Последняя дорога на Йокогаму

      Казалось бы, разумнее было остаться на заправке до следующего утра, всё-таки впервые за долгое время настоящая крыша над головой, вода, прохлада. Но вдруг я крепко засну, а тот, кто оставил след, проедет мимо и даже не замедлится, он ведь не поймёт на ходу что его здесь ждут. Даже если я напишу сообщение на стене камешком, как делала до этого, он может поехать ночью, по свету фары, и не заметить ничего. Второго шанса может не быть.       Поэтому я снова на дороге. По-прежнему несу на плече алюминиевую палку с сапогом, непроизвольно прижимая локоть к рёбрам, как можно плотнее. Внутри, всё ещё, время от времени, щёлкает, как будто там кто-то лениво ковыряет отвёрткой. Но я иду, немного злюсь, немного надеюсь.       Моря слева и справа уже не слышно, зато теперь его шум доносится откуда-то спереди. Видимо, полуостров в плане выглядит как овальный леденец на палочке, у которого кто-то уже отгрыз верхушку. Дорога, которую я нашла, по-прежнему бежит прямо, и, вдруг, заканчивается. Я долго стою, не веря собственным глазам, растерянно оглядываюсь, прикидывая не могла ли я где-то свернуть не туда. Нет, не могла, след вёл прямо к этому месту. Это что, всё? Так быстро? Я шла целый день… Ради тупика?       Но взгляд цепляется за нечто: еле заметную тропинку, уводящую от дороги вниз, в сторону обрыва, размытого наступающим морем. Вроде бы раньше это был подъезд к частному дому. Трава здесь не такая густая, а дальше даже недавно скошена, как будто кому-то всё ещё важно, чтобы было не только удобно пройти и проехать на мопеде, но и было просто красиво.       Тропинка ведёт меня сквозь колышущиеся заросли, и, вскоре, впереди показывается ухоженная приземистая крыша. Не целиком, только угол, торчащий над пригорком. Подойдя ближе, я поняла в чём дело: дом как будто сполз вниз по склону, висит на самом краю обрыва, прямо над морем, удерживаясь только за счёт основательного фундамента. Удивительно как он сохранился в относительной целости после такого тайфуна, хотя, может быть, тайфун и послужил причиной тому, что дом сейчас приветствует меня одним задранным вверх углом, сообщая: «я тебе очень рад, дикая путница, но если у тебя с собой нет подъемного крана и опытной строительной бригады, то лучше близко не подходи». На лужайке перед домом, в высохшей грязи, валялись разнообразные оторванные ветром доски, свежие, аккуратные, даже подкрашены. Кто-то здесь точно живёт, или жил совсем недавно.       Тихонько я пробралась по замусоренной тайфуном лужайке чуть вправо, мимо аккуратно подстриженных декоративных деревьев и поваленного на бок белого заборчика. Там раньше находились два небольших гаража из листового металла, сейчас они снесены ветром почти подчистую. Один выглядит как груда перекрученного металлического профиля, торчит один-единственный лист, качающийся на последних заклёпках. Другой просто обрушился сам в себя, под обломками осталась красная машина на давно спущенных колёсах, красивый родстер без крыши. Её напрочь закидало грязью и пучками вырванной с корнем травы, хотя заметно что и раньше ею никто не пользовался, в закатном мире легковые автомобили были как-то не в ходу. Но, несмотря ни на что, ветер не смог её унести, прямо как меня. Молодец, машинка, так держать.       Я подошла ближе к дому, осторожно, как кошка. Никогда не видела кошек, но, уверена, они ходят именно так. Не хочу напугать того, кто может быть внутри. Или… Слишком быстро обмануть саму себя, думая, что внутри кто-то есть.       Отпечатки покрышек вели именно сюда, они потерялись, а траве, но я вижу, что водитель уже после тайфуна оставлял мопед вот здесь. Кругом много чужих следов, одинаковых, человеческих, и довольно свежих. Неделя в одиночестве на свежем воздухе настолько обострила моё восприятие что я с лёгкостью нашла эти следы на грязи и траве, хотя раньше и не обратила бы на них никакого внимания.       — Простите, — говорю я вслух, не слишком громко. До меня, наконец, дошло, что втихую лазать по чужому двору неприлично. — Есть кто-нибудь?..       Ответа не было. Только шум моря у обрыва за домом. Где-то хрипло крикнула чайка.       Дом передо мной выкрашен в белый, но это тот белый, что бывает в старых запущенных местах: невыносимо выгоревший, вылизанный ветрами, с облупленными пятнами, как у пожилого альбатроса. Пахнет солью, влажной древесиной и чем-то затхлым.       Переднее крыльцо заметно накренилось, оно приподнялось над землёй, словно дом встал на цыпочки, чтобы заглянуть в пропасть. Но я всё равно осторожно опустила на землю палку с сапогом и взобралась на остатки крыльца, стараясь не пораниться о торчащие гвозди. Входная дверь открылась сразу после того, как я повернула ручку, никто её не запирал.       Но, внутри этот дом уже не совсем и дом. Он, скорее, похож на огромный деревянный ящик, который кто-то несколько раз пнул ногой и хорошенько проломил одну из стен. Всё, что можно было опрокинуть — опрокинуто. Пол покрыт песком, водорослями, клочьями чего-то раньше бывшего тканью. С противоположной стороны стену просто сорвало: её нет, она почти целиком исчезла. Сквозь проломы видно, как за сломанными балками перекатываются волны. Море шумит, и, с каждой накатывающей волной, планирует утащить дом за собой.       Сразу у двери на боку лежит мопед, раньше он стоял прямо, укрытый аккуратно сшитым брезентовым чехлом. Мопед желтый, на бензиновом ходу, но настолько чистый и ухоженный что я сразу поняла: это не на нём кто-то ездил, этот мопед не заводили уже очень давно. На нём не видно ни капельки масла, не чувствуется ни нотки запаха бензина, выхлопная труба даже немного блестит изнутри. Это не транспортное средство, это памятная вещь. Не он меня сюда привёл.       У меня начинает слегка кружиться голова, я всё еще не могу сообразить, что делать и как относиться к увиденному. Даже разрушение родной метеостанции не оставляло настолько подавляющего впечатления.       Чтобы не оступиться на накренившемся полу и кубарем не укатиться в море сквозь выломанную стену, я присела ниже и поползла в жилую комнату аккуратно, почти на четвереньках. Крепко схватилась руками за дверной косяк, заглянула внутрь, и тут же отпрянула. Даже не успев ничего подумать, даже не заботясь о том что могу потерять равновесие, я выбежала из дома, спрыгнула с крыльца и на твёрдой земле не придумала ничего лучше чем снова опуститься на корточки, обхватить ноги руками и уткнуться лицом в колени.       Там, в комнате, прямо на полу, под грудой обломков, кто-то лежит.       Я сидела, стараясь дышать ровно, но выходило не очень. С каждой секундой мысли расползаются всё шире, как пятно масла на воде, я пытаюсь сдержать это чувство, всё сильнее сжимая ноги руками, и всё сильнее вдавливая голову в колени. Это не сон, не галлюцинация, не игра света. Там кто-то лежит, настоящий человек. Я не знаю, я не успела разглядеть. Только силуэт, закатившееся в угол тело, частично занесённое досками и кусками мебели, словно его пытались спрятать или он сам спрятался.       Может, мне не стоило убегать. Может, мне вообще не стоило заходить. Но, я уже зашла, и уже увидела, а теперь я сижу, прилипшая к земле, и чувствую, как бешено колотится сердце.       Минут через пять я понемногу, осознанно, выдохнула. За это время не случилось ничего страшного, дом не обрушился окончательно, море не поднялось гигантскими волнами, никто не обругал меня за нарушение права на частную жизнь. Всё тихо, только я, ветер и обрыв внизу. И кто-то лежащий внутри дома.       Я расслабила руки, подняла голову, подождала пока в глазах пройдут цветные круги после того, как я их плотно зажмуривала. Внутри всё дрожит, и я сама не могу понять почему, ведь я уже видела мертвеца, ту бедную бабулю на дороге. В тот раз у меня не было никаких чувств кроме лёгкой грусти, а сейчас всё внутри просто клокочет от… Я не знаю от чего. Может быть, от того, что человек, лежащий там, умер совсем недавно? Может быть, если бы я поторопилась на пару дней, я бы ещё могла его спасти?       В любом случае надо двигаться, если я уж пришла сюда, если след меня привёл, и привела судьба, повелевающая детской считалочкой, то я не могу просто убежать и притвориться, что это не моё дело.       Дверь качается на петлях, открытая внутрь дома. Она не скрипит, только слегка постукивает о лежащий внутри мопед, будто говорит: «Ты уверена?»       Нет, не уверена. Замолчи, глупая дверь.       Я забралась на вздыбленное крыльцо и почти что поползла внутрь, на этот раз аккуратнее, прощупывая каждую доску, словно в поисках ловушек. Снова дверной косяк с выломанной ветром межкомнатной дверью, я прижимаюсь к нему лбом, как будто прошу у самого дома разрешения войти, потом осторожно выглядываю.       Она, я явно вижу, что это она, всё ещё там. Значит, не привиделось. Я прищурилась и вытянула шею, чтобы рассмотреть получше.       Среди обломков нога в слегка рваной брючине. Не гнилая, не иссохшая, а просто обычная человеческая нога, грязная, исцарапанная, но вполне целая. Чуть выше согнутая в локте рука, чуть поднятая вверх над полом. Она тоже оцарапана, но на вид цела. Я замечаю, что пальцы подрагивают, легко, едва заметно.       Ой. Ой-ёй.       Сердце на секунду перестаёт стучать. Значит, она… Живая…       Я на четвереньках, словно младенец, подползла ближе, стараясь не дышать слишком громко, будто боясь разбудить этого человека раньше времени. Я не стала приближаться вплотную, словно от моего веса дом может окончательно накрениться и обрушиться в море. Остановившись на расстоянии вытянутой руки, я медленно и осторожно потянулась, дотронувшись до пальцев.       Они тёплые. Двигаются легко, не закоченели. А7.       «Чт… Что? В каком смы…»       Коснувшись руки, я сразу поняла, что передо мной робот. Никогда раньше не трогала других роботов, только видела мельком, ещё перед тем, как меня увезли на метеостанцию, но сейчас, прикоснувшись, сразу узнала, что тут лежит кто-то серии А7. Я была в курсе как передаются данные напрямую между роботами, той самой, слегка спорной процедурой, но не знала, что простое прикосновение тоже что-то проясняет. Наверное, это А7М3, вряд ли подобная мне М5 находилась бы в таком месте…       Я снова выдыхаю, стараясь делать это очень медленно, чтобы от нахлынувших чувств не задрожать всем телом и снова не сорваться в это состояние похожее на ступор. Роботы живучие, поэтому она не погибла. Она попала почти в такую же ситуацию, как и я, но, видимо, ей не так повезло, и она не смогла выбраться самостоятельно.       — Эй… — сказала я, почти шёпотом. Потом чуть громче — Слышишь меня?       Её пальцы едва шевелятся, не быстрее и не медленнее.       Я подползла чуть ближе и начала понемногу разбирать обломки. Доски, поломанные стулья, выпавшие комодные ящики с одеждой и всякими мелочами. Я отодвинула в сторону ящик с какими-то платьями и непроизвольно задержала на них взгляд. Не в силах побороть искушения, я взяла одно в руки: лёгкое, небесно-голубое, такое красивое что у меня перехватило дыхание, я никогда не держала в руках настоящих платьев. Я поднесла его к лицу, прижалась к ткани обожжённой солнцем щекой, ощущая восхитительно мягкую, гладкую материю. В следующую секунду платье снова было в ящике, а я вернулась к аккуратному разбору завала, волевым усилием избавившись от мыслей о том, что на свете есть люди и роботы, которые могут носить такие чудеса каждый день.       У всех роботов цветные волосы, у неё, вот, зелёные. Лицо очень красивое, даже по меркам роботов, но какое-то грустное. Глаза основательно залепило грязью, губы приоткрыты и во рту тоже немного песка, а вот дыхания нет. Сначала я испугалась, но кожа была тёплой, значит она не мертва, наверное, М3 могут обходиться без воздуха гораздо дольше чем я. Это хорошо. Значит, я не опоздала.       — Эй… Просыпайся. Пожалуйста, — сказала я, уже чуть громче, низко наклонившись над её лицом. Она, конечно, не ответила. Только веки слегка дёргаются, как у человека, видящего плохой сон.       Внизу особенно сильно грохнула волна, разбиваясь о склон. Дом чуть вздрогнул, где-то на чердаке что-то осыпалось, и тут же с потолка, сквозь щели в досках, полетела мелкая пыль и песчинки.       Куски размякшего гипсокартона, ножка стола с куском столешницы, раскисшие от влаги книги с безнадёжно слипшимися страницами, я осторожно убирала всё в стороны, освобождая тело робота, и стараясь при этом сильно не шуметь. Эта странная привычка, осталась у меня с метеостанции: когда старик спал, шуметь было запрещено. Поначалу я любила покричать, пробуя голосовые связки, и не совсем понимала почему старик на меня ругался, только потом он объяснил, что тяжело засыпает и у него от громких звуков побаливает голова.       Откинувшись на спину, я позволила себе минутку отдохнуть, успокоить дыхание, чтобы боль у рёбер щёлкала не настолько сильно. Повертев головой, я заметила совсем рядом стакан с карандашами, из которого выпал маленький мелок для письма на доске. Я протянула руку, взяла его и откусила порядочный кусок, стараясь хорошенько прожевать перед тем, как проглотить. Организм давно хотел извести или мела, хорошо, что, наконец, он мне попался. Надеюсь, хозяйка или хозяин дома не будут против, я обязательно за него заплачу потом, или отработаю.       Я поддела плечом упавший стеллаж, приподняла, насколько смогла, и аккуратно освободила вторую ладонь девушки. Рука медленно распрямилась и легла на пол, пальцы чуть согнулись, и сразу начали подрагивать так же, как на другой ладони.       Поднять робота с пола мне не удаётся. Я неловко обхватила её руками, натужно закряхтела и… Нет, не выходит. Раньше я спокойно перемещала довольно серьезные грузы, помогала старику вытаскивать ящики из грузовика, а сейчас… Я даже не чувствую ничего неприятного, просто, в какой-то момент, всплывает ощущение: вот здесь заканчивается твоя грузоподъемность. Обидно.       — Ну, ладно, — сказала я, переводя дыхание. — Мы не гордые. Мы и ползком умеем. Как гусеничка.       Я вытащила её наружу волоком, просто тянула за руки, не заботясь о том, что одна из туфель соскочила с ноги и исчезла в пропасти. Только уже на крыльце пришлось изрядно повозиться, чтобы избежать торчащих гвоздей и аккуратно опустить её на землю. Ко всем этим активным перемещениям дом отнёсся с подозрением, он уже сильнее начал скрипеть, и, как мне показалось, даже слегка сдвинулся с места.       — Сейчас, сейчас, не нервничай, — я даже слегка погладила вертикальный столбик, когда-то удерживавший навес над входом, а сейчас нелепо торчащий в сторону, — Уже почти всё. Ты долго и славно сражался, все дома вокруг уже отдыхают, и ты отдохнёшь. Осталось совсем чуть-чуть.       Я оттащила свою новую знакомую в сторону, подальше от обрыва, под тень разросшихся кустов на краю дворика. Травка здесь была зелёная, мягкая и удобная, не чета противному сухому мисканту. Повернув девушку на бок, я, со всей возможной осторожностью, промыла ей глаза и рот водой из сапога. Воды осталось мало, но заправка с благословенным водопроводом была рядом, и я особо не беспокоилась.       