Плесень

Вечеринка гудела, как перегруженный трансформатор. В подвале, затянутом сизым дымом, тела сливались в единый пульсирующий организм. Где-то трещали динамики, где-то смеялись пьяные голоса, а где-то уже стонали в темном углу. У Ин, облокотившись о стену, наблюдал за этим цирком с привычной усмешкой. В пальцах – банка с теплым энергетиком, на языке – привкус дешевой текилы. Рядом Хёк, бледный и безразличный, как всегда, молча принимал очередную таблетку из рук У Ина. – За тебя. – бросил У Ин, хрипло смеясь. Хёк даже не удостоил его ответом. Просто проглотил. И вот тогда что-то пошло не так. Сначала он просто замер, будто задумался. Потом его пальцы начали дрожать. Потом – судорога. Резкая, как удар током. – Хёк? – У Ин нахмурился, но еще не понимал. Хёк упал. Не как пьяный, не как уставший – а как кукла с перерезанными нитками. Голова ударилась об пол, но он даже не застонал. Его тело выгнулось в неестественной дуге, мышцы свело так, что кости хрустнули. Изо рта вырвалась пена, розовая от крови. – Блять, что за херня?! – У Ин рванулся к нему, но уже было поздно. Глаза Хёка закатились. Зрачки – огромные, черные, как дыры – на секунду, всего на секунду встретились с У Ином. В них не было ни страха, ни боли. Только пустота. А потом он перестал дышать. Вокруг все так же орала музыка, кто-то хохотал, кто-то целовался в дымном углу. Но для У Ина мир вдруг стал неестественно четким. Он видел каждую деталь: синеву губ Хёка, капли пота на его лбу, разорванный в судороге рукав. А вокруг все танцевали.Тишина не наступила. Она ворвалась, не сразу, только спустя пару мгновений, но ворвалась внутрь У Ина, оглушительная, пока вокруг всё ревело. Он стоял над телом Хёка, сжав ладони в кулаки так сильно, что побелели пальцы. Губы Хёка синели на глазах, лицо становилось восковым, землистым под мигающим стробоскопом. Пена розовато-красная запеклась в уголке рта. Вспышка. Кто-то рядом завизжал. Не от страха, а от восторга, приняв конвульсии за новый танец. Потом визг сменился воплем ужаса, когда девчонка споткнулась о ногу Хёка. – Бляяя! Что с ним?! Вспышка. У Ин рванулся. Не к Хёку – к своему телефону. Пальцы скользили по экрану, заляпанному потом и чем-то липким. Набрал 103. – Скорая? Клуб ***, подвал. Человек... задыхается Передоз. – голос хриплый, сдавленный, не его. Где-то за спиной кто-то орал: "Хёк! Эй, Хёк, вставай, не прикидывайся!" Вспышка. Музыка стихла. Не полностью – бас продолжал долбить, но голос диджея прервался. – Эээ, ребят, тише! Тут че-то... Свет включили – грязно-желтый, мертвенный, вытащивший из теней потные, растерянные, испуганные лица. Кто-то фоткал на телефон. У Ин пнул того ногой. – Отъебись! Он стоял на коленях рядом с Хёком, тряс его за плечо. Тело было уже холодным, гибким и странно тяжелым. – Хёк! Проснись, мудак! Это не смешно! Сирену скорой услышали раньше, чем она подъехала. Рев прорезал гул толпы, заставил людей расступиться. Двое санитаров в мятых халатах, с лицами, выражавшими лишь усталое раздражение, пробились сквозь толпу. – Где пострадавший? Передоз? Что принимал? Один из них, с мешками под глазами до скул, наклонился к Хёку, пальцы нащупали пульс на шее. Его взгляд встретился со взглядом У Ина. Кратко, без эмоций. Он уже знал. – Тащим. Быстро. Они грубо впихнули безвольное тело на носилки. У Ин рванулся за ними, спотыкаясь о пустые банки, швырнутые стаканы. Его не пускали. – Ты кто? Родственник? –Друг! Я его друг, блять! – Садись сзади. И не мешай. Внутри машины скорой мир сжался до размеров вонючего металлического ящика. Запах – едкий коктейль из хлорки, рвоты, пота и страха. Гул двигателя. Мигалка за окном бросала на стены и лица попеременно красные и синие пятна, как в том клубе, только теперь это был адский стробоскоп. Врач, тот самый с мертвыми глазами, налегал на грудь Хёка, ритмично, с хрустом. Медсестра вставляла трубку в горло, пыталась дышать за него мешком Амбу. Аппарат рядом пищал тонкой, непрерывной, безнадежной сиреной – ровная линия на экране. Монитор показывал хаос, а потом – прямую, как нож. У Ин сидел на узкой скамейке, вцепившись в поручень до побеления костяшек. Он смотрел, как врач колет Хёку что-то прямо в сердце. Адреналин? Бесполезно. Тело лишь слабо дернулось. Он смотрел, как лицо Хёка под мигающим светом кажется то живым, то уже давно мертвым. Он слышал хриплое дыхание врача, скрип перчаток, этот проклятый писк монитора. Его собственное дыхание застряло комком в горле. Он смотрел на свои черные ногти, на которых засохла чужая пена. Его рука машинально полезла в карман – там лежали еще таблетки. Он отдернул ее, как от огня. И щелчок. Резкий, громкий в внезапной тишине. Врач выключил мигалку на крыше. Сине-красный стробоскоп погас. В салоне стало темно и тихо, если не считать гула мотора и все того же монотонного писка монитора, который теперь звучал как приговор. Врач выпрямился. Вытер лоб тыльной стороной ладони. Посмотрел на часы. Механический, бесстрастный жест. Его взгляд скользнул к Уину. – Констатирую смерть. Время... – он назвал цифры. Голос был плоским, как доска. – Причина – острая сердечно-сосудистая недостаточность, вероятно, на фоне передозировки психостимуляторов неясного генеза. Контакт с родственниками есть? У Ин не ответил. Он смотрел на тело Хёка. Теперь оно было просто объектом. Без души, без презрительного "похуизма" в глазах. Без всего. Врач накрыл лицо простыней. Белая ткань легла на синеву. Скорые остановилась. Не у больницы – они еще даже не доехали. Остановилась просто на обочине, в грязном свете уличных фонарей. Врач достал блокнот. – Данные умершего. И ваши, как сопровождающего. Для протокола. У Ин открыл рот. Из горла вырвался только хрип. Мир вокруг был грязным, мрачным, липким. Как пол в том клубе. Как таблетки в его кармане. Как его собственные руки. И где-то там, в этой грязи, лежал Хёк. Навсегда. А он сидел здесь. И дышал. Сквозь тошнотворный запах смерти и антисептика.