Плесень

Холодный ноябрьский дождь стекал по стеклу комнаты Соан, превращая мир за окном в акварельное пятно серого и желтого от уличных фонарей. Она сидела на подоконнике, укутанная в огромный теплый плед, стянутый с кровати Хёка. Он пах им - смесью сигарет, одеколона и чего-то неуловимого, его. Пальцем она водила по холодному стеклу, следя, как капли сливаются в ручейки. В наушниках тихо плакала скрипка из какой-то печальной саундтрековой мелодии. Здесь было тепло, тихо и безопасно. Тихий стук в дверь. Не мамин легкий постук "кофе?", не папин уверенный. Чужой. Тяжелый. Соан сняла наушники. - Да? Войдите. Дверь открылась. На пороге стояли родители. Мать - лицо было странно гладким, будто из мрамора, но глаза... глаза были красными, опухшими, неестественно блестящими. Она держалась за руку отца так, будто без этой опоры рухнет. Отец. Его лицо было серым, как пепел. В глазах - пустота и какая-то страшная, выжженная решимость. Он выглядел на двадцать лет старше. - Соанни... - голос матери сорвался на шепоте, губы задрожали. Она не могла говорить. Отец сделал шаг вперед. Его рука, лежавшая на плече жены, сжалась. Он посмотрел прямо на Соан. Взгляд был тяжелым, как свинец. - Доченька... - он начал, и его голос, обычно такой твердый, звучал чужим, надтреснутым. Он сделал паузу, собираясь с силами, глотая ком в горле. Соан почувствовала, как холодная волна страха поднялась от живота к горлу. Она инстинктивно крепче сжала край пледа. - Соан, случилось... несчастье. - отец произнес это с ужасающей четкостью. - С Хёком. Тишина. Гулко застучало сердце Соан в ушах. Дождь за окном стал громче. «Несчастье»? Что это значит? Сломал ногу? Попал в аварию? Но почему они так смотрят? Почему мама не может говорить? - Он... - отец отвел взгляд, посмотрел куда-то в стену за ее спиной. - У него... остановилось сердце. Сегодня вечером. Внезапно. Он выдохнул эти слова одним духом, будто вытаскивая нож. - Скорая не успела... Ничего не смогли сделать. Соан замерла. Словно ее окунули в ледяную воду. Голова стала легкой, пустой. - Остановилось... сердце? - она повторила шепотом, не веря ушам. - Но... как? Он же... он же молодой! Ее голос сорвался на визгливую ноту. Хёк? Сильный, вечно ворчащий, вечно недовольный, но... живой? Не может быть. Это ошибка. Мать зашмыгала, прижав платок к лицу, ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях. - Оно просто... остановилось, доченька. - отец снова посмотрел на нее, и в его взгляде была только безысходная боль и... что-то еще? Желание, чтобы она поверила. - Иногда так бывает. У молодых. Скрытая патология. Врачи сказали... кардиомиопатия, вероятно. Никто не знал. Никто не мог предвидеть. - его слова звучали как заученный текст, гладкий и безжизненный. Соан уставилась на них. Остановилось сердце. Скрытая болезнь. Внезапно. Эти слова крутились в голове, не складываясь в картину. Хёк? Он курил, да, мог выпить, но... болезнь сердца? Он же никогда не жаловался! Ни на что! - Но... он же был в клубе? Я слышала, он ушел с У Ином... - вырвалось у нее, последняя соломинка. Может, там что-то случилось? Драка? Что-то еще? Отец резко покачал головой, почти испуганно. - Нет! Нет, Соанни. Он... он почувствовал себя плохо еще до клуба. Решил не идти. Лег отдохнуть... дома. - он солгал. Солгал гладко, глядя ей в глаза. - А потом... просто не проснулся. Голос дрогнул на последних словах. - Мы нашли его... слишком поздно. Мать громко всхлипнула, уткнувшись лицом в плечо мужа. Соан смотрела на них. На мать, раздавленную горем. На отца, несущего эту чудовищную ношу и пытающегося защитить ее. Логика кричала: Неправда! Хёк не ложился "отдыхать" вместо тусовки!. Но перед ней стояли ее родители, опустошенные, разрушенные потерей сына. И их горе было таким реальным, таким всепоглощающим, что в нем тонули все сомнения. Кто она такая, чтобы не верить им в эту минуту? Чтобы усугублять их боль своими вопросами? Ледяное оцепенение сменилось медленно нарастающей волной. Она почувствовала, как дрожь начинается глубоко внутри, в самых костях, под теплым пледом Хёка. Губы задрожали. Глаза застилало горячей пеленой. Воздух перестал поступать в легкие. - Нет... - выдохнула она. Потом громче, отчаянно. - Нет! Не может быть! - она соскользнула с подоконника, не чувствуя ног. - Хёк! Где он?! Где мой брат?! Ее голос сорвался на истерический крик. Отец шагнул к ней, схватил за плечи, крепко, почти больно. - Соанни! Доченька, прошу... - в его голосе была мольба и непереносимая боль. Он притянул ее к себе, к матери. Соан зарылась лицом в грудь отца и наконец зарыдала - громко, безутешно, захлебываясь, веря каждому их слову, потому что правда была бы еще страшнее, а они - ее родители - никогда не солгали бы ей в таком. Никогда. Она верила. Верила в остановившееся сердце. В скрытую болезнь. В случайность. И это незнание, эта ложь, обволакивающая ее, как саван, была