Её белая блузка стала серо-коричневой от грязи, жакет разошелся по швам, брюки сохранились чуть лучше, хотя, кое-где, всё равно свисали лоскутами. В любом случае, всё это — ничто по сравнению с тем, как выглядела я сама, когда очнулась в канаве.       — Завидую тебе, сестрица. — я постаралась разместить девушку поудобнее, подложила ей под голову сапог, предварительно допив из него воду. — По-хорошему завидую. Ты даже в таком потрёпанном виде выглядишь так что тобой хочется любоваться, как произведением искусства.       Я протянула руку и, послюнявив палец, аккуратно стёрла с её лица грязный развод над левой бровью. Я сделала это машинально, даже не подумав о том, что грязь сейчас не главное, мне просто хотелось сделать её ещё красивее. Затем смахнула налипшую корку грязи с собственных весьма эклектичных шорт, стыдливо поправила сползающую повязку на груди, которая, за прошедшую неделю окончательно превратилась в унылую тряпку. Перевязь, закрывавшая рану на бедре, давно где-то потерялась, а та, что на животе, выглядела совсем уже не стерильно.       А ещё, я не знала, что делать. Здесь совсем небезопасно, место красивое, да, но дом готов в любой момент сорваться в море. Что если начнётся ливень? Или какой-нибудь шторм, даже совсем небольшой? Ветер и волны на таком побережье выглядят монументально, но они не друзья, в этом я уже хорошо убедилась.       В паре километров отсюда осталась та самая заправка. Там есть крыша, там есть вода, и, самое главное, там всё построено накрепко, из монолитного бетона, никакому тайфуну не получится разрушить. Никакому морю не получится подобраться близко и утащить в воду. Это единственный вариант.       Я села, скрестив ноги, и начала думать, поглаживая слегка натёртое палкой плечо. Поднять и нести её я не смогу, уже пробовала. Сил не прибавилось, и нельзя рассчитывать, что прибавится после отдыха, скорее, наоборот.       — Придётся импровизировать, — пожала я плечами и поднялась, — Где раздают грамоты самым заслуженным импровизаторам? К концу недели я точно такую заслужу.       Сначала я ещё раз обошла территорию вокруг дома, заглянула во все заросли, под смятые останки гаражей. Искала какую-нибудь тележку, или садовую тачку, или, хотя бы, санки. Но здесь ничего нет, только гнутое железо, оставленный на вечную стоянку родстер и завалы гаражного хлама в раскисших картонных коробках, сейчас бесполезного. Ну, и одичавшие травяные заросли, которые шуршат вокруг, будто глумятся: «Скоро мы и от дома избавимся, тогда никто не помешает нам царствовать на этом клочке суши».       Послушаю я как ты заговоришь, дерзкое растение, когда прибой размоет здесь всё и обрушит в море. Это будет довольно скоро.       Но ведь я робот, к тому же М5. Я должна быть сообразительной и стойкой. Я должна уметь решать технические задачи, правда?       На глаза попались длинные жерди, аккуратно сложенные у дома. Это, кажется, части старого разобранного забора, или какой-то летней времянки, они сухие и крепкие. В голове тут же возникла нужная идея, я взяла пару штук, подтащила туда, где лежит девушка, и прикинула: если скрепить вот так… И вот так… Набросать веток поперёк… Получится что-то вроде волокуши. Уже что-то.       Работала я чересчур медленно, просто потому что не привыкла мастерить что-то основательное. Сначала попробовала связать жерди бельевой верёвкой, потом нашла в траве старые ремешки от каких-то сумок, потом ещё немного тонкой проволоки. Всё это я пускаю в дело, узлы затягиваю буквально зубами, потому что пальцы уже не слушаются. Когда волокуша приобрела вид, отдалённо похожий на задуманный, я отошла в сторону и полюбовалась на результат работы. Конструкция выглядит отвратительно, но это моё детище, а к своим творениям всегда следует относиться лояльно, они ведь не виноваты, что стали такими, виновата только я и моё неумение.       — Ладно, отправляемся, — я аккуратно переложила робота на волокушу, — Пожалуйста, не высовывайтесь из окон. В конце путешествия вам, будут предложены прохладительные напитки из ржавого крана.       Она всё ещё лежит тихо, веки по-прежнему подрагивают, пальцы слегка сгибаются и разгибаются. Интересно, доверяет ли она мне? Или просто не в состоянии протестовать? Будет слегка обидно, если она, вдруг, проснётся там, на заправке, и стукнет меня по лбу, со словами: «какое ты право имела меня трогать, я там отдыхала, я так делаю каждый четверг». Ну нет, я опять думаю о какой-то непонятной ерунде, я не могу о ней не думать, так уж устроен характер.       Я приподняла переднюю часть своей изощрённой транспортной конструкции, ухватилась за две торчащие жерди, словно за рукоятки тележки, и потянула к тропинке, ведущей прочь от дома. Сначала я обрадовалась, тащить было довольно легко, однако, через пару десятков шагов, во мне будто что-то закончилось: глаза начал заливать пот, плечи заболели, руки сжимали оглобли всё слабее и слабее. В голове зашумело, а перед глазами поплыли тёмные пятна.       — Не-не, только не надо раскисать прямо сейчас… — шепчу я сама себе, стараясь не тормозить и не сбивать шаг, хоть и очень хочется на минутку всё бросить чтобы отдышаться и размять руки. Если я остановлюсь, то уже никуда ничего и никого не утащу. Даже себя саму.       В какой-то момент, чтобы отвлечься, я начала разговаривать с девушкой на волокуше. Спрашивать, удобно ли ей, не трясёт ли. Рассказывать, как здесь оказалась, как налетел неожиданно сильный тайфун и всё уничтожил, как жилось на метеостанции раньше, про вредных муравьёв в потолке. Потом перешла на песенки вслух, потом в уме, потом просто на осознанное размеренное дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох. Пробовала согласовать дыхание с шагом, но не вышло, дышу я гораздо чаще чем двигаю ногами.       Палки волокуши с неприятным звуком скребут по дорожной пыли, заправка уже рядом, глаза заливает пот, растрепавшиеся волосы липнут к лицу, но я вижу её крышу над травяными зарослями, вижу старое обзорное зеркало на дороге за ней, она никуда не делась, остался последний рывок.       Я не позволила себе даже разжать пальцы, не то, чтобы лечь и отдохнуть. Пока все дела не закончены этого делать нельзя. Тело уже трещало, как старый электрический вентилятор: голова шла кругом, всё болело, особенно плечи и руки, будто я весь полуостров за собой тянула. Но я упрямо втащила девушку в здание заправки, вышла обратно на улицу, стараясь не шататься из стороны в сторону, и снова подняла свою импровизированную волокушу.       В зарослях у дороги я нарвала сноп соломы, столько, сколько смогла обвязать бельевой верёвкой, притащила всё внутрь, в угол, подальше от двери и окон. Там было прохладнее, не было паутины, и не так пыльно. Траву я распределила на полу, сделав из неё что-то вроде первобытного спального места, я начинаю всё лучше осваивать эти доисторические штуки. Голова у моей невольной спутницы всё ещё болталась как у старой шарнирной куклы, я скомкала пучок мягкой травы, перевязала тонкой проволокой от волокуши, и подложила ей под затылок, теперь она лежала почти удобно, я и сама бы тут прикорнула на часок. Или на сутки.       Потом я пошла в туалет, снова повернула задвижку на трубе, и из крана пошла вода. Всё так же неровно, всё такая же рыжеватая и тёплая, но по-прежнему дающая ощущение настоящей удобной цивилизации. Я смочила одну из своих старых тряпок, что почище, выжала её чуть-чуть, чтобы не стекало, и вернулась к девушке.       Аккуратно обтерла ей лоб, скулы, шею. На щеках и в ушах был пыльный налёт, а в уголке рта что-то вроде крупинок соли, может, высохшая слюна… Руки у неё были грязные, особенно ладони. Я чистила пальцы по одному, чуть дольше задержавшись на запястье, потому что на нём было много старой запекшейся крови, но никакого пореза под ней я не нашла, будто он сам затянулся без какого-либо следа. Словно у неё внутри встроен целый круглосуточный пункт первой помощи. Я с грустью прикоснулась к ране на собственном животе, она до сих пор понемножку кровила из-под выцветших повязок, и никак не хотела зарастать…       Когда всё стало более-менее чисто, я пошла снова к раковине, набрала в ладошку воды и вернулась. Осторожно приподняла своей подопечной голову и поднесла воду ко рту. Как и ожидалось, она не стала ничего пить сама, вместо этого я влила воду прямо ей в рот. Подождала немного, но вода по подбородку стекла обратно, и мне пришлось её снова уложить. Так я делала несколько раз, надеясь, что хоть часть попадёт внутрь, но ничего не получилось.       Тогда я просто села рядом и начала пристально смотреть, стараясь вспомнить хоть что-нибудь на подобный случай. Я не знала, как лечить таких роботов, можно ли её вообще вылечить. Не знала, нужно ли ей помогать, или я только мешаю. Но я сделала всё, что смогла придумать: уложила её в тени и безопасности, избавила от грязи, дала воду. Ну, попыталась дать. Я даже сделала ей подушку! Может, этого и не хватит, может, всё это бесполезно, может, есть что-то что сразу поставит её на ноги, какое-то хитрое слово, или где-то на ней есть какая-то точка, которую надо нажать… Но у меня не было об этом знаний.       Только когда тревога чуть отступила, а в голове всё стало почти тихо и неподвижно, я позволила себе лечь. Просто завалилась на спину, прямо на бетон, там, у стены, где было сухо и прохладно. Я даже не помню, как именно заснула, и какого цвета здесь потолок. Кажется, синий.       

***

      Я проснулась медленно, ещё не открывая глаз ощутив, что отдых закончен, и он, в общем-то оказался бесполезен. Я лежала на спине, как и легла до этого, раскинув руки в стороны. Подо мной был ровный бетон, холодный и оттого приятный, но хорошие новости на этом закончились.       Сначала я просто прислушивалась к себе: внутри всё гудело, будто во мне остался включённым какой-то старый прибор, работающий вхолостую. Мышцы дрожали даже в покое, лёгкие щёлкали на вдохе и выдохе, усталость не ушла, только равномерно растеклась по всем закоулкам организма. От сна остались обрывки образов и странное тепло в груди. Видимо, это было что-то хорошее. Я почти никогда не помнила свои сны.       Я разлепила глаза и сразу почувствовала, что изображение повело куда-то набок, как при головокружении. Понадобилось несколько минут для того, чтобы всё пришло в относительную норму. Потолок заправки был на месте, конечно, он никуда не делся. Всё было ровно так, как я оставила: серая стена, щели в фанере на окнах, немного света снаружи.       Повернула голову. Она, моя находка, моя гостья, моя тревога, всё так же лежала на убогом ложе из травы и старья. Рот чуть приоткрыт, пальцы подрагивают, зелёные волосы растрепались. Она не пошевелилась с тех пор, не начала дышать. Не ожила.       Я протянула руку, прикоснулась к её пальцам. Осторожно, будто боялась, что они окажутся холодными и окоченевшими. Пальцы были тёплыми. Не горячими, но и не мёртвыми, просто… Слегка живыми. Как будто у неё внутри всё ещё тлел какой-то тусклый, еле заметный огонёк, только всё никак не мог разгореться обратно.       Поднимаясь, я поморщилась, осторожно привела себя в вертикальное состояние, мучительно размышляя над тем, что мне предстоит сделать сегодня, и только тогда вспомнила: Сапог.       — Ах ты ж… — сказала я в голос. Беззлобно, но с мучительной обидой на саму себя, — Вот дурочка. Милый, полезный сапог, и палка, конечно. Вы мне так помогли, а я забыла о вас сразу же, как встретила кого-то другого.       Я оставила и палку, и свой верный сапог у того дома, на лужайке, а значит предстоящие дела уже не требуют обдумывания, мне нужно за ними вернуться, я не могу бросить своих первых и верных друзей, пусть даже это и старый хлам.       В туалете тоже было всё по-прежнему, я тщательно умылась, закрыла водяную задвижку на всякий случай, и вернулась к зеленоволосой девушке. Она всё ещё спала, если это можно было назвать сном. Ни звука, ни вздоха, лежала в полутьме, будто восковая статуя из музея. Смотрелось довольно жутко, сейчас я вполне понимала почему так испугалась, когда увидела её впервые под завалом. Мне хотелось сказать ей что-нибудь, мол, я здесь, всё в порядке, не бойся, но всё показалось каким-то не важным и лишним. Даже кланяться ей я не стала, мне вдруг пришло в голову что поклон означает прощание, а я не хотела прощаться.       Я вышла наружу. Небо заволокло серыми плотными облаками, безжалостными для солнца и заспанных бродячих роботов-дикарей. Ни возможности определить стороны света, ни намёка на время суток. Мог быть и полдень, и вечер, всё одинаково мрачно. Несмотря на пасмурную погоду, воздух был влажный, липкий, а застарелый запах бензина на заправке слегка усилился.       Дорога обратно к дому из-за усталости заняла непростительно много времени. Я, с некоторым удивлением, видела на ней собственные следы, никак не в силах привыкнуть к тому, что ходила по ней так часто, словно уже совсем обосновалась здесь. Это было новым и странным чувством, я пока не решила, как к нему относиться.       На тропинку я ступила уже слегка покачиваясь, как театральная кукла на ниточках. Дом никуда не делся, как и палка с сапогом, они ждали меня на том же месте, где я их и оставила. Я присела рядом, извлекла из сапога мою провизию, мельничку, вытряхнула какие-то песчинки и травинку. Немного посидела рядом, как будто восстанавливала с ним эмоциональный контакт, а, может быть, просто пыталась найти слова для извинений. С алюминиевой палкой всё было проще: она не высказывала претензий, просто лежала и терпеливо ждала, её характер был не таким крутым.       Дом поскрипывал рядом, видимо, прощаясь с новыми друзьями. Был штиль, море внизу почти не шумело, но он всё равно обречён, склон под ним скоро обрушится даже без воздействия на него прибоя. Пройдут ещё один-два дождика, и влага просочится в склон, разрушит последние очаги сопротивления твёрдой земли в нём.       Дни этого дома сочтены, а вот вещи внутри, возможно, ещё послужат. У меня, во время тайфуна, не было возможности ничего спасти, но сейчас я вполне смогу сохранить хоть что-то для этой девушки. Пожалуй, ради этого стоит ещё немного поработать, не обращая внимание на то, что творится внутри меня. Наверняка она бы сделала то же самое.       Я подошла ближе к крыльцу и заглянула внутрь. Всё было по-прежнему перекошено, только, вроде как, стало ещё страшнее. Потолок будто опустился на несколько сантиметров, чехол мопеда куда-то унесло, а гладкие металлические накладки корпуса на сквозняке покрылись мелкой пылью. Я влезла внутрь и начала вытаскивать во двор даже не то, что казалось полезным, а вообще всё что могла поднять и протолкнуть в дверной проём. Всё-таки, вещей в доме осталось не так уж и много чтобы выбирать.       