся на участках твёрдого чистого бетона, уходит за ближайшие повороты дороги справа и слева.       Интересно, можно ли определить направление по протектору, или по каким-нибудь другим деталям? Я нахмурилась, глядя на рисунок, потом пожала плечами сама себе. Конечно можно, но не в моём случае, я же не специалист по подобным штуковинам и занятиям. Ладно. Я опустилась на корточки и ещё раз провела пальцем по следу, как будто пытаясь каким-то сверхъестественным чувством добиться от него ответов.       «Восток или запад?» — спросила я мысленно, потом закрыла глаза и открыла разум, но так и не дождалась внятного ответа.       Что ж, когда действительно не знаешь какой вариант выбрать, можно довериться судьбе и случаю, то есть обыкновенной считалочке. Я вспомнила старый детский стишок, который когда-то услышала на радио. Он была глупым и не имел никакого смысла, но казался нужным заклинанием для ритуального общения с судьбой. Я показала пальцем сначала на восток, потом на запад и, одновременно с этим, начала: «кагомэ, кагомэ…»       На последнем слове палец оказался направлен на запад.       — Логично, — кивнула я, поднимаясь на ноги.       Чем дальше я продвигалась, тем сильнее дорога под ногами начинала меняться. То, что раньше было привычным, почти ровным шоссе, пускай пыльным и заросшим, но всё же узнаваемым, теперь всё чаще прерывалось целыми дюнами песка, торчащими корнями, вздыбленными бетонными плитами.       Я как могла старалась не терять след. Тот отпечаток в пыли, что так неожиданно появился в моей жизни, казался мне теперь чем-то вроде верёвочки в сказке. Не отпускай, не потеряй, а то заблудишься и окажешься снова совсем одна. Ну, или просто попадёшь в какую-нибудь западню. Я двигалась, вглядываясь в след даже чересчур пристально, убеждая саму себя: это не игра воображения, он всё ещё на месте, всё ещё рядом, я нашлась, и больше не потеряюсь.       Перекрёсток я заметила ещё издалека. На бетоне дороги заранее появились новые обозначения, впереди показался ржавый частокол из покосившихся дорожных знаков и указателей. Что-то сжалось внутри, чутьё подсказывало, что там что-то важное. Я подошла ближе и поняла, что не ошиблась.       Следов здесь было много.       Тот, за которым я шла, вливался в эти колёсные пересечения, как маленький ручей в широкую реку. Десятки отпечатков, перекрещивающих друг друга и почти исчезнувших. Следы были одинаковые, здесь часто ездил один и тот же вид транспорта, скорее всего какой-то небольшой мопед. Везде успела осесть пыль, отпечатки побило ливнем, местами подмыло ручейками, кое-где краешки стёрлись ветром. Но они были. Машины были. Люди здесь были. И не так уж давно. Я не одна.       Ветер чуть поднялся, и с обеих сторон до меня долетели раскатистые, глухие удары волн. Море шумело и слева и справа, как будто бы совсем рядом. Дорога, ведущая на запад, вела на клочок суши, вытянутый словно палец, указывающий в горизонт. Когда-то отсюда до моря было далековато, но, постепенно, оно подобралось настолько близко, что превратило это место в узкий полуостров. Я постаралась не думать о том, что будет, если следы приведут в обыкновенный тупик. Если всё это был чей-то туристический маршрут, и они просто поехали посмотреть на залив с какой-нибудь удобной площадки, расположенной на самом ноготочке этого «пальца». А потом вернулись и больше сюда не приедут.       Здешние места и в старые времена были немного на отшибе. По обочинам редко уже встречались уцелевшие запертые дома, странные бетонные конструкции, даже привычные ржавые сараи не пахли издалека машинным маслом. Только пустые фундаменты, могилы строений, оставшиеся в земле только потому, что бетону не довелось быть ценным возобновляемым ресурсом, в отличие от хорошего дерева и пластика. Кое-где у крылечек даже осталась тротуарная плитка, чуть видимая сквозь грязевые наносы и разросшуюся сорную траву. Кто-то когда-то потратил много времени и сил, выкладывая плитку правильным красивым узором, а потом она осталась здесь навсегда.       Шаг за шагом, дорога становилась всё менее заметной. Она не разрушалась, она исчезала. Тонкие грязевые наносы на её полотне сменялись целыми небольшими холмами, уже поросшими не то что травой, а деревьями. В какой-то момент я пошла по дороге словно по руслу пересохшего канала, который давно никто не чистил.       А потом… Потом я увидела это.       Прямо на поверхности одного из грязевых наносов, покрытого растрескавшейся коркой, был чёткий след колеса. И он был свежий.       