первым шагом в новую, страшную реальность, где брата больше не было. А запах его кардигана, в который она вцепилась, вдруг показался невыносимо чужим и горьким. ___ Свинцовое небо плакало мелкой изморосью, превращая кладбище в грязную акварель. Соан стояла в стороне от свежей могилы, кутаясь в черное пальто поверх худи Хёка - ее последний щит. Родителей не было: мать - в больничной палате под седативными капельницами, отец - не отходил от нее ни на шаг. Она была одна. Совсем одна, посреди толпы, которая задыхалась от фальши. Вокруг - рокот притворства. Рэперы в кричащих кроссовках (у одного - лимитированные, "хорошо бы в кадр попасть"), перешептывались о "нереализованных фитах". Продюсеры с каменными лицами, но глазами калькуляторов - считали упущенную прибыль. Силиконовые куклы в черных мини и шляпках с вуалью. Их траур казался столь же искусственным, как грудь: слезы аккуратно промакивали салфетками, чтобы не смыть контуринг, а взгляды скользили по мужчинам в поисках следующего "спонсора". Запах дешевого парфюма, дорогого табака и сырой земли смешивался в тошнотворный коктейль. Соан сжала кулаки под кардиганом. Лицемерие. Оно висело в воздухе гуще туч. Азуми. Девушка Хёка. Она рванулась к краю могилы, когда гроб начал опускаться. Ее рыдания - оглушительные, раздирающие тишину. Соан видела, как та пыталась вырваться из рук тех, кто ее сдерживал. Знала правду: их отношения были настоящими. Нежными. Хрупкими. Хёк говорил об Азуми с редкой теплотой, показывал их совместные фото - простые, без пафоса, где они смеялись над подгоревшими блинчиками. А потом она увидела его. У Ина. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к мокрому стволу старой липы. Черная рубашка, черные джинсы - но не траурные, а его повседневные, потертые. Руки в карманах. Взгляд - не на гроб, не на плачущих, а куда-то в серую даль, поверх оград и памятников. На его лице - неприкрытые скука и презрение. Легкая полуулыбка-гримаса тронула уголок губ с пирсингом. Он выглядел так, будто наблюдал за плохим, предсказуемым спектаклем. Ни слезинки. Ни тени страдания. Только холодное, агрессивное безразличие ко всему происходящему, к памяти того, с кем, казалось, его связывало нечто большее. И это... зацепило Соан. Неожиданно. Глубже, чем слёзы Азуми, гнуснее, чем расчет продюсеров. Эта наглая, бесстыдная откровенность в своем равнодушии. В этом море притворного горя его "честность" была как ледяной глоток воздуха. Острая, режущая, но... истинная. Он не играл. Не надевал маску. Ему было плевать - и он этого не скрывал. В её измученной душе, задыхающейся от фальши, эта демонстративная аутичность нашла странный, болезненный отклик. "Хотя бы он не врет" - пронеслось в голове. Горечь смешалась с щемящим уважением к этой уродливой искренности. К Уину подошел продюсер Хёка - плотный мужчина в плаще, от которого пахло дорогим коньяком. Он что-то быстро, нахмурившись, зашептал У Ину на ухо, резко кивнув в сторону Соан. У Ин даже головы не повернул. Его пустой, оценочный взгляд скользнул по ней - от мокрых волос до поношенных кед. Без тени жалости. Без интереса. Как будто осматривал неудобный багаж. Мужик рядом с ним настойчиво прошипел что-то еще, сжав У Ина за локоть. И тогда Уин ответил. Громко. Четко. Чтобы услышали ближайшие "скорбящие". Голос - плоский, металлический, без единой эмоциональной ноты: - Не парься. Теперь она моя ответственность. Слова упали, как камни, в грязь у могилы. "Ответственность". Звучало как контрактное обязательство. Как обуза. Не забота. Не долг чести. "Ответственность". Как за сломанный микрофон или потерянный рингтон. Соан почувствовала, как лед пробежал по спине. Этот человек, с лицом из льда и глазами, полными презрения ко всему, включая память ее брата... теперь отвечал за нее? Она была чем-то вроде невыгодного актива, перешедшего по наследству? Тошнота сдавила горло, но теперь к ней примешивалось жгучее любопытство. Что скрывается за этой маской абсолютного похуизма? У Ин больше не смотрел ни на нее, ни на могилу. Он вытащил пачку сигарет, небрежно стряхнул одну. Чиркнул зажигалкой. Яркая вспышка в сером сумраке. Он затянулся, выпустил струйку дыма прямо в сторону опускаемого гроба. Жест был оскверняющим, окончательным, вызывающим. Презрение к смерти. Презрение к памяти. Презрение к правилам. Он повернулся спиной к черной яме, к рыдающей Азуми, к Соан. И пошел прочь. Не спеша. Пробираясь сквозь толпу фальшивых скорбящих, которые расступались перед его ледяной аурой. Оставляя ее одну у свежей могилы брата, с фразой "моя ответственность", горящей в ушах, и странным, тревожным вопросом: что страшнее - лицемерные слезы или эта леденящая, честная пустота? Ответственность перед кем? И главное - во что это ей обойдется? Дождь лил сильнее, смывая фальшь с лиц, но не с душ. А У Ин растворялся в тумане, ее новая, непостижимая и пугающая "ответственность".