Первым, конечно же, оказался мопед. Жёлтый и пузатый, старомодного дизайна, с лысыми от длительного использования покрышками. Он лежал у двери, словно караулил вход от посторонних. Я с натугой подняла его на колёса, протолкнула ко входу, и не придумала ничего лучше, чем просто выпихнуть наружу. Мопед с лязгом свалился с вздыбленного крыльца на землю, наверняка поцарапался, а может что-то внутри него даже сломалось, но у меня сейчас не было других вариантов по его спасению.       Потом были выдвижные ящики из комода и платяного шкафа, наполненные разной одеждой. Один, второй, третий, сколько же их тут… Какая-то ткань осталась нетронутой, даже пахла стиральным порошком, что-то слегка залило морской водой, что-то засыпало грязью, но ничего необратимого. Я методично вытаскивала всё это из дома, складывала во дворе в рядок, как будто это мой прилавок на ярмарке. Нашла немного уцелевшей посуды, кофейник, миленький радиоприёмник без батареек, веник… Сняла со стен картинки с разными нарисованными рыбками, видимо, хозяева этого дома любили рисовать рыбок. Почему-то мне даже в голову не приходило что хозяйкой могла быть та А7.       В стенном шкафу лежали свёрнутые футоны, я попыталась достать один, но не смогла, они оказались насквозь пропитаны водой и слишком тяжелы. Очень жаль, когда-то они были мягкие и пушистые, настоящий футон бы пригодился для моей подопечной на заправке, вместо соломенной постели.       Иногда сверху осыпалась пыль, иногда что-то падало совсем рядом, скатывалось по склону, и я замирала. Дом говорил, как и тогда, когда мой собственный начал рушиться. Я уже знала этот язык. Он шептал: «Ещё чуть-чуть продержусь. Но торопись.»       Я торопилась.       На улице понемногу становилось всё темнее, солнца по-прежнему не было видно, хотя приближение вечера ощущалось и без него. Я выглянула в окно — кучка спасённых вещей выросла, но не особо сильно. Многое в доме было слишком тяжёлым, слишком застрявшим или слишком испорченным. Самым разочаровывающим было то что я толком не нашла ничего что можно было бы назвать памятными вещами: ни дневников, ни уцелевших книг, ни записок или альбомов с фотографиями. Наверняка всё это где-то хранилось, но либо тайфун оказался внимательнее меня, либо я сама от усталости что-то пропустила. Конечно, я не заглядывала на чердак, потому что лестница туда была сломана, к тому же с чердачными люками меня связывают не совсем приятные воспоминания.       Я тщательно укрыла всё, что смогла вынести, в дело пошли простыни, занавески, небольшой ковёр с пола. Сверху прижала обломками досок, камнями, кусками кирпича. Надеюсь, в ближайшие недели не будет никаких штормов, которые смогут унести все эти пожитки. А ещё больше надеюсь, что эта девушка очнётся куда раньше, и сама разберётся с вещами своими, и своих хозяев.       Уже собираясь уходить, уже мысленно шагая назад к своему убежищу на заправке, я ещё раз оглядела дом, и взгляд зацепился за что-то в углу комнаты. Среди завала из обломков мебели и испорченных тряпок виднелся прямоугольный край. Я аккуратно подошла, нагнулась. Надо же, ящик… Выглядит как деревянный футляр для набора красок или чего-то подобного, без замка, но надёжно и тщательно обмотанный красивой плетёной верёвочкой. Я вытащила его с трудом, он оказался не очень тяжёлым, но, всё же, внутри что-то было, и это был явно не набор посуды для пикника.       Я взвесила ящик на руках, он был поцарапан, но не повреждён, внутрь вода тоже не попала. И, я не знала почему, мне казалось, что именно он лежал рядом с ней, когда всё рухнуло. Этот ящик не случайный домашний хлам, который стало жалко выбросить, он был важен. Она его прятала, сохраняла, держала рядом, может быть, до самого конца.       Крепко прижав ящик к груди, я, в последний раз, спрыгнула с крыльца, подняла палку с сапогом, и низко поклонилась умирающему дому. Дом не ответил ни единым скрипом или шорохом осыпающегося склона, скорее всего, мыслями он уже был там, в море, и ему не хотелось снова лишний раз думать о прежней жизни.       Из всех найденных вещей я взяла на заправку только ящик, кофейник и кружку с отбитой ручкой.       

***

      На заправку я вернулась ближе к вечеру, если это можно было назвать вечером. Из-за тяжёлых облаков всё вокруг выглядело серым и унылым, в такие дни лучше всего сидеть дома, занимаясь чем-нибудь полезным и отнимающим много времени, а не шастать босиком по полузаброшенным дорогам.       Заправка встретила меня тишиной, внутри ничего не изменилось. Девушка по-прежнему лежала неподвижно: та же поза, те же волосы, растрёпанные на соломенной подстилке, и всё та же неподвижная грудь, не поднимающаяся от дыхания. Я задержала на ней взгляд, как будто надеялась заметить, что она открыла глаза, двинула ногой, или хотя бы слегка повернула голову. Но нет.       В помещении оказалось совсем сумрачно, было бы неплохо сообразить какой-нибудь источник освещения, но фонаря у меня не было, а разводить открытый огонь на заправке запрещено правилами безопасности. Даже если заправка давно закрыта, а бензин испортился, всё равно правила нужно соблюдать.       Я наполнила кофейник водой из крана и поставила рядом с её изголовьем, вместе с кружкой. Решила, что так будет удобнее, ведь если… Ведь когда она проснётся, и захочет попить, всё уже будет под рукой. А если я в это время буду рядом, ей не нужно будет много объяснять, по этим вещам она сразу поймёт, что я не враг. Потом мы будем долго болтать обо всём что произошло с ней и со мной, она расскажет какого это — жить в настоящем доме с настоящим хозяином, а потом она наверняка подарит мне одно из платьев, может быть даже то, голубое.       Закрыв глаза, я улыбнулась под нос, приговаривая самой себе: «Ага, размечталась, платья чересчур красивые чтобы их дарить просто так, да и куда ты будешь подобные вещи надевать? Танцевать вальсы под луной с дырявым резиновым сапогом в обнимку?»        А потом я вышла наружу. Спать ещё не хотелось, а на улице было уже не жарко, оставалось достаточно света чтобы праздно пялиться по сторонам. Серый, унылый, но, всё же, день. К тому же, до жути хотелось посмотреть, что лежит в ящике. Конечно, я не собиралась ничего оттуда присваивать себе, но никто меня не осудит если я просто загляну.       Я присела у стены и поставила ящик на колени. Верёвочки, которыми он был перевязан, оказались даже чересчур крепкими, они немного врезались в деревянные грани, оставив в них небольшие канавки. Я потянула за узелок, он поддался легко, будто знал, что пришло время. Крышка открылась под лёгкий хруст песчинок в латунных петлях.       Внутри было странное. Непонятное. Почти игрушечное.       Сначала я увидела флюгер. У меня на станции было полно флюгеров и анемометров, но то были лаконичные утилитарные модели, служившие чётким научным целям, а этот был самодельный, из деревянной дощечки, в виде глупой рыбки. У рыбки был смешной пропеллер спереди, широкий треугольный хвост сзади, и нарисованная чешуя. Я взяла его в руки, он мне сразу понравился, наверное, в глубине души я всё же скучала по своей работе и многочисленному беспокойному хозяйству оборудования и приборов. Наверное, этот тоже должен был торчать на длинной палке и показывать, куда дует ветер, весело крутя своим пропеллером.       Затем я вытащила небольшую вывеску: «Open». Такую, какие бывают в магазинах или кафе. Я перевернула её, на обратной стороне было «Closed», конечно. Логично. Я покрутила табличку в руках, усмехнулась. Краску иногда подновляли, но она всё равно выгорела на солнце, значит табличка действительно использовалась, значит, где-то была дверь. Наверное, хозяин этой зеленоволосой держал магазин в ближайшей округе…       Я почти не удивилась, когда следом увидела табличку «café Alpha». Овальную, тоже слегка выцветшую, с надписью, аккуратно сделанной красивыми буквами. Правда, снова не по-японски. Я не знала, как именно прочитала эти слова, просто знала, что здесь написано. Странное название для кафе, но мне ли об этом судить.       Переложив всё это на землю рядом с собой, вытащила из ящика завёрнутый в полиэтилен журнал с кучей разноцветных закладок, его я даже не стала открывать, тоже отложила в сторону, оставлю на потом.       Фотоаппарат. Не плёночный и не цифровой, из тех, что появились уже под самый конец, и предназначались только для роботов. В описи оборудования станции значился такой же, но где он лежит я так и не выяснила, хотя за десятилетия узнала местонахождение каждого гвоздя в радиусе ста метров. Не хотелось думать, что его кто-то украл… Я приоткрыла шторку объектива, из-под которой взглянул настоящий глаз, такой же как у меня, только другого цвета. Стало слегка не по себе, поэтому я отложила прибор в угол ящика, представив, как она, та, что лежит внутри заправки, держит шнурок интерфейса во рту, нажимает кнопку. Кнопка была потёртой, краска на пластике совсем слезла, наверное, она любила снимать. Или просто хотела запомнить моменты из жизни… Или делала это для кого-то близкого.       Последним я вытащила пистолет.       Он заинтересовал меня меньше всего, у меня когда-то был почти такой же, у каждой девушки-робота когда-то имелся подобный. Не знаю от кого планировалось обороняться электропулями, в любом случае старик как-то раз предложил расстрелять весь их запас в ржавую железную бочку на отшибе, что мы с удовольствием и проделали, наслаждаясь снопами красивых искр. Но мой пистолет был промаслен и пах как-то неуютно, его не хотелось лишний раз держать в руках. Этот же наоборот: воронение на гранях выглядело потёртым, словно его мусолили в ладонях целыми вечерами, рассматривая, поглаживая, откладывая в сторонку на стол, и тут же придвигая обратно. Видимо, этот пистолет служил той же цели что и давно не двигавшийся желтый мопед из дома: это была памятная вещь, практическая ценность которой давно уступила место чему-то другому.       Я аккуратно сложила всё обратно в ящик и закрыла его, оставив себе только журнал с закладками. Завязывать обратно не стала, просто потому что не умела делать такие красивые и простые узелки, чтобы потом можно было открыть коробку не разрезая верёвочку. Вокруг становилось всё сумрачнее. Я посмотрела в сторону дороги, потом в открытую дверь, за которой была уже непроглядная темнота.       — Твоё, да? — тихо спросила я, глядя в проём. — Не потеряй больше.       Пробравшись в темноте почти наощупь, я оставила памятный ящик у изголовья соломенной постели, с другой стороны кофейника, сверху положила журнал чтобы заглянуть в него завтра, а сама вышла наружу, тихо прикрыв за собой дверь. Внутри было слишком тесно. Тесно не телу, а голове, будто бы самим мыслям. После всего, что я нашла в ящике, мне стало странно вот так находиться рядом с ней.       Не хотелось чувствовать себя лишней, но именно так я себя и чувствовала.       Заправочная колонка стояла там же, посреди ровной площадки перед заправкой, обмотанная пыльным, потрёпанным брезентом. Я опустилась рядом, привалилась спиной к её боку, и брезент мягко, почти дружелюбно принял мой вес. Сапог я прижала к себе, как старую и любимую мягкую игрушку. Он пах перегретой резиной, пылью и, кажется, чуть-чуть болотом. Алюминиевую палку я поставила сбоку, прислонила вертикально, как свёрнутое в походе знамя.       Сумерки сгущались, я просто смотрела прямо перед собой, в никуда, стараясь не думать о том, что я почувствовала. Не думать о зависти, это было гадкое ощущение, мне не хотелось завидовать ей — той, кто даже не в сознании, кто, может, никогда уже не очнётся. Но я всё равно завидовала.       Её дом, пусть и ныне разрушенный, стоял в красивом месте у моря, в стороне от дорог, но не совсем в глуши. Её вещи были рядом, возможно кто-то близкий заботливо собрал их и сказал: «Вот, смотри, это твоё». А у меня… Всё, что у меня было, я сама нашла на обочине жизни.       Справа, где-то над тёмными зарослями мисканта, промелькнула знакомая уже белая тень. Она снова была похожа на пучок белоснежных простыней, которые ветер унёс с сушилки, и настолько быстро скрылась из моего поля зрения что я даже не успела сфокусировать на ней взгляд. Можно было бы испугаться, ведь я точно что-то видела, но вместо этого я только обняла крепче сапог, а потом слегка вжалась в брезент за спиной. На нём было тепло, и это слегка успокаивало, хоть я и предпочитала прохладу.       Кругом совсем уже стало темно, где-то там, далеко, зажглись фонарные деревья, где-то тихонько жужжат автоматы с газировкой, а здесь, на отшибе страны, на маленьком полуострове, темно и тихо. Сидя неподвижно, я надеялась, что сон придёт быстро, ведь я снова устала за день так как не уставала ни разу в своей прошлой жизни, но он не пришёл. Я сидела, вглядывалась в темноту и молчала. Даже с собой не разговаривала, и не слушала что там ворчит сапог. Просто была, старалась не двигаться лишний раз, старательно пытаясь не начинать процедуру мысленного убеждения самой себя в том, что в моей жизни достаточно всего чтобы чувствовать себя полноценной.       В следующее мгновение одна простая мысль, одно воспоминание ударило в голову, за секунду прочистив её от всего остального.       — Дура, — выдохнула я в темноту.       Действительно идиотка. Был же второй мопед. Не тот жёлтый, что стоял внутри как предмет мебели, а другой, по следу которого я шла. След был свежий! След кого-то, кто побывал там недавно. Кто, возможно, и нашёл её раньше меня. Кто, может быть, даже пытался помочь.       Я обхватила голову и начала раскачиваться взад-вперёд, потом, не думая, зажала пряди волос кулаками и несколько раз дёрнула, наверное, сильнее чем следовало, потому что было больно, но, вместе с этим, стало немного легче думать.       Меня, вдруг, осенило второй раз за ночь. Фотокамера, а у неё интерфейсный кабель, который нужно совать в рот чтобы пользоваться прибором. Роботы ведь тоже могут связываться напрямую таким образом, чтобы передавать информацию, сообщения… А я… Я ведь тоже робот. Всегда была роботом, если не считать периодов сомнений, переосмыслений, а также одного инцидента с лапшой. Я могу попробовать подключиться напрямую, хоть это и неприлично делать без разрешения, но ситуация меня оправдывала.       — Гениально, светоч разума, — прошептала я себе, не в силах решить, то ли смеяться от того, что вообще сумела догадаться что делать дальше, то ли расстраиваться от того, что не сумела этого сделать сразу. — Просто замечательно.       Впрочем, такое бывает, не стоит расстраиваться. Например, когда ключи в руке, а ты их ищешь по всем комнатам. Или старик, когда злился что опять потерял очки, а они уже у него на лбу… Он был куда умнее меня, и всё равно забывал.       Вместе с этими мыслями ко мне, неожиданно, пришел сон, как будто мозги переключились в другой режим работы, который подразумевает саму возможность сна. Я почувствовала, что готова упасть без чувств прямо здесь, на грязном брезенте у колонки. Успела лишь неловко опуститься на бок и привычно подложить под голову верный сапог.       На следующее утро я не проснулась.       

