В бездне

Утро ворвалось в пентхаус, как спецназ в бордель — без стука, без предупреждения, вышибая двери и заливая все безжалостным, операционным светом. Солнце, отраженное от стеклянных башен Пилтовера, превратилось в тысячу осколков, которые впивались в воспаленные зрачки Вай. Вчерашний "шиммер", обещавший полет, оставил после себя лишь серую пыль тревоги на нёбе и вкус прокисшего металла во рту. Воздух в комнате окончательно сгнил. Теперь он пах не просто вчерашней вечеринкой. Он пах разочарованием. Тем самым тихим, липким ужасом, который приходит, когда осознаешь, что даже самые дорогие наркотики больше не работают. Она сидела и ждала. Ждала так, как обреченный смертник ждет шагов тюремщика в коридоре — с тупым, выхолощенным вызовом. Ее великий план сопротивления съежился до одного пункта: она, блять, не откроет дверь. Пусть выламывают. Пусть сверлят замок. Пусть вызывают ту пожарную бригаду, чьи календари с полуголыми качками Мэл так любит вешать в своем офисе. Вай встретит свою «тюремщицу» прямо здесь, на троне из пустых бутылок и разорванных контрактов. Это, в конце концов, ее стиль. Ее декорации. Но вместо грохота и криков раздался звонок. Дзынь. Просто. Четко. Бездушно. Звонок в дверь, который не требовал ответа, а лишь констатировал факт своего существования. Он был настолько выверенным и обыденным, что прозвучал в этом бедламе как выстрел. Дзынь. Второй раз. С той же механической паузой. Без раздражения. Без спешки. Этот звонок был психологическим оружием. Он транслировал простое послание: «Я здесь. Ты — там. И все законы физики на моей стороне. Я могу ждать вечно». — Сука, — прорычала Вай, и это слово заскрипело на ее зубах, как песок. С рычанием она сорвалась с кровати, на ходу натягивая вчерашнюю майку, и, шаркая босыми ногами по усыпанному стеклом ковру, рванула дверь на себя. Она уже приготовила порцию отборного яда, заготовила презрительную ухмылку для какой-нибудь стероидной грымзы в дешевом костюме. И осеклась. На пороге стояла не грымза. Не гора мускулов. И не сучка в юбке, хотя... последнее было не совсем ложью. На пороге стояла женщина. И первое, что ударило в голову, была даже не ее внешность, а ее… тишина. Она создавала вокруг себя зону абсолютного вакуума, в котором тонули все звуки. На ней была черная водолазка с высоким горлом, идеально облегающая торс, длинные рукава обтягивали руки, на которых не было ни единого украшения, кроме массивных, тактических часов. Тактические брюки, не скрывающие, а подчеркивающие длинные, сильные ноги, были заправлены в тяжелые армейские ботинки, отполированные до зеркального блеска. Ни одной лишней детали. Все черное. Все функциональное. Наряд смерти. А потом Вай увидела ее тело. Это не были стерильные, надутые мышцы фитнес-модели, выращенные на протеиновых коктейлях для глянцевых обложек. Это было тело хищника, выкованное для одной цели — эффективности. Под тонкой тканью водолазки проступала жесткая, высеченная из камня геометрия мышц. Косые мышцы живота, сухой рельефный пресс, мощные, но не громоздкие, плечи и спина, переходящие в узкую талию. Ее осанка была безупречной — прямая, как натянутая струна, полная сдержанной, смертоносной энергии. Она не стояла — она занимала позицию. Это были тысячи часов боли и пота, превращенные в оружие. Она пахла. Вай уловила этот запах — не духов, нет. Она пахла озоном после грозы, холодной сталью и дорогим мылом без отдушек. Запах чистоты, который был почти агрессивным в прокуренном воздухе пентхауса. Ее лицо было холодным и аристократичным, с резкими, точеными скулами и линией подбородка, о которую можно было порезаться. Черные, как вороново крыло, волосы были собраны в тугой, строгий хвост. Один глаз, темно-синий, почти сапфировый, смотрел на Вай с полным, абсолютным отсутствием какого-либо выражения. Он просто фиксировал данные. Второй был скрыт под простой черной повязкой без единого украшения. Повязка не делала ее уязвимой. Наоборот, она превращала ее лицо в асимметричную маску, лишенную симпатии. Рядом с ней, не