Я снова почувствовала, как сердце делает странный скачок и замирает в прыжке, по телу растекается холодок, словно внутри меня распахнули окно. Это был не просто след — это был след поверх всего этого недавнего безумия. Поверх свежего песка, грязи, веток. Значит… Кто-то проезжал здесь уже после тайфуна.       Хотела бы я на радостях снова пойти быстрее, воодушевлённо вертя головой, как я делала в предыдущие дни, но избитые и сожженные дорогой голые ступни уже совсем никуда не годились, да и в целом торопиться у меня явно уже не получится. Когда я попыталась сходу перелезть через очередной песчаный нанос напрямик, не огибая его вслед за отпечатками шин, дыхание неожиданно сбилось, вместо знакомого упругого щелчка вдруг кольнуло под рёбрами так, что я вздрогнула от боли и едва не оступилась.       Я опустила сапог на землю, сделала несколько вдохов, поверхностных, мелких. Потом, на пробу, один поглубже, и сразу пожалела.       — Не спеши, — вслух выдохнула я, стараясь не цедить слова сквозь зубы, — летать и плавать этот мотоцикл не умеет. Если кто-то поедет по этому полуострову, мы обязательно встретимся, тут некуда свернуть. С одной стороны море. С другой — тоже море. А посередине только непроходимые заросли, дорога и я. Мы обязательно встретимся посреди пустынной дороги, один на один, глаза в глаза, а я опасно отведу руку за спину, будто там кое-что есть, и скажу: «кошелёк или жизнь!» — Я немного перевела дух, — А потом мы посмеёмся, будет весело. Иначе и быть не может.       Пейзаж не менялся. Камни, песок, бетон, трава, и редкие осколки прежней жизни: одичавшие маленькие поля, столбы с обвисшими проводами, дорожные указатели без единого клочка краски, не выдержавшие натиска времени и солёного ветра. Всё казалось одинаковым, но запах снова изменился. Морской воздух всё плотнее заполнял лёгкие, и чем дальше я шла, тем яснее он становился. Она становился точно таким же каким был на моей метеостанции.       Я уже подумывала остановиться прямо здесь и просто посидеть в траве, но тут впереди показалось нечто более подходящее. Низкое маленькое здание, отгородившееся от слона холма толстой оградой, будто отрезав от него квадратный ломоть. Сначала я решила, что это магазин, или очередное непонятное бетонное строение, какие в изобилии разбросаны по всей стране, но, когда подошла ближе, стало понятно: это маленькая заправка.       Она была старой еще в те времена, когда здесь ездили автомобили. Единственная бензиновая колонка оказалась очень тщательно законсервированной брезентом и сбитыми досками. Само здание заправки было заколочено фанерными щитами, добротно, намертво, по всем правилам, как в те времена, когда люди ещё ожидали что сюда кто-то когда-нибудь вернётся.       Я свернула с дороги, прошла ко входу, принюхиваясь к едва уловимому запаху топлива, и поняла, что он не заперт. Дверь была просто прижата коротким бруском, так чтобы её не раскрыло ветром и внутрь не нанесло мусора.       Сначала я не хотела туда идти. Всё-таки здание выглядело мёртвым, как раковина без улитки: серое, пустое, наверняка нагретое солнцем до состояния духовки. Но потом подумала: вдруг там есть что-то полезное? Может быть, карта на стене, или сообщение для путников. Я ведь не обыскиваю, я просто… Интересуюсь. Это совсем другое. К тому же, дверь явно не пытались запереть, владелец не хотел, чтобы от двери держались подальше. На действительно запертые двери я уже насмотрелась в городе.       — Простите за вторжение, — протянула я, убирая брусок. Дверь чуть скрипнула, и я заглянула внутрь. Там было темно, внутри не осталось никакого оборудования или имущества, только бетонные полы, голые стены и пыльная стойка, за которой наверняка стоял продавец бензина в униформе, с красивым бейджиком, и спрашивал: «Полный бак?».       Сейчас за стойкой была тень и тишина. И две двери позади.       Сначала я заглянула в левую, там оказалась подсобка, или, может быть, маленький склад. Комната тесная и пустая, как старый выброшенный холодильник. Ни коробок, ни полок, ни даже пауков, просто голые стены и потрескавшаяся кафельная плитка на полу.       Потом открыла вторую дверь, и, неожиданно для себя, расплылась в улыбке, в очередной раз почувствовав, как протестуют высохшие потрескавшиеся губы. Ничего, потерпите.       Это был туалет. Самый обычный, маленький, без бумаги, полотенца или зеркала, зато чистый, с простым унитазом и крошечной раковиной сбоку. Я посмотрела на это чудо цивилизации, прижала ладони к щекам и тихонько пискнула от восторга.       — Неужели… — прошептала я. — Ты всё ещё работаешь?       Сначала я осторожно шагнула к бачку. Наклонилась, приподняла крышку. Внутри было сухо, но я увидела, что вентиль на главной трубе перекрыт. Всё логично — экономия, или предосторожность. Я навалилась на него, он чуть заскрипел, но прокрутился. Секунда, и в трубе что-то хлюпнуло, потом пошёл ровный, негромкий шум. Бачок заполнялся.        Ох, вот такого я никак не ожидала. Настоящий, работающий туалет, откуда даже не забрали ценную сантехнику. Даже организму А7М3, по сути, мало отличающемуся от человеческого, туалет нужен довольно редко, а уж моему и подавно, всё устроено так что вода и пища усваиваются почти без остатка. Но, всё же, иногда, нужда появляется. Сейчас её особо не было, но я всё равно решила воспользоваться случаем и выполнить это как некий ритуал, доказательство того, что я ещё не совсем одичала.       В туалете было чуть прохладно, я повернулась к раковине, проверила кран. Он заскрипел, чуть плюнул воздухом, и тоже заработал. Тепловатая вода оказалась немного ржавой, текла скудно и неровно, но, всё равно, вызывала какую-то щемящую радость. Задвижка на двери закисла, я дёрнула чуть сильнее, и вот она, с характерным щелчком, встала на место.       Когда всё было закончено, я снова наполнила водой сапог до щиколотки, хотя проволока на ручке стала подозрительно мягкой. Надо бы потом поискать новую, или мне повезёт настолько что я найду настоящую сумку. Или рюкзак! Нет, это была уже роскошь, об этом не стоило даже мечтать.       Я вышла из туалета, устроилась на полу у прилавка, аккуратно подложив кусок занавески. Той самой, которой когда-то прикрывала себя. Сейчас это кусок ткани, на котором я сижу, а раньше был интерьерной деталью. Потом одеждой. Удивительно, как быстро меняется назначение вещей, когда их становится очень мало.       Спина упиралась в деревянный прилавок. Я вытянула ноги, сапог поставила рядом, глядя как свет из щелей в заколоченных фанерными щитами окнах падает на ровный пол.       Надо бы подкрепиться.       Я вытащила открытый мешочек с бобами. Он даже толком не опустел, его хватит ещё надолго, а ведь у меня был и второй, голодовка мне точно не грозит, только надо бы найти кусочек гипса или мела. Высыпала немного фасоли себе в ладонь, занялась мельничкой. Молоть было не очень удобно, механизм был предназначен для жареных кофейных зёрен, и тяжело справлялся с сушёными бобами, но я с ним совладала. Перемолотый порошок защекотал кожу на ладони. Я добавила туда немного воды из сапога, размешала прямо в ладошке, и проглотила, облизав напоследок палец.       В туалете я попила воды из крана, заодно прополоскав рот чтобы проглотить остатки порошка, затем, как могла, почистила зубы с помощью сухой травы и сломанной волокнистой палочки. Очень не хватало зеркала, мне хотелось хоть немного привести себя в порядок перед встречей с таинственным мотоциклистом, но чего не было того не было. Честно заработанным гребешком я тщательно расчесала волосы и подвязала их ленточкой, снова перекрыла воду на трубе и вернулась во внешний мир.       На этот раз, я не стала низко кланяться заправке или говорить ей «спасибо за вашу заботу» вслух. Мне очень хотелось, но, почему-то, стало стыдно что меня кто-то увидит за этим занятием, и решит, что я двинутая, и не захочет со мной разговаривать.       Я стояла на пыльной площадке у замотанной брезентом топливной колонки, вдыхая застарелый запах бензина и свежий — сухой травы, и вдруг заметила в воздухе, где-то в вышине, мимолётное движение. Что-то белое, текучее, как шёлковая ткань, подхваченная ветром. Я резко вскинула голову и ничего не увидела. Только пролетающие насекомые и облака, блеклые от послеобеденной жары. Я щурилась, оглядывала небо, но больше ничего не было.       Показалось.       Я пошла к обочине, окинула взглядом дорогу в обе стороны. Всё ещё пусто, но откуда-то пришло это ощущение, будто кто-то только что был рядом, очень близко, и смотрел на меня. Не со злом, не с угрозой, просто с интересом. Как если бы я была насекомым на стекле.       Плечи подёрнулись сами собой, но я лишь тихонько рассмеялась, продолжив свой путь по заросшей дороге.       — Ну что, — сказала я под нос. — Привидения, значит? Да ты в дикой местности и правда сходишь с ума, даже недели не прошло. Ещё не поздно научиться ловить рыбу зубами, бегать по воде и лазать по древесным ветвям.