***

      Лежала я на боку, щекой на резине сапога. Веки были будто залиты клеем, пришлось сначала приподнять брови, потом пошевелить лицом, и только потом я смогла кое-как открыть глаза. Рука, которую я увидела, казалась чужой, настолько она была сухая и пыльная. Я пошевелила пальцами, они, вроде как, двигались и не бунтовали, как тогда, во время тайфуна. Уже хорошо.       Всё вокруг явно изменилось. Не сильно, но достаточно, чтобы сразу заметить. Воздух был свежим, прохладным, пахло мокрыми растениями и морем. Пыль вокруг была тёмная, прибитая крупными дождевыми каплями. Сначала я решила, что дождь прошел этой ночью, а я слишком крепко уснула чтобы его заметить, но взгляд упал на ветки, которыми я закидывала волокушу поперёк, чтобы удобнее привезти сюда ту девушку. Я ведь оставила их у дверей заправки, не стала мусорить ими внутри, и тогда они были зелёные, с глянцевыми листьями. Сейчас листья на ветках стали жёлтыми и ломкими, местами уже осыпались.       Это значило только одно: дождь прошёл не этой ночью, точнее, не только этой. Он прошёл давно, а я лежала здесь… Тоже давно. Не меньше трёх-четырёх дней, а то и неделю.       Я резко села, слишком резко, и сразу пожалела об этом. В груди щёлкнуло, голова закружилась, и я машинально схватилась за палку, которая всё ещё стояла рядом. Спутанные волосы, полные нанесённого ветром мелкого мусора, отлипли от земли со слабым хрустом, как старая половая тряпка, забытая на швабре. Я скосила глаза: подо мной на земле и брезенте осталась сухая светлая проплешина. Глубокая царапина на бедре оказалась покрыта засохшей коркой, которую я не стала трогать, а рана на животе, под самодельной повязкой, выглядела по-прежнему страшно. Она всё это время помаленьку кровила, пропитав повязки насквозь и оставив на брезенте небольшое тёмное пятно. Нет, не затянулась ни на миллиметр, и я отчётливо осознала, что сама она, без квалифицированной помощи извне, уже никогда не исчезнет, также как не пропадёт и травма в лёгких, по-прежнему мешающая нормально дышать.       Слегка горько было осознавать, что моё тело хорошо переносило суровые испытания и лишения, которые бы быстро доконали любого человека, но коли уж оно получало серьёзную механическую травму, вылечить само себя оно уже не могло, если это не было переломом. Также как сломавшийся тостер не мог починиться, просто постояв пару дней в шкафу. А вот человек уже мог, и эта А7, которую я нашла, тоже могла, что меня здорово озадачило. Кстати, о ней…       К зданию заправки я пошла не сразу. Сначала, пошатываясь на негнущихся ногах, я сходила к дороге, внимательно вглядываясь в пыль, чтобы не пропустить любые, даже скрытые дождями следы, но чужих следов не было. Только две длинные борозды, оставленные волокушей, когда я привезла сюда ту девушку, а потом ходила в заросли за соломой для её постели.       Остановившись, и запустив пальцы в волосы, чтобы избавиться от мусора, я с удивлением нащупала там птичье перо и несколько клочков пуха. В другое время я бы порадовалась красивому перу, я любила птиц, а ещё больше любила перья, на станции в одном из журналов для записи барометрических тенденций, я тайком хранила небольшую коллекцию. Но сейчас мысли были заняты другим.       Заправка встретила всё той же слегка гулкой тишиной и всё тем же пещерным интерьером. Девушка лежала там, где я её оставила, снова ничего не изменилось. Даже уровень воды в кофейнике остался тем же, и я жадно осушила его, только сейчас осознав, как же дико хотелось пить.       Дневной свет пробивался в комнату туалета только через узкое окошко под самым потолком, но его всё равно было достаточно чтобы сносно ориентироваться. Умывшись, расчесав волосы гребешком и снова наполнив кофейник, я вернулась обратно, по пути взглянув на тёмное отражение в большом оконном стекле, заколоченном с внешней стороны фанерой. Глаза красные, щёки впалые, губы потрескавшиеся, а волосы и одежда такие, будто я два месяца дралась с кустами и в итоге проиграла.       — Ну привет, бывшая красотка, — слегка улыбнулась я, — здоровый сон — это явно не про нынешнюю тебя.       Я села на корточки рядом с девушкой, поставив кофейник с водой на место. В очередной раз дотронулась до её пальцев, которые всё ещё слегка двигались, непрерывно и бесцельно. Она всё ещё не дышала, всё еще была тёплой, всё еще не умирала, но и не жила.       За те дни, пока я валялась на боку у заправочной колонки и потихоньку превращалась в мумию, найденный в памятном ящике журнал успел покрыться тонкой пыльной плёнкой. Я сдула её, конечно же чихнула после этого, тут же съежившись и постояв пару минут неподвижно, чтобы переждать целую бурю гадких ощущений в груди. Потом оглянулась в поисках места посветлее. Снаружи окна были заколочены толстенной фанерой и досками, словно хозяин подготовил заправку к жесточайшему шторму, или к тому чтобы пережить сотню лет бесхозности. В некоторых местах на окнах остались щели, и в эти щели пробивался тусклый, мягкий свет. Я нашла самый яркий его лучик, присела под ним прямо на бетон, скрестила ноги и открыла журнал.       Это оказался старый дорожный атлас в мягком переплёте. Очень старый. Страницы кое-где пожелтели и покоробились от влаги, обложка на сгибах потрескалась, на первых листах остались какие-то каракули, как будто детский рисунок со странным изображением голой зубастой женщины. Разглядывая первые развороты с картами, я усмехнулась: береговые линии были изображены такими наивными, такими ложными. С сушей, которой давно уже нет, и мостами, ведущими в пустоту.       Я пролистала несколько страниц с нарастающим равнодушием, но затем атласу всё же удалось привлечь моё внимание: на некоторых листах начали появляться аккуратные пометки. Цветными карандашами и маркерами, пунктирными линиями, с подписями и обозначениями. Вдоль побережья южнее Йокогамы кто-то отметил новые очертания берегов, где уже затоплено, где размыто и грозит обрушиться. Где мостов больше нет, где поселения совершенно опустели. Кое-где были кружочки с вопросительными знаками, в основном перечеркнутые. Но большую часть обозначений составляли разного рода галочки, как будто человек побывал там лично и подтвердил увиденное. Скорее всего, так оно и было.       Медленно перелистывая страницы и стараясь не выронить закладки, я наткнулась на карту той области, где когда-то была моя метеостанция. Дорога шла вдоль побережья, я шагала по ней своими босыми ногами совсем недавно. Я провела пальцем дальше, там были пометки, всё менее уверенные: «высокая трава, дорога разрушена», «брода нет», «склон, объезд», «обрыв, разворот».       Когда взгляд нашёл тот мыс, где была моя метеостанция, сердце пропустило удар. На том месте не было ничего, просто пустой участок побережья, даже сама устаревшая карта, помнившая времена, когда человечество было в расцвете, ничего там не отмечала. Стало ясно — кто бы ни уточнял эти карты недавно, он не дошёл или не доехал до моего дома. Он не добрался даже до мёртвой старушки, иначе точно бы её похоронил. Ни маленькой пометки, ни знака вопроса, ни вездесущей уверенной галочки.       Медленно выдохнув, я покачала головой. Неизвестно почему он не добрался туда. Может погода опасно переменилась, может не увидел поворот в потёмках, может решил, что там ничего нет, и не стоит тратить бензин или заряд аккумулятора. Какая разница? Он прошёл мимо. Всего тысяча шестьсот метров от последней отметки, и он бы увидел старушку на дороге. Ещё пару километров, и он бы мог заметить указатель с поворотом на просёлок к мысу, или даже сам просёлок, он не настолько сильно зарос чтобы совсем потеряться. Увидел бы станцию, встретился бы со мной…       Но он меня не нашёл. Линия шоссе, ведущая мимо моей станции, в конце была размашисто перечёркнута, кто-то написал поверх: «пусто».       Я положила журнал на пол перед собой и уставилась в светлую щель между фанерой и оконной рамой. Подсознательно я ожидала прихода какого-нибудь горького разочарования, но, вместо этого, мне стало немного смешно.       — Ну и ладно, — прохрипела я вслух. — Меньше людей, значит меньше бардака. А то пришли бы на станцию, и давай там гулять, приборы трогать, порядок портить. Пришлось бы им чай готовить, а то и это, как его… Угощение…       Следующие страницы были уныло пустыми, ни пометок, ни закладок, только пёстрая реклама ресторанчиков у обочины, гостиниц с разными изобретательными вывесками, стоянок с видом на море и семейных кемпингов с обещанием лучшего рассвета в жизни. Всё это казалось не просто далёким, а будто из другого мира. Все эти места давно перестали существовать. Некоторые разрушило море, другие прибрало к рукам время, а от третьих после десятков тайфунов и цунами остались только бетонные фундаменты.       Я с усилием перелистнула целый пласт страниц, слипшихся от влаги в сплошной бумажный слой, и добралась до следующей закладки. Эта была самой толстой: картонная полоска с нарисованной фломастером рыбкой, затёртая почти до серости, много раз загнутая и починенная канцелярским скотчем. Когда я открыла страницу, в нос ударил слабый, но отчётливый запах машинного масла, все края страницы были покрыты отпечатками испачканных в нём пальцев. Видимо, мотор в дороге дал сбой, и таинственному картографу пришлось туго.       Страница была вся исписана от руки. Какие-то спешные заметки, зачёркнутые слова, цифры, даты, пометки синим и чёрным карандашами. Местами стрелки, треугольники, странные символы, похожие на то ли маршруты, то ли системы обозначений. Почерк был неразборчивый, комковатый, как будто раздраженный, я с трудом могла понять хоть что-то. Казалось, человек писал на коленке, под дождём, в совсем плохих условиях.       Но, словно результат всех этих лишений и разочарований, в верхней части страницы красовалась обведённая много раз точка. Рядом подпись: «последняя дорога на Йокогаму».       Я провела по ней пальцем. Слова были написаны гораздо аккуратнее остальных, словно человек очень хотел, чтобы это место не затерялось среди остального графического бардака. Мой взгляд забегал по остальным отметкам на этой странице, карта охватывала большую область к северо-востоку от заправки. Почти весь этот участок был исполосован значками: маршруты, маршруты, маршруты, всё исследовано. Все дороги и просёлки были либо перечёркнуты, либо подписаны как «затоплено», «обрыв», «заросло».       Все кроме одной. Почти незаметная просёлочная дорога вилась вдоль склонов невысоких гор, будто стесняясь своего существования на фоне благоустроенных собратьев. Наверное, в старые времена ей почти не пользовались, потому что внизу, на побережье, было полно асфальтированных шоссе, но она всё равно позволяла попасть на склоны гор тем, кому было нужно. Кто собирал там какие-нибудь растения или грибы, может быть, каштаны, может быть, посещал какие-нибудь святыни. А теперь сама эта дорога стала святыней, последней из последних.       Закрыв журнал, я прижала его к груди. Снова мысленно представила эту дорогу на карте, удостоверившись что хорошо её запомнила.       — Значит, нас здесь трое, — прошептала я. — Эта девушка, я сама, и тот, кто сейчас катается по округе. Трое это уже банда, хе-хе…       Я взглянула на потолок, потом снова на журнал.       «Последняя дорога на Йокогаму», да?       Очень пафосно, почти как название остросюжетного фильма. Если вдуматься, сухопутная дорога действительно может быть последней, но, даже если она исчезнет, попасть на северные острова всегда можно будет по морю, наверняка где-нибудь отыщется лодка. Хотя, в пути я ни разу не видела ни плывущих в море катеров, ни даже больших судов на горизонте. Видимо, здешние места совсем уже никого не интересуют.       Я положила журнал обратно в ящик, из которого, в свою очередь, извлекла всё ту же плетёную верёвочку, которой снова обмотала крышку, чтобы хозяева сразу поняли, что верёвочка на месте и не беспокоились. Может быть, эта верёвочка тоже была ценной памятной вещью.       Выпрямившись, я рассеянно огляделась, медленно прошлась по помещению туда-сюда, поправила солому на постели, выглянула наружу, вернулась обратно, сполоснула лицо в раковине… В голове роились какие-то обрывки дел, которые можно было бы сделать, но все они были, очевидно, надуманными и бессмысленными. Как назло, даже голода толком не чувствовалось. На самом деле я просто тянула время.       То, что нужно было сделать, находилось прямо здесь, на соломенной постели, и я этого не хотела. Это было слишком смущающе и слишком в новинку для меня, хотя последние недели для меня всё было в новинку, но это… Это уже совсем другой уровень.       Откладывать больше не имело смысла.       Процедура связи двух роботов была спорная, для кого-то даже интимная. Очень, очень неловкая. Не знаю, о чём думали наши создатели, возможно, просто хотели, чтобы мы запоминали эти моменты и не считали их какой-то рутиной. А может, кто-то был безнадёжным романтиком, любил старые фильмы или мангу с поцелуями. Кто ж теперь узнает…       Подумав немного, я всё же достала из сапога один из чистых лоскутов ткани, смочила его в воде и осторожно, не спеша, вытерла губы лежащей девушки. Не потому, что брезговала, а потому что её неподвижное лицо уже порядочно покрылось пылью, и я боялась, что связь будет барахлить.       — Прости, — выдохнула я едва слышно, сама не поняв, к кому именно обращаюсь, к ней или к себе. — Ну, поехали…       Я опустилась на колени, положила свои ладони на её ладони, и, закрыв глаза, осторожно коснулась своими губами её губ. Вопреки моим фантазиям, они оказались не то, что не мягкими, а даже слегка жёсткими. В голове промелькнула слегка нечестивая мысль о том, что я радуюсь тому, что её теперешнее странное состояние включает поддержание нормальной человеческой температуры тела. Целовать холодных коматозниц в мои жизненные планы уж точно не входило.       Контакт случился почти мгновенно. В голове что-то едва ощутимо сдвинулось, и в сознание хлынули образы, нечёткие, не как фотографии или изображения на экране, но, в то же время, неуловимо живые. Больше всего они походили на то, как работали мои собственные воспоминания, каким-то образом я знала, что что-то помню, и, попытавшись вспомнить, получала в мыслях нужный образ. Если же область её памяти была закрыта, я не могла вспомнить о чём там говорится, сколько бы ни пыталась.       Я никогда раньше не делала ничего подобного, но, к моему удивлению, всё оказалось просто. Будто я сидела дома в уютном кресле, и с удовольствием вспоминала детали недавнего путешествия. Какие-то всплывали в памяти сразу, какие-то не вспоминались совсем.       Открытых участков памяти оказалось катастрофически мало. Почти всё, что там было, являлось набором визуальных образов. Я представила их внимательнее — это были обыкновенные фотографии. Снимки, сделанные на ту самую фотокамеру из ящика, в разное время, из разных мест, с разными людьми и объектами. Я, конечно, не знала этих людей. И этих мест тоже не знала, кроме домика на обрыве, из которого я и вытащила владелицу этих воспоминаний. Его трудно было узнать, но я узнала, хотя разглядывать его подробно пока не стала.       На фото не оказалось ни одного слова, ни одной даты, ни намёка на персоналии. Ничего, что могло бы объяснить, кто она, откуда, и что с ней случилось. Я ждала, что за фотографиями появится хоть что-то ещё, какой-нибудь обрывок диалога, запах, записка. Но больше ничего не пришло, только фотографии.       Я отстранилась. В глазах ещё плавали всполохи картинок, как если бы я слишком долго смотрела на свет. Губы горели, я непроизвольно прижала к ним тыльную сторону ладони, стараясь не думать ни о чём этаком.       «Ну, вот и всё, процедура закончена, всем спасибо, и не вздумайте воображать себе ничего лишнего».       Встала, чувствуя, что колени дрожат. Щёки пылали, и я не могла понять, от чего сильнее, от смущения или от досады на то, что ничего дельного не прояснилось.       Я вышла наружу, слегка пошатываясь, и остановилась у заправочной колонки. Прохладный ветер ворошил грязные волосы, воздух показался освежающим, но легче не стало. Я просто стояла и пыталась успокоить дыхание, прогоняя из головы странное чувство, будто меня застали за чем-то слишком личным, и, в то же время, предательскую мысль о том, что процедура оказалась на удивление приятной.       Уставившись в землю, как будто там могло, внезапно, появиться решение всех моих проблем, я провела минут двадцать. Несмотря на то, что чувствовала я себя, вроде как, неплохо, мысли в голове разворачивались с какой-то раздражающей медлительностью. Конечно, причину этого приступа улиточности я знала, но задумываться об этом не хотелось, особенно, потому что и, кроме этого, было о чём подумать. Из двух ниточек, которые могли бы вывести меня из этого тупика, одна только что дружелюбно помахала ручкой и канула в небытие.       Осталась последняя.       Та самая горная дорога из журнала, куда, судя по всему, укатил неизвестный на своём мопеде, и непонятно почему не вернулся, ведь он точно видел, что произошло с этой зеленоволосой девушкой. А, может быть, он не вернулся, потому что у него было достаточно знаний об этой ситуации, и он, в отличие от меня, сразу понял, что ничего сделать уже никак нельзя…       Я ещё раз посмотрела на серый бетон здания заправки. Там, внутри, у стены, по-прежнему лежала робот, неподвижная и бездыханная, как напоминание о том, что все мои старания оказались тщетными. Я ещё раз перебрала в голове всё, что можно было сделать для неё. Список оказался удивительно коротким и уже полностью выполненным.       Пожалуй, кроме одного: теоретически, я могла бы перетащить сюда уцелевшие вещи из её дома, которые до сих пор были сложены аккуратной кучкой у въездной дорожки. На то что сам дом ещё держится надежд уже не было, но море ещё долго не доберётся до края забора и до вещей. Я бы сделала это, будь у меня всё время мира, и будь я в отличной форме, не в такой как сейчас, с галлюцинациями и в физическом состоянии мятой коробки из-под кофе, в которой хранят ненужные гвозди.       В принципе, просто оставить её здесь было бы не так уж и жестоко. Приложив пальцы к подбородку, я, зачем-то, огляделась, будто заново оценивая окружающую местность. Заправка стоит в центре полуострова, на скалистом основании, и волнам сюда не добраться. По крайней мере, в ближайшие лет сто, а, может быть, и вообще никогда.       Йокогама не шла у меня из головы. Это слишком большой город, чтобы быть полностью пустым, там точно найдутся люди, разбирающиеся во всех этих делах. Во всех делах в которых я сама ничего не понимала. У меня никогда не было иллюзий на этот счёт, я совсем недалёкая, и даже слегка туповатая, такой уж я получилась. Но в Йокогаме наверняка будет кто-то, кто умеет делать умное лицо и уверенно говорить: «я знаю, что делать», или «я знаю, к кому можно обратиться».       Я представила себе эту последнюю дорогу, неширокую, покрытую многолетней опавшей листвой, петляющую вдоль склонов, с которой открываются отличные виды на море и окрестности. Может, именно по ней сейчас и катит тот неизвестный, наслаждаясь жизнью и не подозревая, что я собираюсь идти следом.        — Ну что, — сказала я себе тихо, — раз мы всё равно умеем делать почти только глупости, пора начать новую.       