шелохнувшись, сидел доберман. Воплощение сдержанной угрозы. Его мускулистое тело блестело, как антрацит. Уши были чутко подняты. Он даже не посмотрел на Вай. Его желтые глаза были устремлены прямо перед собой. Он не дышал тяжело, не вилял хвостом. Он был таким же изваянием из обсидиана и дисциплины, как и его хозяйка. Женщина спокойно перевела взгляд с лица Вай на хаос за ее спиной и снова на Вай. Ее взгляд был как сканер: он фиксировал расширенные зрачки, легкую дрожь в пальцах, вчерашние следы на одежде. Без осуждения. Без интереса. Просто факты. — Вай, — произнесла она. Голос был под стать всему остальному — ровный, глубокий, без эмоций. Словно говорил диктор на вокзале, объявляющий об отмене всех рейсов в рай. — Меня зовут Кейтлин Кирамман. Я ваш новый телохранитель. Ну охуеть теперь. Просто охуеть. Она смотрит на меня так, будто я уравнение, которое ей нужно решить. Не человек, не баба, не звезда. Переменная «икс». Раздражающий фактор. Глупость, в которую верят другие. Она сканирует комнату, и я почти слышу щелчки в ее голове: пустая бутылка текилы — минус десять очков стабильности. Рассыпанный порошок — минус пятьдесят. Сорванный концерт — джекпот, блять. Полный провал. Кейтлин, блять, Кирамман. Даже звучит как название какой-то элитной винтовки. Силко не соврал. Это не горилла. Это что-то хуже. Гориллу можно разозлить, спровоцировать. А эту? Я смотрю на нее и чувствую себя голой. Не в сексуальном смысле. В смысле… препарированном. Как лягушка на лабораторном столе. Она смотрит, и мне кажется, что скорость ее мысли, скорость, с которой она выносит мне свой безмолвный приговор, в тысячу раз превышает скорость пули, которой мне так иногда хочется продырявить себе башку. Она — отточенная генетикой, идеальная сука, так же как и ее доберман. Он даже не лает. Он презирает меня молча. Они оба презирают меня молча. Идеальная парочка. Видно, как ей нет дела. Ни до чего. Ни до меня, ни до моего имени, ни до моего отчаяния. Это работа. Бухгалтерия. Я — строчка в ее ведомости. Неоплаченный счет. Проблема, которую нужно закрыть. И да, она красива. Она не просто красива, она — оскорбительно красива. Красотой совершенного механизма. Безупречного оружия. И я ненавижу ее за это. Ненавижу ее за это спокойствие, за эту силу, за эту выправку. Рядом с ней я чувствую себя грязной. Липкой. Дешевой подделкой. Весь мой бунт, моя нарочитая сексуальность, мои татуировки, мой крик — все это кажется вульгарной, детской мазней на фоне ее холодного, завершенного шедевра из плоти и стали. Эффект от часа с ней будет, блять, сродни цианиду. Вай отмерла. На ее губах медленно нарисовалась самая наглая, самая ядовитая ухмылка из ее арсенала. — Телохранитель? — протянула она, нарочито лениво оперевшись о дверной косяк. — А я думала, Силко пришлет кого-то… внушительнее. Тебя ветром не сдувает, милочка? И что, эта шавка тоже входит в комплект? У него прививки есть? А то у меня аллергия на скучных сук. И на собак тоже. Ни один мускул не дрогнул на лице Кейтлин. Она проигнорировала оскорбление с той же легкостью, с какой бронепоезд игнорирует бабочку на рельсах. — Люцифер прошел полную подготовку. Он не представляет угрозы, если вы не представляете угрозы, — все тем же ровным тоном ответила она. Затем, не дожидаясь приглашения, сделала шаг внутрь. — Прошу прощения за вторжение. Нам нужно обсудить протоколы безопасности и ваш график на сегодня. Она вошла в номер. Люцифер бесшумно последовал за ней, и они остановились посреди комнаты, два темных силуэта, чужеродных и неуместных в этом храме порока. Кейтлин снова обвела все взглядом, и в ее синем глазу на долю секунды промелькнуло что-то похожее на профессиональную досаду. Вай захлопнула дверь, чувствуя, как ее собственная территория только что была оккупирована. Без единого выстрела. Кейтлин повернулась к ней. — У вас пятнадцать минут, чтобы привести себя в состояние, пригодное для работы. Душ. Одежда. Затем мы обсуждаем протокол. Она подняла руку и посмотрела на свои массивные часы. — Ваше время пошло. Сейчас.