***

      Собираться в дорогу я начала с тем самым чувством, с каким обычно убирают дом перед тем, как уехать в отпуск. Всё равно ведь вернёшься и увидишь какой кругом бардак, но хочется оставить хотя бы видимость приличного жилья. На всякий случай, как будто сюда кто-то может заглянуть во время отсутствия хозяев. Какой-нибудь аварийный сантехник, или пожарные, или даже воры.       Я ещё раз тщательно протёрла открытые участки кожи зеленоволосой девушки-робота чистой мокрой тряпочкой. Она, как и всегда, никак не отреагировала, но я уже привыкла, ни на что не надеялась, но и не обижалась. Уложила ей руки поудобнее, так, чтобы для случайного прохожего выглядело, будто она вздремнула после обеда, а не лежит мёртвая. Не хотелось, чтобы кто-то, увидев её, испугался так же, как я.       Кофейник я, снова, осушила сама. Если честно, в голове даже промелькнула мысль: «ну, раз она всё равно не пьёт…», и тут же стало стыдно. Я налила в него свежей воды, поставила обратно, а кружку прополоскала и перевернула вверх дном, чтобы в неё не налетела пыль. Сапог тоже наполнила водой и проверила, что в нём по-прежнему удобно размещаются мои сокровища: пачки бобов и мельничка. Всё моё имущество помещалось в один ботинок, и от этого факта я почувствовала себя одновременно жалкой нищенкой и самым свободным роботом на планете.       Перекрыв воду и решив больше не смотреть на лежащую девушку, я вышла из заправки и плотно закрыла за собой дверь. Если когда-нибудь окажется, что это был последний раз, когда я её видела… Значит, так тому и быть.       Лёгкая дюралюминиевая палка легла на плечо привычно, там, где я её держала даже появился отполированный участок. Сапог повис на ней, слегка перекосившись, но в пределах нормы. Погода всё ещё стояла пасмурная, ветер был свежим, и лёгкая приятная прохлада на голой коже, которой у меня было куда больше, чем покрытой, словно подстёгивала побыстрее отправиться в путь. Вспоминать о путешествии пешком по отупляющей жаре было мучительно.       До перекрёстка я дошла удивительно быстро. Остановившись, бросила взгляд направо, туда, откуда пришла в первый раз. Ожидала, что вот сейчас накатит что-то вроде мелодраматичной сцены: грусть, сожаление, воспоминания. Но дорога, как назло, выглядела абсолютно обычной, серой, скучной и сильно запущенной. Идти туда не было ни малейшего желания, поэтому я слегка пожала плечами, мысленно извинилась перед своими несбывшимися драматическими надеждами и пошла прямо, вдоль переплетающихся как спутанные волосы застарелых следов покрышек.       Маршрут пролегал дальше по прибрежному шоссе, которое когда-то было широкой скоростной дорогой, а теперь больше напоминало бесконечную помойку. Асфальт, то и дело, исчезал под слоем песка, гниющих водорослей и какого-то подозрительного морского мусора, который, кажется нанесли сюда бессчётные цунами и тайфуны.       Сами собой возникали мысли, что идти пешком по такой береговой свалке даже удобнее, слежавшийся песок куда приятнее ощущался босыми ступнями чем твёрдый асфальт. Но, со временем, песка стало уже слишком много, опасно много, он полностью поглотил покрытие шоссе. Определить, что я всё ещё иду правильно, можно было только по истлевшим от ржавчины, как будто нарисованным акварелью, дорожным знакам и искривлённым фонарным столбам. Нигде не осталось ни клочка краски, уничтоженной солёным воздухом, на некоторых столбах висели оборванные провода, а один вообще лежал поперёк дороги, засиженный чайками до такой степени, что запах я почувствовала шагов с пятидесяти.       В одном месте пришлось перейти вброд, что было для меня в новинку. Тут когда-то была ровная низина, и, видимо, прилив загнал воду так далеко, что теперь она стояла по колено. Когда-нибудь, если океан продолжит подниматься так же, как сейчас, здесь будет пролив, и южная часть страны окончательно превратится в отдельный остров, или даже в архипелаг островов.       Я аккуратно вошла в тёплую воду, уровень которой едва доставал до колена и тут же остановилась, уставилась на неё в попытке побороть какую-то странную смесь любопытства и скуки. Внутреннее сражение закончилось победой любопытства, я нагнулась и зачерпнула в ладонь немного морской воды. На краю зрения снова промелькнула белая тень, но я даже не стала обращать внимание, я к ней уже привыкла.       Всю жизнь я провела на высоком мысу, в окружении моря. Но море всегда было как необщительный сосед. Ты знаешь где он живёт, знаешь, как он выглядит, но никогда не звонишь в его дверь, и не разговариваешь с ним. Море было где-то рядом, шумело за обрывами, но оно никогда не было «здесь». А теперь я мочила в нём ноги, оно пахло как-то кисло, а на вкус оказалось просто, хм, водой. Я знала, что люди её не пьют, даже на грани смерти от жажды, наверное, потому что она «очень-очень мерзкая». Но я-то вкуса не чувствую, так что мне невдомёк, где тут мерзость.       Переход вброд был не сложный, хотя, признаюсь, каждый шаг давался тяжелее, чем хотелось бы. Неделю назад я бы даже не заметила пройденное за нынешний день расстояние. Может, даже спела бы что-то себе под нос, или разговаривала бы с округой, в округе всегда есть с чем обсудить последние новости. А сейчас… Сейчас тело уже пару часов как вело со мной переговоры в стиле: «Давай ты ляжешь вон там, и больше не встанешь. Что? Отказываешься? Какая дерзость. Ну, тогда не вздумай болтать на ходу, иначе придётся через каждые десять шагов останавливаться и переводить дух. А, кстати, вот тебе ещё порция боли, чтобы не расслаблялась».       Вода плескалась о колени, каждый шаг отдавался в спине, боках, в том месте за рёбрами, где что-то, похоже, окончательно сломалось. Как назло, налетел крепкий ветерок, и с залива в затопленную долину стали набегать волны, не настолько высокие чтобы сбить с ног или намочить шорты, но достаточно неприятные чтобы мешать нормально идти. Когда вода, наконец, осталась позади и под ногами снова оказался твёрдый песок, я подумала, что, может, моё тело и не такое уж бесполезное. Но оно тут же доказало обратное, наградив меня дрожью в коленях и долгим, злым уколом боли в ране на животе.       Шоссе постепенно стало подниматься над уровнем моря, избавляясь от власти песка и гнилых водорослей. Вдалеке, прямо по курсу, уже виднелись невысокие лесистые горы. Где-то там должна была быть она, последняя ниточка.       К вечеру я добралась до перекрёстка, у которого начиналась та самая дорога в горы. Надо сказать, место выглядело почти прилично, по сравнению с теми высохшими пустошами, по которым я топала последние недели. Здесь не было закрывающей обзор высоченной сухой травы, не было вонючих гнилых водорослей, и уж точно не наблюдалось тех бесконечных куч неопределённого мелкого мусора, по которым я шла этим днём.       Запустение тут выдавал только сильно потрескавшийся асфальт, да дорожные указатели, которые наклонились все в одну сторону, видимо, во время тайфуна ветер дул здесь с одного и того же направления. На знаках ещё угадывались надписи белыми буквами, аккуратные, с стрелочками, будто и правда вели куда-то. Но я даже не вчитывалась в них, журнал с картами рассказал мне что все эти направления уже давно перестали быть местами куда стоит стремиться.       Издалека я заметила насыпь железной дороги и решила забраться на неё, просто чтобы глянуть, что там, с другой стороны, и просто так, для разнообразия. Оказалось, что рельсы покрыты толстой ржавчиной, причём ржавчина тут появилась задолго до того, как люди окончательно покинули эти места. Ржавчину тихо и незаметно нарастили долгие десятилетия, когда железкой перестали пользоваться: обслуживать такую сложную и огромную штуку как железная дорога стало некому, а людей, которых надо было куда-то регулярно и массово возить, стало слишком мало. Рельсы убегали вдаль, плавно изгибаясь вокруг горы, через равные промежутки проходя под ажурными металлическими конструкциями, на которых висели провода контактной сети.       Я присела на холодный рельс и провела по нему рукой. Крошки ржавчины остались на ладони, некоторые осыпались вниз. Где-то там, в затопленных депо, наверное, ещё стоят старые огромные электровозы. Или уже лежат на боку, гниют, как киты на берегу. Я мысленно пожелала им спокойного сна, всё-таки, они честно отработали своё время, тянули составы, гудели моторами, старались. Это не они виноваты в том, что вынуждены теперь ржаветь в душной, пропахшей отработанным машинным маслом темноте, пока вода поднимается всё выше.       К закату я, наконец, добралась до подножия горы. День отобрал столько сил, что я уже сама не понимала, что именно меня держит на ногах. Дорога здесь вдруг делала резкий поворот вправо и тут же карабкалась вверх, завиваясь в аккуратный живописный серпантин, как будто кто-то в прошлом решил: «Ну, давайте хоть как-то развлечём тех, кто сюда доберётся». Серпантин поднимался до середины склона, а дальше лениво вился вдоль склонов на северо-восток, как раз туда куда мне было нужно.       Мне хотелось идти дальше, остатки энтузиазма толкали вперёд, нашептывали о том, что пока солнце не ушло совсем, можно пройти ещё немного. Но, где-то в глубине головы, зашевелилось тихое, но уверенное: «Стоп. Сейчас нельзя». Это было не как усталость или боль, скорее, будто кто-то внутри меня знал наперёд, что лишний шаг обойдётся слишком дорого. Наверное, это была та самая интуиция, которая иногда бывает у людей, и, кажется, у собак.       В ту же секунду я ощутила голод, не очень сильный, но отчётливый. По всем канонам чувство голода никому не нравится, но в этот момент я приняла его с облегчением, ведь в последний раз я ела неделю назад, это даже по моим меркам очень давно. Настолько давно, что в голове уже начинали проноситься мысли о какой-то скрытой страшной травме, которая что-то там, внутри, блокирует. Но голод пришёл, и я ему обрадовалась, тут же начав вертеть головой в поисках убежища.       Дальше по шоссе торчала автобусная остановка, и я направилась к ней, втайне надеясь, что рядом тоже будут торговые автоматы. Автоматов не было, и крыши у остановки тоже не оказалось, зато скамейка была цела. Широкая, почти ровная, как специально сделанная для тех, кто уже не способен, на ночь глядя, добраться до более удобного ночлега.       Я опустилась на неё с тяжелым, но осторожным выдохом. Достала из сапога упаковку с бобами и свою верную ручную мельничку. Внутренности мельнички слегка пахли резиной от сапога, но не настолько чтобы беспокоиться. Я наполнила её бобами, привычно начала крутить ручку, но каждое движение отдавалось неожиданной слабостью, плечо ныло, рука будто налилась свинцом. Через пару минут я поймала себя на том, что сижу, уставившись в землю, и делаю вид, что перемалываю, хотя ручка почти не двигается. Я заставила себя продолжить, но тут мир покачнулся. Сначала слегка, как при головокружении, потом сильнее словно кто-то схватил землю за край и решил перевернуть, чтобы стряхнуть меня в пропасть вместе с нехитрыми пожитками.       

***

       Солнце определённо решило приготовить из моего лица поджаристую корочку. Жар бил так безжалостно, что даже сквозь закрытые веки перед глазами плавали красные всполохи, словно где-то в черепе работало аварийное освещение.       Я поняла, что полулежу на скамейке, спиной к раскалённому металлу задней стены остановки. Каким-то образом мне удалось усидеть прямо, только чуть откинувшись назад и даже не уронив подбородок на грудь. Погода за время моей отключки решила снова поменять стиль: теперь никакой приятной прохлады, никаких добрых пушистых облаков. Вернулась вязкая, удушливая жара, которая обволакивала меня целиком. Воздух стоял таким плотным, что, казалось, я дышу вчерашним, уже кем-то использованным.       Наверное, такая погода хорошо подходит для походов на пляж…       Сколько я так просидела сказать было невозможно. Мог быть день, могла быть и неделя. Медленно я выпрямилась, опираясь на руки, и уставилась перед собой: далеко впереди поблёскивал залив, а на обочине неподвижно торчала куча ржавого железа, когда-то гордо называвшаяся легковым автомобилем. Лоза оплела его так плотно, что казалось, будто растения были единственным что придаёт металлу форму корпуса машины, и, если бы не она, автомобиль бы давно превратился в облачко рыжих хлопьев и улетел в небо.       Это снова произошло. Я опять вырубилась известно почему и неизвестно на сколько. И, как и в прошлый раз, проснулась не отдохнувшей, не выспавшейся и уж точно не счастливой. Всё то же: боль в теле, ватная голова, и чувство голода, которое из лёгкого ненавязчивого напоминания превратилось в аварийную сирену.       Я начала шарить глазами вокруг, надеясь найти мельничку, мою единственную кухонную утварь. И вот она… Лежит внизу, под скамейкой. Сердце неприятно сжалось, а внутри что-то холодно щёлкнуло. Керамический корпус расколот на три неровные части. Когда я обмякла, она, видимо, выскользнула у меня из рук и стукнулась о твёрдый асфальт. Всё. Конец.       Вокруг, в пыли, читались вереницы из десятков отпечатков птичьих лап. Судя по характерным «галочкам», сюда наведалась банда чаек и устроила настоящий фуршет. Они сожрали всё: и перемолотые мной бобы, и те, что были в раскрытом пакете. От половины моего честно заработанного запаса пищи остались лишь воспоминания. Отпечатки лап были даже на мне, чайки сидели на бёдрах как на насесте, гадили тут же, и, наверняка, насмехались над моей беспомощностью. Правда, горох в закрытом пакете, который я хранила в сапоге, им не достался, видимо, до уровня вскрытия упаковки клювом эти белые пернатые разбойники ещё не доросли. Хоть что-то уцелело…       Потянувшись к сапогу, я достала оттуда последнюю пачку гороха. Сначала сделала из самого сапога глоток неприятно тёплой, затхлой воды. Потом аккуратно приоткрыла краешек пакета и вытряхнула на ладонь несколько горошин. Они весело перекатились между пальцев, будто знали, что это их звёздный час и вот-вот они смогут послужить тому, для чего росли и хранились. Я положила их в рот, уверенно сжала зубы, и поняла, что жую дробинки. Такие, мелкие, металлические, которыми охотники заряжают ружья. Горох никак не хотел превращаться во что-то съедобное, он был просто маленькими камнями, перекатывающимися по зубам.       Я снова и снова пыталась их разгрызть, будто надеялась, что вот на этот раз ну уж точно они сдадутся. Не сдались, не было даже намёка на мягкость и слабину. Это был горох, переживший всё на свете, и я начала подозревать, что его вырастили не на поле, а в секретной лаборатории. В конце концов я со злостью выплюнула горошины в сторону, они весело подпрыгнули на покосившемся асфальте и укатились в траву.       В кустах громко стрекотали насекомые, в небе с криками носились зловредные чайки, на выдохе изо рта раздавался лёгкий мелодичный хруст, а в голове расползалось что-то вязкое, как чёрная тина, в которую проваливаешься и не можешь выбраться. Злость, бессилие и обида медленно обволакивали внутренности и оставляли после себя холод, настолько мерзкий, что от него начали дрожать кончики пальцев. Чтобы не дать этому состоянию окончательно вырваться наружу, я поднялась и пошла вокруг остановки, глядя вокруг и под ноги в поисках двух плоских камней, хотела грубо размолоть горох, чтобы желудок усвоил хотя бы десятую часть. Воспользоваться примитивными орудиями труда как первобытный человек, только без верного племени, без романтики охоты на мамонтов, уютных костров и безопасных пещер.       Но где там, кроме мелких камешков ничего не было.       В какой-то момент я поняла, что сдерживать всё это уже не в силах. Снова повинуясь неосознанной привычке, я опустилась на корточки, обхватила ноги руками и уткнулась лицом в горячие колени, чуть липкие и грязные, спасибо чайкам, что проведали и оставили сувениры. Чтобы отвлечься, я схватила в кулак прядь волос на голове и начала дёргать. Сначала чуть-чуть, как будто проверяя, работает ли этот метод, а потом всё сильнее, пока боль не стала перекрывать мысли. Это сработало, но только на минуту или две. Потом в глазах появилось какое-то странное жжение.       Я заревела. Настоящими, тяжёлыми слезами, которые выжимает не ветер, не грязь в глазах и не взгляд на солнце, а что-то, что засело где-то глубоко внутри и внезапно решило выползти наружу. Слёзы текли по полной программе, выливая на щёки всё накопленное за… Ну, сколько там я жила? Я даже не знаю своего возраста.       Вместе со слезами пришли судорожные, неуклюжие всхлипы, от которых дёргался подбородок и морщился нос. А потом меня и вовсе прорвало. Я начала выть. Не тихо и благородно сопеть, как героини мелодрам, а завывать громко, некрасиво, так, что, будь здесь кто-то живой, он бы, наверное, решил, что неподалёку проказничает местный горный дух. И всё это было от бессильной обиды на всё сразу: на себя, на море, на чаек, на горох, на этот гаснущий мир, где даже нормальные камни, кажется, уехали в более населённые края.       Размазывать слёзы по щекам ладошками оказалось бесполезно, поэтому я быстро бросила это дело. Я даже не знала, что мой организм умеет выкидывать такие эмоциональные фокусы, но, как оказалось, умеет. А ещё умеет делать это в самой неподходящей обстановке: в пыли, на остановке без крыши, с волосами, в которых запутался мусор, в старой, пропотевшей пародии на одежду, которая уже начала расползаться по швам. И, разумеется, рядом со своим главным противником — пакетом гороха, который только что победил меня в честном бою.       Я сидела, уткнувшись лицом в колени, и всё это текло из меня само, без контроля, без сил на то, чтобы остановиться. В какой-то момент мне показалось, что даже чаек вокруг стало меньше, будто они великодушно решили дать мне немного личного пространства, потому что не каждый день встречаешь такую картину.       В какой-от момент внутри меня словно кто-то тихо шепнул: «Ну вот, всё, теперь будет чуть полегче». Слёзы иссякли сами, не потому что я взяла себя в руки, а потому что организм, видимо, решил, что на сегодня хватит расходовать воду попусту. Остались только редкие судорожные всхлипы, которые вырывались сами, и солёные разводы на лице, перемешанные с пылью, осевшей на коже за время моей отключки.       А ещё та самая пустота, которая приходит после долгого крика. Не утешение, не облегчение, а просто странная гулкая тишина внутри, когда ни о чём уже не хочется думать. Я просто уткнулась лицом в колени и сидела как можно неподвижнее до тех пор, пока не поняла, что ноги начали затекать.       Кое-как выпрямившись, я вдруг осознала, что в кулаке что-то есть. Подняв его на уровень глаз, я увидела клок собственных волос, которые, видимо, выдрала в приступе надежды перекрыть физической болью эмоциональную. Раньше я бы ужаснулась, и не столько, потому что выдранные с корнем волосы у роботов не растут сами по себе, а потому что моя психика явно настолько расшаталась что я стала проворачивать подобные трюки. Но сейчас в голове была пустота.       Грязно-голубые волосы из раскрытой ладони плавно упали куда-то вниз, я даже не стала следить за ними взглядом.       Подъём оказался не просто утомительным, он был каким-то издевательским. Та самая дорога, что снизу выглядела как элегантный серпантин, наверху внезапно проявила свой истинный характер: бесконечный уклон, каждый метр которого давался тяжелее предыдущего. Безусловно, на моторном транспорте это была бы просто увеселительная прогулка, но мои босые ступни можно было назвать моторным транспортом только отчасти.       Я переставляла ноги, как заведённая, и только иногда позволяла себе поднять голову, чтобы посмотреть на нависающий лес. Он шуршал, облепив склоны горы, разбрасывая вокруг разный древесный мусор. В отличие от дорог внизу, эта не задыхалась под песком и гнилыми водорослями. Здесь асфальт со стороны склона был скрыт под толстым ковром из листьев и веток. Горный лес уже очень давно взял дорогу в оборот и, судя по всему, собирался со временем превратить её в часть себя. Правда, асфальт здесь был положен на славу, и не поддавался разрушительному воздействию корней, поэтому лес решил просто похоронить его и высадить саженцы уже поверх всего остального. Он умеет ждать, прямо как море.       Справа, то и дело, открывались превосходные виды на залив и остатки долины внизу. Из воды торчали бетонные остовы зданий, кое-где просматривались ровные вереницы фонарных деревьев, отмечавших бывшие улицы, забытые даже людьми. Наверное, когда-то такие места считались «живописными». Может, путешественники останавливались здесь, чтобы сделать фото на фоне моря, или закурить и полюбоваться закатом. Я же шла и смотрела вперёд, потому что знала: если начну любоваться, то просто присяду на обочину и останусь там до тех пор, пока природа не закончит со мной всё то, что она начала ещё на мысу.       Голод напоминал о себе всё сильнее. Я уже мечтала о чём угодно, что можно было бы сунуть в рот и сносно разжевать. Даже кора на деревьях казалась потенциальным обедом, если бы я была чуть отчаяннее.       Когда я увидела каштановое дерево, внутри что-то дрогнуло, не надежда, нет, на неё я уже не рассчитывала, скорее, что-то вроде условного рефлекса. Я знала, что каштаны можно есть, и, если повезёт, можно наткнуться на целые плоды. Но под деревом лежала только кожура с острыми шипами, и вся она была пустая, вычищенная какими-то животными, которые даже не потрудились оставить мне пару штук в качестве благотворительности. Я бродила под деревом кругами, шуршала листьями, заглядывала в каждую ложбинку у корней, всё пусто.       Ничего не сказав, я просто пошла дальше.       К вечеру я наткнулась на большой камень у обочины. Асфальт рядом был относительно чистым, и я, недолго думая, опустилась на колени, высыпала горсть гороха прямо на дорогу и стала давить его камнем. Получившиеся крошки я сгребла ладонями и отправила в рот, даже не удосужившись хотя бы немного очистить от грязи. Они хрустели на зубах, но мне было всё равно, в любом случае желудок не усвоит и трети этого изысканного блюда. Я доела горох, облизала ладонь и поднялась.       Стемнело неожиданно быстро, я даже слегка удивилась такой перемене обстановки, стоя на краю дороги и оторопело глядя на неожиданно поднимающуюся луну. Только тогда до меня дошло что пока я сидела и давила горох камнем, я снова вырубилась и из моей жизни выпало несколько часов. Фонарные деревья давно засветились, и, вслед за ними, словно вдогонку, зажглось несколько невесть как уцелевших электрических фонарей на уже давно затопленных улицах. Я смотрела на это великолепие и понимала, что теперь даже не замечаю своих внезапных отключек. Мне казалось, что в гору я поднималась часов пять, но могли пройти и все пятьдесят, поэтому меня и мучал голод настолько сильно. Впрочем… Ну и ладно.       В любом случае мне предстояло найти место, где можно будет хотя бы сесть и переждать ночь. Не для того, чтобы отдохнуть, отдыхать мой организм разучился. Скорее, чтобы переждать. Это слово куда точнее описывало всё, что я делала в последние дни.       Ночью с залива подул прохладный ветер, и я, впервые за долгое время, почувствовала, что могу расслабиться. Я устроилась под первым попавшимся деревом у обочины. Не то чтобы оно было особенно удобным, они все были примерно одинаковы, и примерно под каждым можно было разместиться, толстый ковёр листвы был везде.       Я даже не пыталась прилечь. Лечь — значит дать телу возможность придумать ещё десяток способов напомнить, где что сломано и где что болит. Поэтому я просто села, прислонилась спиной к шершавому, облепленному муравьями стволу, и позволила векам медленно опуститься. Под самый конец звенящая пустота в голове медленно наполнилась мыслями о том, что, может быть, я проснусь уже через месяц, вся засыпанная листьями, как старая коряга. А, может, и вовсе проснусь уже зимой. Если проснусь вообще.       Мысль о том, что можно и не проснуться, не вызывала во мне ни страха, ни жалости к себе. Я не смогла удержаться на той хрупкой тростинке что не давала мне потерять дух от всего произошедшего после тайфуна и во время него. Я отчаялась, а вместе с отчаянием пришел и фатализм. Это было как прогноз погоды: «Вероятность осадков 60%, вероятность того, что вы не откроете глаза завтра утром, примерно столько же».       Перед тем как окончательно провалиться в дремоту, я прикинула правильно ли иду. Да, точно правильно. Здесь вообще некуда свернуть, дорога единственная, она плавно огибает гору и с неё никуда не деться. Слева вздымается поросший лесом склон, справа отвесный обрыв в затопленную долину, сплошь покрытую торчащими из воды ржавыми столбами электропередач и остатками строений.       Хотела, было, подумать о той зеленоволосой девушке на заправке. Как она там без меня? Может, очнулась, может, лежит так же, может, её уже кто-то нашёл… А кто? Но мысль куда-то исчезла, словно проскользнула сквозь пальцы и улетела в ту же сторону, куда ветер уносил листья. И я даже не стала её ловить, сил было жалко. Разве что, боковым зрением обратила внимание на белое привидение, снова мелькнувшее на краю видимости и умчавшееся куда-то вперёд, туда куда я направлялась.       Несмотря на дикую усталость, уснуть я так и не смогла.       Утро пришло без фанфар. Никаких красочных рассветов и нежных лучей сквозь листву, просто стало чуть светлее, и холод от земли начал медленно уходить, уступая место знакомой липкой духоте. Внизу заорали чайки, вверху застрекотали насекомые. Я поднялась, отряхнула с себя листья и мелкий мусор, глотнула воды и, не оглядываясь, пошла дальше. Скорее всего, следующей ночью я просто продолжу идти до тех пор, пока позволит видимость. Остановки, в моём случае, не прибавляют сил, они только делают путь дольше.       Дорога всё ещё лениво огибала склон лесистой горы. Я смотрела под ноги, следила, чтобы не попасть ступнёй в глубокую асфальтовую трещину или на недозревший колючий каштан, и старалась дышать размеренно неглубоко. В голове всё ещё зияла пустота, глухой колодец, в который если что-то и падает, то лишь глухо булькает где-то там, в затхлой темноте. Немногие мысли лениво переползали из одной стороны черепа в другую, как сонные ящерицы.       А дорога, тем временем, постепенно переставала быть дорогой. Сначала появились первые большие наносы из обломков, мелкие камни и ветки, смытые со склонов ливнями. Потом пошли настоящие завалы: стволы деревьев, сломанные, с корнями вырванные из земли, слипшиеся с комьями грязи и колючими ветками. Каждую такую баррикаду я преодолевала осторожно, медленно, проверяя, куда ставлю ногу. Если я по-глупости оступлюсь и получу перелом, тогда мне точно конец.       Пока я перелезала через очередную кучу древесины, в голову пришла мысль: всё это появилось уже после того, как неизвестный на мопеде проехал здесь. Иначе я бы увидела следы покрышек в ровной грязи, или, хотя бы, отпечатки подошв перед завалами.       К полудню я добралась до очередной стены из гниющих деревьев. Эта была крупнее остальных, и перелезть через неё оказалось делом нелёгким, почти подвигом. Я медленно забралась наверх, выдохнула…       Впереди дорога шла ещё метров пятьдесят, и заканчивалась. Не сворачивала в сторону, не скрывалась под сплошным слоем грязи и листьев. Здесь было хуже.       Я тупо смотрела вперёд, пытаясь понять, что со мной происходит. Почему вдруг стало трудно думать, почему руки дрожат. Жара глушила мысли, превращая их в ленивое месиво, но даже это месиво смогло сложить простую картину: сюда сошёл большой обвал. Или оползень. Или что-то вроде того.       Склон этой горы целиком сполз вниз, прихватив с собой всё, что было на нём и под ним: камни, землю, деревья. И не просто перемахнул через дорогу, как это иногда бывает. Он целиком снёс кусок дороги метров в двести, вместо асфальтированного уступа теперь был почти ровный, спечённый солнцем склон из грязи и камней, перемешанных с изломанными корягами. Последней дороги на Йокогаму больше не существует.       Я подошла к краю, посмотрела вниз, и в этот момент мои пальцы разжались сами собой. Сапог глухо стукнулся о растрескавшийся асфальт, вода из него вылилась тёмной лужицей, горох посыпался из раскрывшейся пачки, горошинки весело запрыгали по камням внизу. Алюминиевая палка со звоном упала рядом, отскочив пару раз.       До меня не сразу дошло, на что смотрю. Внизу, среди застывшей грязи и переломанных деревьев, что-то блеснуло, что-то инородное. Искорёженное заднее колесо и торчащее над ним крыло, выгоревшее от солнца и поцарапанное камнями, но всё ещё розовое.       Мопед.       И всё внутри меня стало очень тихим. Даже тише, чем обычно.       