***

Пятнадцать минут. Она дала ей пятнадцать минут. Словно говорила с непослушным рекрутом, а не с женщиной, чье лицо украшало обложки мировых журналов. Вай стояла под иглами горячей воды, вцепившись пальцами в холодный кафель. Душ должен был смыть грязь, похмелье, усталость. Но вместо этого он, казалось, лишь глубже въедал в кожу унижение. Она терла кожу докрасна, пытаясь соскрести с себя невидимый, оценивающий взгляд этого сапфирового глаза. Не получалось. Она чувствовала его на себе даже сквозь стену. Чувствовала, как там, в гостиной, тикают часы на запястье этой женщины-манекена. Тик-так. Тик-так. Время, которое больше не принадлежало ей. Выйдя из душа, окутанная облаком пара, она мельком взглянула на себя в зеркало. Чистая кожа, влажные волосы… но глаза остались прежними. В них плескалась та же мутная смесь ярости и загнанности. Она натянула первое, что попалось под руку — черные рваные джинсы и свободную майку с черепом, обнажающую паутину татуировок на руках. Ее броня. Ее вторая кожа. Когда она вернулась в гостиную, картина там не изменилась, но стала еще более сюрреалистичной. Кейтлин Кирамман стояла у панорамного окна, спиной к ней, и смотрела на город. Ее поза была идеальной, даже в расслабленном состоянии она сохраняла ту же хищную грацию. Люцифер сидел у ее ног, неподвижный, как изваяние египетского бога Анубиса. Порядок и хаос. Дисциплина и распад. Две противоборствующие силы в одной комнате. И Вай внезапно почувствовала себя экспонатом в этом противостоянии. — Время вышло, — произнесла Кейтлин, не оборачиваясь. Она что, услышала ее шаги? Или просто почувствовала? — Садитесь. На стеклянном столике, который был удивительным образом очищен от бутылок и пепла, теперь лежал планшет. Вай плюхнулась в кресло напротив, намеренно развязно закинув ногу на ногу, так, чтобы тяжелый ботинок почти касался дорогой обивки. Провокация. Детский сад, но это все, что у нее сейчас было. Кейтлин наконец повернулась, и ее взгляд снова скользнул по Вай. Холодный, быстрый, беспристрастный. — Перед тем как мы начнем, — сказала она, — я должна произвести осмотр ваших комнат на наличие запрещенных предметов. Это стандартный протокол. — Чего? — Вай вскинулась. — Пошла к черту! Никто не будет рыться в моем белье! — Это не просьба, — ровный голос Кейтлин не изменился ни на децибел. — Это пункт 1.1 в протоколе обеспечения безопасности. Либо я делаю это сейчас, либо я сообщаю мистеру Силко о вашем отказе от сотрудничества. Уверена, он найдет способ убедить вас. Ее шантаж был таким же холодным и деловым, как и она сама. Без угроз, без эмоций. Просто перечисление опций. И Вай знала, какими будут "способы убеждения" Силко. Она с ненавистью смотрела, как Кейтлин, надев тонкие черные перчатки, методично и бесстрастно начала обыск. Она двигалась с эффективностью робота-уборщика. Проверила ящики, шкафы, заглянула под кровать, простукала панели. Ее движения были точными, выверенными, без единого лишнего жеста. Это было не просто вторжение. Это было осквернение. И самое худшее — то, как она это делала. Она брала в руки белье Вай, ее личные вещи, ее дневники с той же отстраненной брезгливостью, с какой патологоанатом берет в руки внутренние органы трупа. Без любопытства. Без смущения. Когда она нашла последнюю заначку — крошечный пакетик с порошком, заклеенный скотчем под сиденьем стула, — она даже не изменилась в лице. Просто взяла его двумя пальцами, словно дохлого таракана, положила в герметичный пакет и отложила в сторону. В груди Вай медленно и плавно поднималось знакомое чувство. Это была чистая, незамутненная ненависть. Ненависть к ее контролю, к ее спокойствию, к ее правоте. И в то же время… что-то другое. Мерзкое, неправильное, электрическое. Наблюдать за ней было… гипнотически. За тем, как напрягались мышцы на ее спине, когда она наклонялась, за изгибом ее шеи, за тем, как узкие брюки обтягивали ее задницу, когда она приседала, чтобы заглянуть под диван. Вай поймала себя на этой мысли и почувствовала укол отвращения к самой себе. Она ненавидела ее. Она хотела ее унизить. И одновременно с этим ее тело, преданное алкоголем и наркотиками, реагировало на эту ауру силы и доминантности, как цветок на солнце. Это было извращенно. Закончив, Кейтлин сняла перчатки и снова села напротив. Включила планшет. — Теперь — правила, — объявила она. — Правило номер один: я с вами двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. В соседней комнате. С открытой дверью. Правило номер два: все ваши контакты — телефон, соцсети — проходят через меня. Я буду присутствовать на всех ваших встречах, включая личные. Правило номер три: никакого алкоголя и несанкционированных веществ. Ваш рацион теперь составляю я. Правило номер четыре… — Ты забыла правило номер пять, — перебила ее Вай, ее голос был хриплым от гнева. — Иди нахуй. Кейтлин подняла на нее свой сапфировый глаз. И впервые за все это время Вай увидела в нем что-то, кроме льда. Это была даже не эмоция. Это была тень. Мимолетная, почти незаметная вспышка… усталости? Раздражения? Словно она имела дело с капризным, тупым ребенком, и это ее утомляло. — Ваш сарказм зафиксирован, — сухо сказала она. — Но он не отменяет протокола. Вы будете его соблюдать. — Или что? Пристегнешь меня наручниками к батарее? Кейтлин чуть наклонила голову. В ее глазах что-то мелькнуло. На этот раз — нечто острое. Опасное. — Если этого потребует ситуация, и если это будет единственный способ предотвратить срыв контракта на несколько миллионов долларов… да. Я пристегну вас наручниками к батарее. И будьте уверены, вам это не понравится. И тут Вай поняла. Вся ее агрессия, весь ее яд — это был всего лишь шум. Белый шум, который Кейтлин просто отфильтровывала. Чтобы достучаться до нее, нужно было нечто другое. Она медленно подалась вперед, опираясь локтями на колени. Снизила голос, делая его интимным, мурлыкающим, тем самым, который сводил с ума толпы на ее концертах. — Знаешь, что я думаю, Кейтлин Кирамман? — прошептала она. — Я думаю, ты боишься. Ты построила вокруг себя эту стену из правил и протоколов, носишь свою униформу, как броню. Прячешься за своей собакой и повязкой. Но ты боишься. Боишься всего настоящего. Грязи, пота, секса, жизни. Боишься, что если кто-то дотронется до тебя, ты рассыплешься, как фарфоровая кукла. Она наблюдала за реакцией. Ждала. Но лицо Кейтлин оставалось непроницаемым. — Ваше дилетантское психоаналитическое заключение принято к сведению, — холодно парировала она. — Теперь, если мы закончили с прелюдией, ваш график. В 14:00 у вас встреча с Экко в его студии. В 16:30 — репетиция с хореографом. В 19:00 — ужин с представителями лейбла. Я буду с вами. Начинаем собираться через час. Она встала, давая понять, что разговор окончен. Но Вай еще не закончила. Когда Кейтлин проходила мимо ее кресла, Вай резко выставила ногу, преграждая ей путь. Кейтлин остановилась, глядя сверху вниз на ее ногу, а затем на ее лицо. Без удивления. Словно ожидала этого. — Убери ногу, — приказала она. Тихо. Но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. Вместо ответа Вай, кончиком ботинка, провела вверх по внутренней стороне ее бедра. Медленно. Нагло. Провокационно. Она почувствовала под подошвой твердость мышц, почти вибрацию сдерживаемой силы. Это был удар ниже пояса. Попытка вырвать контроль, перевести войну в ту плоскость, где Вай была королевой. Кейтлин замерла. На секунду. Вай увидела, как в глубине ее синего глаза вспыхнул и погас крошечный огонек. Ярость. Настоящая, чистая, дикая ярость. Она увидела ее. Она достучалась. А потом рука Кейтлин молниеносно опустилась вниз. Ее пальцы, сильные, как сталь, сомкнулись на лодыжке Вай. Она не сжала сильно. Ей не нужно было. Это было просто прикосновение. Но в нем была абсолютная власть. Она с легкостью, как будто убирала с дороги сломанную ветку, отодвинула ногу Вай в сторону. И наклонилась к ее уху. Вай почувствовала ее дыхание на своей коже — прохладное, ровное. И услышала шепот. — Попробуй сделать так еще раз, — прошептала Кейтлин, и ее голос был похож на скрежет металла по стеклу. — И я сломаю тебе не только карьеру. Я сломаю тебе ногу. Это ясно? Она выпрямилась, отпустила ее лодыжку и, не оборачиваясь, направилась в соседнюю комнату. Вай сидела неподвижно, глядя ей в спину. Кожа на лодыжке, там, где ее касались пальцы Кейтлин, горела. Она ее ненавидела. Ненавидела все в ней. Ее самообладание, ее силу, ее лицо, ее голос, ее правила. И в этот самый момент, сидя в своем разрушенном раю, Вай впервые за долгое время почувствовала себя живой.