***

      Я не двигалась и старалась даже не дышать лишний раз, будто боясь, что любое лишнее движение сотрёт из реальности крошечное пятно розового цвета внизу, среди серой спёкшейся грязи и щепок. Вокруг стояла тишина, даже шелест деревьев будто решил посмотреть, что я буду делать дальше.       Сквозь тягучее, сонное отупение, которое жило во мне с того нервного срыва у остановки, я мучительно пыталась понять почему тело вдруг отреагировало так остро.        И тут до меня дошло: я уже видела этот мопед. Не здесь, не внизу, а раньше, в одной из фотографий, которые оказались у меня в голове, когда я коснулась губами неподвижных губ того робота на заправке. Фотография тут же всплыла в памяти отчётливо, так реально, что я почти перестала понимать, где нахожусь: здесь, на горной дороге, или там, в запечатлённом моменте.       На снимке мы, вернее, не мы, а две девушки с мопедами. Одна, зеленоволосая, та самая, что сейчас неподвижно лежит на заправке в центре полуострова. Такая красивая, такая яркая, что мне подсознательно захотелось оказаться рядом с ней, просто смотреть на неё, не отрываясь до тех пор, пока глаза не высохнут. Другая — с розовыми волосами, в смешной полукруглой шапочке похожей на тарелку. У неё иная внешность, тоже красивая, но её красота другая. Она добрая, мягкая, без острых углов. Такое хочется описать словами «скромная» и «милая». Её мопед когда-то был другого цвета, точно нельзя сказать, но, кажется, более насыщенного. Теперь, после долгих лет под солнцем и солёными ветрами, он стал бледно-розовым. И именно этот мопед сейчас лежит там, внизу.       Я закрыла глаза, чтобы рассмотреть фото лучше.       Как и любой снимок, сделанный камерой для роботов, он не совсем плоский. Головой внутри него не повертишь, но, если чуть изменить угол взгляда, можно заглянуть за какой-то предмет, увидеть то, что обычно скрыто. Из-за этого такие снимки кажутся кусочками застывшей реальности.       И не только из-за этого. Фото на такую камеру хранит звуки и запахи. Лёгкий рокот двух мопедов, крик чайки где-то в стороне, тёплый запах сухой травы, вперемешку с выхлопом. Даже нотки душистого мыла от этих девушек.       Я стояла, закрыв глаза, и дышала воздухом чужой памяти, чужих воспоминаний. Эта вторая девушка тоже робот, тут даже сомнений нет: такие волосы у людей очень быстро вышли из моды, еще задолго до того, как я появилась на свет. И она очень, очень много значит для своей подруги. Это чувствуется во всём: в том, как та стоит рядом, чуть наклонив голову в её сторону, в невидимой ниточке между ними.       И у меня в голове всё, неожиданно, складывается.       Сверхтайфун. Не дежурный номерной летний тайфунчик, а неожиданно сильная, беспощадная стена воды, ураганного ветра и обломков, обрушившаяся на тот дом в конце полуострова, за заправкой. Никаких предупреждений, скорее всего, не было. А если и были — зеленоволосая их просто не услышала, у неё в радио нет батареек, я проверяла. Какое уж тут…. Она оказалась точно в той же ситуации что и я на своей метеостанции, только мой дом был куда сильнее укреплённым и подготовленным для таких ударов судьбы, но даже он сдался перед такой силой практически сразу.       Я представила её там, в том беленьком хрупком домике, когда всё началось. Когда она поняла, что этот тайфун не просто потреплет ставни на окнах, что он всерьёз пришёл стирать с лица земли то немногое из человеческих построек, что сохранилось в этой части островов. Она пыталась что-то спасать, что-то прятать, какие-то памятные и полезные вещи, еду, даже себя саму.       И, конечно, она получила какую-то травму. Во время тайфуна это проще простого, уж я-то знаю. Одно неудачное движение в сторону, и в тебя врезается летящий как метеор кусок крыши. Вот она и впала она в этот свой… Как это назвать… Спящий режим? Полукома? Лежит и не двигается, как будто мир вокруг просто выключили.       А та, с розовыми волосами… Она была там. Либо вместе с ней, либо где-то совсем рядом. Я вижу это в голове так ясно, что будто сама там стояла: как она осторожно укладывает подругу в комнате дома, который тогда всё еще стоял прямо, хоть и был уже обречён. Поправляет ей руки, чтобы лежали удобно, может, даже накрывает чем-то. А потом хватает свой мопед и едет за помощью. Наверное, она знала, куда нужно ехать. Наверное, у неё был план.       Только вот этот план кончился здесь, внизу, на склоне. Нет, конечно, не по её вине, никто не мог такое предугадать. Просто с горы сошёл оползень. Такие штуки случаются после дождей, они не спрашивают разрешения, они просто приходят и стирают всё, что попадётся на пути. Даже в старые времена, когда специальные службы отслеживали подобные вещи, всё равно случались трагедии, а уж сейчас…       Больше всего в этой истории меня злила её банальность. Не было никакой тайны исчезновения, никакой волшебной загадки, была только эта житейская, тупая очевидность. Всё произошло именно так, как и должно было произойти в таком месте и при такой погоде.       Я пристально смотрела на обломки внизу и отчётливо осознала: она не успела никуда уехать. Она бы не бросила мопед, а если бы и бросила, то давно бы дошла куда хотела пешком, и вернулась с помощью. Либо ушла назад к домику и подруге. Но она не ушла и не вернулась, она осталась здесь.       Она здесь.       Не где-то далеко, не в воспоминаниях и не на фотографиях, а прямо тут, подо мной, в этой грязной застывшей трясине. И, прежде чем мозг успел осознать, что происходит, тело уже сделало выбор за меня. Я качнулась вперёд, сорвалась с асфальтового уступа и быстро, почти вприпрыжку, побежала вниз, в сторону розового мопеда. Голые ступни сразу начали жаловаться на жизнь: острые камни, ветки, какие-то мелкие, но злые колючки. Но мне было всё равно. Сейчас казалось, что в мире есть только одно важное дело: добраться туда.       На полпути меня, наконец, догнало здравое соображение: этот оползень за прошедшие недели успел слежаться так, что его не расковыряешь даже очень упёртой парой рук. Я замерла, стиснула зубы, и, выругавшись про себя, полезла обратно наверх. Там, где валялась моя алюминиевая палка. Схватив её, я тут же подцепила поблизости здоровенный камень. Несколько ударов по кончику, и он расплющился в подобие кривого лопато-клинка. Не то чтобы удобного шанцевого инструмента, но лучше, чем ничего. С этим импровизированным орудием, больше всего похожим на нагинату для карликов, я снова бросилась вниз.       В этот раз я сразу заметила его. Ту самую белую штуку, похожую на пучок простыней, что уже не раз мелькала на краю зрения. Только сейчас оно не носилось по небу, оно просто замерло рядом с мопедом… И тихо растворилось в воздухе, за секунду до того, как я сфокусировала на нём взгляд. Мне даже некогда было удивляться. Я подскочила к мопеду и начала быстро копать вокруг. Земля оказалась сухой сверху, но в глубине плотной, каменистой. Моя палка-копалка входила с трудом, я падала на колени и широкими движениями выгребала комья руками, швыряя их в стороны.       Всё дневное отупение из головы словно ветром сдуло. Боль в животе? Неа. Боль в лёгких? Тоже нет. От них остались хрустящие звуки при дыхании, но я их почти не слышала, точнее, не обращала внимание.       Мопед определённо был потерян, окончательно и бесповоротно. Рама сломана пополам, колёса вывернуты, рулевая колонка выдрана и висела на каких-то трубках. Но я всё равно вытянула его из земли, заодно удивившись тому, что он оказался довольно лёгким, видимо, какая-то новая модель… В оставшейся после него яме было пусто.       Только я уже хотела сокрушённо выдохнуть, как, чуть сбоку, в плотной серо-коричневой массе, заметила крошечный краешек ткани.       Снова моё тело начало действовать ещё до того, как голова приняла решение. Я соскочила в яму и стала яростно рыть землю там, где торчал этот тканевый клочок. Он оказался краем дождевика, туго натянутого под толщей грязи. Словно путеводная нить, он уходил вглубь, и я, стараясь дышать поверхностно, продолжала втыкать палку в землю, методично, чуть наискось, чтобы не ткнуть туда, куда нельзя.       В локте, и сразу в плече, что-то громко щёлкнуло, всю левую часть тела словно ударило током. Я дёрнулась от неожиданности, разжала пальцы, но уже через секунду снова схватила палку и продолжила копать. Повязка на животе соскользнула на пояс, и сырая грязь сразу залепила рану, щедро добавив в неё глины и какой-то лиственной трухи. Я почувствовала, как тёплое и влажное перемешивается с холодным и грязным, но в голове это вызвало только короткую и совершенно идиотскую мысль: зато не будет кровить.       Час за часом земля сдавала свои позиции. Она была слежавшейся, тяжёлой, пропитанной влагой, но каждая новая отброшенная ладонями горсть говорила мне, что я на верном пути, я делаю всё правильно.       Когда я, наконец, добралась до робота, солнце уже опускалось, даже дно моей ямы оказалось в тени. Девушка была погребена оползнем лёжа на боку, с рукой, неестественно вывернутой за голову. Я медленно и аккуратно откапывала её, стараясь не зацепить ничего лишнего, а потом осторожно высвободила руку, сразу определив, что она напрочь переломана, но ничего, переломы у нас быстро заживают… В голове даже мысли не появилось о том, что она может быть уже не живая. Если я что-то и знала в этом мире наверняка, это то, что роботы живучие. А эта… Эта была подругой той зеленоволосой, а значит была лучшей из роботов.       Пальцы её оказались холодными после земляного плена, но я всё равно взялась за них, не колеблясь ни мгновения. И, в тот же миг, в голове мелькнула чёткая, как оттиск на металле, мысль: А7М3. В следующее мгновение тело девушки чуть дёрнулось. Я замерла, не в силах поверить глазам, а затем сразу поняла, что нужно делать: обтёрла её лицо, засунула ей пальцы в рот, так же как когда-то делала самой себе, и вычистила оттуда столько грязи сколько смогла. Тело робота снова дёрнулось, она судорожно фыркнула, рефлекторно прочищая нос, а затем задышала. Медленно, одной свободной ноздрёй, но она дышала.       Торжествующая улыбка расползлась по моему лицу сама собой, даже несмотря на саднящие потрескавшиеся губы.       Я откапывала её долго и осторожно, вся нижняя часть её тела была плотно прижата к короткому древесному стволу, который, видимо, и спас её от попадания в оползневую дробилку из острых камней и обломков веток, так что она отделалась только переломами.       В животе что-то провернулось, в пояснице закололо, словно туда незаметно вбили железнодорожный костыль, чтобы я всегда помнила, что живу. Но я даже не пыталась обратить на это внимание. У меня был перед глазами факт: она дышит, а всё остальное можно как-нибудь проигнорировать. Я потянула её за одежду, стараясь держать голову повыше, и выволокла на небольшой сухой участок. Там я, наконец, смогла рассмотреть свою новую подопечную получше. Рука, как я и думала, переломана напрочь, висит, как хвост у игрушечного ослика, и гнётся в самых неподходящих местах. Ноги тоже в хлам, но это всего лишь кости, у роботов они срастаются быстро и всегда правильно. Я уже мысленно прикидывала, что при хорошем раскладе она сможет сидеть уже через пару недель.       Сняв с неё остатки дождевика, я разорвала его на полосы, аккуратно примотала её руку к корпусу, а ноги стянула между собой. Узлы получались кривыми, но крепкими. Делала я всё это машинально, как будто руки помнили что-то, чего я сама никогда не учила. Медицины я не знала, но сейчас это было и неважно. Нужно было, чтобы ничего лишнего не болталось и не цеплялось.       Потом я попробовала тащить её вверх по склону, волоком, за подмышки, но склон оказался слишком неровным, предательски скользким во многих местах, слишком утыканным цепкими корнями и ветками, которые с радостью превращали мою задачу в издевательский аттракцион. Каждый метр давался с боем, и бой этот я явно проигрывала, поэтому я просто взвалила её себе на плечи.       Да, я. Та самая, что на пути сюда еле тащила собственные ноги. Медленно, как улитка, я поднималась, прощупывая ступнями надёжные углубления в склоне, чтобы не поскользнуться и не скатиться обратно. Когда мы добрались до края уцелевшего асфальта, я аккуратно приподняла свою ношу и взвалила наверх, стараясь не тревожить ноги. И только потом, когда мы уже были на твердом асфальте, я вдруг вспомнила, что совсем недавно, в куда лучшем состоянии, не смогла даже приподнять зеленоволосую. Но эта мысль промелькнула и тут же испарилась. Тогда я не смогла, и что с того? Сейчас смогла, значит, сейчас было важнее.       У меня просто не осталось времени и сил думать о таких мелочах.       Я проверила, что девушка лежит достаточно устойчиво, не скатится со склона, даже если решит во сне поудобнее повернуться на бочок. Потом вернулась к мопеду. Когда я его откапывала, заметила сверху большую дверку, скорее всего это был бардачок, или даже какой-нибудь вместительный кофр. В голове засела мысль: а вдруг там аптечка? Или еда? Или, хотя бы, бутылка воды, пусть даже годичной выдержки с запахом старого носка. Разумеется, мечта и реальность разминулись, даже не встретившись: внутри оказался просто свёрток плотной тёмной ткани. Я повертела находку в руках, присмотрелась — да, это чехол для мопеда. Наверное, хозяйка надевала его, когда оставляла своего железного пони ночевать на улице под дождём.       Не сказать, чтобы я сильно расстроилась. Конечно, у меня на секунду сжалось сердце, когда я поняла, что никакой аптечки нет, но… Я сейчас была на том этапе вымотанности, когда неудачи уже даже не вызывают эмоций. Просто констатация факта: нет аптечки, значит, нет. Чехол, так чехол. С ним тоже можно работать.       Вернувшись к лежащей девушке, я выбрала место под ближайшим деревом, там, где слой листвы был потолще, и подальше от края. Одну половинку чехла расстелила прямо на землю, аккуратно переложила на него девушку с асфальта, завернула края, как свёрток, так, чтобы ниже пояса получилась куколка. Почти игрушечная, если не знать, что внутри переломанные ноги, и что её дыхание медленное и тихое, как ветер в жаркий день.       Я постояла над ней какое-то время. Просто стояла, смотрела как её ноздри чуть подрагивают при дыхании, как её пальцы остаются неподвижными, в отличие от нашей общей знакомой. И этого хватало, чтобы я продолжала называть её живой. Она точно поправится.       Что касается меня самой, через пару минут я поняла, что больше не могу. Ни стоять, ни двигаться, ни даже дышать. Внутри, там, где весь сегодняшний день горел какой-то странный огонёк, дающий будто бы неограниченный запас сил, внезапно щёлкнул рубильник, и всё просто закончилось. И я уже знала, что если сейчас лягу, то встану очень нескоро. Скорее всего, никогда.       Поэтому, я решила не ждать. Нужно было сделать всё, что смогу, пока ещё держусь на ногах. Я пошла к верному сапогу, достала из него свои драгоценные трофеи: штанины от брюк, которые припрятала ещё со свалки в Минами. Сделала на концах узлы, превратив каждую в нечто вроде длинного мешка. Потом, шатаясь, начала собирать в них мелкие камни. Камней оказалось много, и я носила их до тех пор, пока не поняла, что даже с пустыми руками не смогу сделать больше десяти шагов. Тогда я высыпала добычу и начала выкладывать из камней большие, кривоватые, но отлично читаемые на фоне асфальта буквы: S O S.       Увидеть их можно было лишь с воздуха, вероятность того, что здесь будет кто-то пролетать стремилась к нулю, но других вариантов у меня не было, а что до вероятности как таковой… На одной из фотографий я видела зеленоволосую девушку-робота на фоне небольшого двухместного самолёта.       Закончив с хвостиком последней буквы «S», я какое-то время просто стояла, глядя вперёд, в никуда, будто пыталась внушить самой себе, что всё это не зря. Камни, которые я перетаскала, лежали ровно, складываясь в знак, который, может быть, кто-нибудь увидит. Я, пошатывалась, обходила свой шедевр то с одной стороны, то с другой, стараясь делать вид, что проверяю ровность букв. На самом деле я просто боялась присесть, потому что знала — если сяду, уже не встану. Ни о каком продолжении путешествия «дальше по дороге» речи не шло.       И вот, стою я тут, и чувствую, как в голове появляется мысль, настолько глупая и не к месту, что я даже чуть усмехнулась. Я подвела коллег. Тех самых, которых никогда не видела. Метеостанция, где я жила, уничтожена тайфуном, а я даже не добралась до офиса, чтобы передать хоть что-то, пусть даже не драгоценные данные, карту, или редкий прибор, а просто сообщение: «станции больше не существует». В серьёзных науках ведь так не принято, брать и исчезать без отчёта. Впрочем, записку я всё-таки оставить не забыла.       Я медленно повернулась на север. Примерно туда, где, если верить смутным воспоминаниям, когда-то был центральный офис Метеорологической службы. Пошатываясь, я сделала то, что должна. Глубокий поклон. Настолько глубокий, что меня едва не увело лицом вниз на асфальт. Выпрямляясь, я поняла, что повторить такой поклон я уже точно не смогу.       Головокружение пришло без предупреждения, тихо, мягко, но настойчиво. Я сжала зубы и сосредоточилась на заходящем солнце, словно оно могло удержать меня в вертикальном положении. И тут в голове всплыло фото, одно из тех, что были в памяти зеленоволосой. Я уже видела его раньше, но не заостряла на нём внимания, а сейчас что-то изменилось. На снимке была старая бетонная смотровая площадка. На фоне красовался закат, переливающийся оранжевыми и пурпурными слоями. Казалось, ничего особенного, фотографировать закаты начали с момента изобретения фотографии, и будут до тех пор, пока существуют фотоаппараты. Но я чуть сместила взгляд вниз и заметила новую деталь. Фотоаппарат был в правой руке, а в левой она держала кружку от термоса. Кружку с горячим напитком. И в этот момент меня пронзило странное чувство.       Кофе. Это был кофе. Конечно, я сразу это определила по характерному запаху, ведь нюхать я умею. Но, в ту же секунду, я почувствовала его вкус. Горький, чуть дымный, с тёплым, мягким послевкусием. И это было неправильно. Я физически не могла чувствовать вкусы, моё тело просто не имело такой функции. Для меня есть или пить всегда было чем-то механическим. Но сейчас… Я знала, каким был вкус кофе.       От этого открытия у меня перехватило дыхание, которого и так было не то, чтобы достаточно. Я стояла неподвижно, боясь даже моргнуть, чтобы это чувство не исчезло. И тогда я поняла, что по щеке скользит что-то тёплое и щекотное. Слезинка. Она была одна, такая незначительная по сравнению с недавним потоком рыданий там, внизу, на остановке, но сейчас её вполне хватило чтобы я снова впала в какое-то странное состояние. Но, на этот раз, оно было совсем другим, не тем от которого хочется избавиться, причиняя себе боль.       Я с трудом оторвалась от фотографии с кофе, как будто кто-то отнял у меня кружку прямо из рук. Внутри всё сопротивлялось, но я знала: если продолжу держаться за этот момент, он станет чем-то вроде якоря, и тогда я уже точно не двинусь с места. Вместо этого я заставила себя вызвать в голове другие фотографии, те, что были в памяти зеленоволосой.       Они шли друг за другом, в беспорядке, но с какой-то странной внутренней логикой. Фотографии, сделанные в разные годы, десятилетия. Люди менялись: кто-то старел, у кого-то вместо гладкого лица появлялись морщины, волосы седели. Другие, наоборот, превращались из нескладных подростков в молодых, полных сил взрослых. И были те, кто просто исчезал, как будто фотограф больше не встречал их на своём пути.       Старик на тракторе, за рулём так уверенно, будто управляет этим тарахтящим чудовищем с момента своего рождения. Заправка, ещё живая, с вывеской о продаже бензина и чисто вымытыми окнами. Прилавок, заваленный арбузами, которые казались просто гигантскими на фоне хлипкого деревянного столика. Двое детей, мальчик и девочка, играющие у берега, сняты издалека, чтобы не заметили. Наверное, стеснялись фотографироваться. Высокая пожилая женщина с добрыми глазами, держащая сигарету так, будто это было продолжение руки. Я почувствовала странную дрожь узнавания, будто встречала её когда-то… Хотя знала точно, что не встречала.       Я вынырнула из воспоминаний и сразу поняла, что с телом творится совсем неладное. Каждый шаг отдавался тупой болью где-то в глубине, суставы ходили ходуном. Казалось, ноги ещё двигаются только потому, что голова сохраняет вертикальное положение. Я не решалась ничего менять, вместо этого снова нырнув в фотографии, как в тёплую воду. И, вдруг, одно изображение выбило меня из этого сонного течения. Девушка с зелеными волосами сидит на низком каменном заборе и держит на коленях струнный музыкальный инструмент. Я не видела его в доме, скорее всего, его забрало море.       Но я всё равно услышала, как он звучит. Не так, как музыка из старых записей по радио, он звучал чисто, объёмно, с вибрацией, которая будто передаётся прямо в кости. Я услышала её игру и почувствовала прилив чего-то слишком большого для меня. И это чувство накрыло меня целиком, вытеснив всё остальное: боль, жар, тупое оцепенение. Что-то во мне откликнулось, как будто именно ради этого звука я шла всё это время.       Я поняла, что улыбаюсь. Сквозь треск в лёгких, сквозь дрожь в коленях, сквозь понимание, что моё тело уже давно перешло ту черту, откуда нет дороги назад. Я пошарила вокруг глазами, отыскала на земле вторую половинку чехла от мопеда, и быстро завернулась в него. В голове тут же возник образ: это не кусок прорезиненной технической ткани, а платье. Не просто платье, а то самое, голубое, из ящика в разрушенном доме. Которое я тогда не смогла удержать в руках слишком долго, потому что оно казалось мне чем-то слишком красивым, слишком далёким от меня. Музыка текла внутри, и вместе с ней пришло странное ощущение, что я могу его надеть. И я его надела, пусть даже только в своей фантазии.       Звуки струн этого инструмента, казалось, проникали в самые глубины, в такие места подсознания, о существовании которых я и не подозревала. В голове вспыхнуло совершенно дикое желание: не просто слушать, а двигаться под эту музыку. Танцевать.       Я представила, что двигаюсь элегантно, как женщины со старых снимков, где в кадре всегда находилось место для завитка волос, нитки жемчуга или изгиба руки в длинной белой перчатке. Как будто наяву почувствовала нежнейшую ткань воображаемого платья, что скользит по коже, словно лёгкое дуновение ветерка. И тут же представила: а вдруг рядом окажется тот мужчина с одной из фотографий? С внимательными глазами, чуть смущённой полуулыбкой. Я позволила себе вообразить, что он кладёт ладонь мне на талию. Как волнительно!       Фотографии снова и снова вспыхивали в памяти. Они сливались в один водоворот, в пёструю, головокружительную спираль. Словно это были не чужие снимки, а мои собственные воспоминания. Словно я знала всех этих людей всю жизнь. Я слышала их голоса, смеялась вместе с ними над шутками, которых не могла знать. Чувствовала их руки на своих плечах, как они обнимали меня, и обнимала их в ответ.       Каждый новый образ проскальзывал сквозь меня, но не исчезал бесследно, он оседал где-то глубоко, рядом с тем местом, где ещё недавно была пустота. Там, внутри, нарастал странный, неуклюжий свет, и я вдруг поняла: я больше не просто смотрю на фотографии. Я живу в них.       Сознание как будто раскололось, не в переносном смысле, а почти физически. Одна его половина всё ещё кружилась в ослепительном, захватывающем потоке чужих воспоминаний, таких ярких, что казалось будто они всегда были моими. Стоило только закрыть глаза, и я снова стояла среди людей, которых знала только по фотографиям, слышала их голоса, смех, шутливые споры, чувствовала запах хлеба, кофе или чужих волос. Это было странно и невыносимо сладко, как будто жизнь, наконец, решила показать, что я упустила всё это время. Другая же половина, цепляясь за реальность, медленно и с трудом поднимала веки, вытаскивая меня обратно в мир, где всё по-прежнему пахнет нестерпимым зноем, горячим асфальтом и сухой пылью, а солнце уже начинает клониться к горизонту.       Я обнаружила, что сижу на правом краю дороги, у самого обрыва. Асфальт под ладонями был горячим и шероховатым, как наждак. Я попыталась приподняться, но тело не отозвалось. Сил не осталось даже на то, чтобы просто сдвинуться в сторону. Ноги вытянулись сами собой, руки упали по бокам, ладонями вверх, я капитулировала и решила официально сообщить об этом небу.       Вокруг стояла странная тишина. Не та живая тишина, что иногда бывает в горах, где вдалеке шуршит листва или ветка скрипит под порывом ветра. Нет, глухая, звенящая, слишком плотная. И тогда я поняла: хрустов и хрипов больше нет, я перестала дышать. Совсем. Лёгкие, должно быть, просто сдались, решив, что хватит. Я вспомнила, как когда-то играла сама с собой в дурацкую игру, задерживая дыхание, чтобы проверить собственную выносливость. При обычной температуре это были десять минут. Я уже сидела примерно столько же, и это не требовало никаких усилий, даже нарастающего жара в груди не чувствовалось. Тело вырабатывало последние минуты на износ.       В ушах появился тонкий, ровный свист, как в наушнике радиостанции. Той, что была у меня когда-то, вокруг которой строилась вся моя жизнь. Звук тянулся, пока не оборвался, оставив меня в абсолютной тишине. Я больше ничего не слышала. Голова чуть наклонилась вперёд, тело стало податливым и мягким, как будто вес ушёл из него совсем, но падать я не собиралась. Похоже, так и останусь торчать прямо здесь, на краю.       Это ведь, даже, было к лучшему. Снизу, с воды, меня можно будет заметить, а значит, кто-то, рано или поздно, поднимется сюда. И, возможно, успеет к той девушке с розовыми волосами, которая сейчас лежит, завернутая в чехол от мопеда.       Я с трудом подняла голову к небу. Хотела, наверное, просто запомнить его таким, каким оно было. Высоким, обжигающе-синим, с лёгкой дымкой на горизонте. Я смотрела на него до тех пор, пока веки не закрылись сами, и позволила себе вернуться в воспоминания. На этот раз я не сопротивлялась. Там, внутри, меня ждали все те, чьи лица и голоса я успела полюбить, даже если знала их всего лишь через чужую камеру. И там, в темноте, я позволила себе упасть обратно в водоворот чужих жизней.       Теперь уже навсегда.       В последнее мгновение я успела заметить небольшой самолёт, не такой, как на одной из фотографий, но похожий. Он шёл по широкому, неторопливому полукругу прямо надо мной, солнце цеплялось за его отполированные крылья, пуская короткие блики.       Вот тебе и вероятности… Я всё-таки увидела самолёт, а с самолёта всё-таки увидели то, что осталось от меня, и наверняка подумали:       «Кто-то шёл, кто-то всё-таки был. Какое счастье!»