В бездне

Тишина в «майбахе» была густой, как нефть. Она обволакивала, давила на барабанные перепонки, делала воздух в салоне из натуральной кожи и ценных пород дерева тяжелым, невозможным для дыхания. Это была не та умиротворяющая тишина роскоши, за которую платили сумасшедшие деньги. Это была тишина вакуума между двумя враждующими планетами, готовыми столкнуться и аннигилировать друг друга. Вай забилась в самый дальний угол заднего сиденья, демонстративно уставившись в тонированное окно. Она была Стерео. Громкий, хаотичный, рваный сигнал, сотканный из сотен противоречивых треков — ярость, презрение, боль, желание, бунт. Все регуляторы выкручены на максимум. Ее аура вибрировала, создавая помехи, от которых должны были бы трещать стекла. Напротив сидела Кейтлин. Она была Моно. Безупречный, чистый, сфокусированный сигнал на одной-единственной частоте. Контроль. Ее спина была идеально прямой, руки со сцепленными пальцами лежали на коленях, единственный синий глаз смотрел прямо перед собой, не моргая. Она не излучала ничего, кроме этой оглушающей тишины. Рядом, на полу, Люцифер был ее точным аналогом — черная, неподвижная статуя из мускулов и дисциплины. Они ехали на фотосессию для глянцевого журнала «Vogue Prime». Еще один пункт в графике. Еще один ритуал в той жизни, где все было подчинено одному божеству. Деньгам. Танцы — на сцене. Любовь — крики тысяч безликих фанатов. Бухгалтерия — это Силко, это Мел, а теперь — это женщина напротив, чье присутствие было физическим напоминанием о ее долге, о ее рабстве. Студия встретила их слепящим белым светом и запахом озона. Огромный павильон с белой циклорамой выглядел как стерильная операционная, где сейчас будут вскрывать душу Вай, чтобы красиво сфотографировать ее выпотрошенное нутро. Вокруг суетились ассистенты, визажисты, и над всем этим, как избалованный полубог, парил фотограф — тощий, как жердь, мужчина по имени Антуан, с пучком на голове и манерными жестами. — Вай, дорогая! Божественно! — пропел он, всплеснув руками. Его взгляд тут же наткнулся на Кейтлин. — А это?.. — Безопасность, — отрезала Кейтлин, прежде чем Вай успела вставить свое ядовитое слово. Вай ухмыльнулась. Ну конечно. Безопасность. Хорошее слово для тюремщика. Ее закружила обычная студийная карусель: ее раздели, одели в какие-то нелепые, авангардные тряпки, которые стоили больше, чем дом, в котором она выросла. Ее лицо покрыли толстым слоем грима, скрыв синяки, усталость и саму Вай, оставив лишь глянцевую маску, икону стиля. Она терпела. Сжимала зубы и терпела прикосновения чужих рук, пустые комплименты, суету. Она позволит им играть в свою игру. Позволит им поверить, что цепь, которую на нее надели, работает. Она даст им то, чего они хотят. А потом — отнимет. — Прекрасно! А теперь дай мне свою боль, детка! — ворковал Антуан, пританцовывая с камерой, похожей на футуристическое оружие. — Представь, что ты на краю. Ты разбита! Твой мир рухнул! Да! Покажи мне эту бездну в глазах! И это стало последней каплей. Эта фраза. Произнесенная легко, фальшиво. Ее боль, ее настоящая, выстраданная бездна, которую он хотел упаковать в красивый кадр и продать. Ее реальность, превращенная в дешевый реквизит. Вай замерла. Она медленно подняла глаза на Антуана. На ее лице не было ни ярости, ни гнева. Только внезапная, пугающая пустота. Та самая, что наступала после концертов, когда гасли софиты и толпа уходила. — Хочешь боли? — спросила она тихо. Так тихо, что Антуан даже придвинулся ближе, опустив камеру. — Да, милая! Да! Именно этого я и… Она не дала ему договорить. Движение было резким, как удар кобры. Вай сорвалась с места, выхватила из его рук камеру — тяжелую, дорогую — и с размаху, вложив в удар всю свою ненависть к этому фальшивому миру, к этим пустым глазам, к своему рабству, — разнесла ее о белый пол циклорамы. ХРЯСЬ! Звук разлетающегося пластика и треснувшей оптики был оглушительным. Осколки брызнули во все стороны. Наступила мертвая тишина, а затем ассистентка рядом тоненько взвизгнула. Вай стояла посреди обломков, тяжело дыша. Ее глаза горели безумным, торжествующим огнем. — Бабки — это моно! — прорычала она в оглушенную тишину, указывая на обломки. — Деньги, контракты, ваша гребаная бухгалтерия! Но музыка, то, что внутри, — она ударила себя кулаком в грудь, — это, блять, СТЕРЕО! Она повернулась к застывшему в ужасе Антуану. — Получил свою боль, детка? Или еще добавить?! Это был ее триумф. Ее перфоманс. Она видела их испуганные лица, их растерянность. Она вернула себе контроль. И тут вмешалась Кейтлин. Она не кричала. Не бежала. Она просто шагнула вперед, выйдя из тени. Двинулась плавно, но с такой скоростью, что Вай не успела среагировать. Ее рука легла на плечо Вай. Не грубо, но с такой неоспоримой силой, что любой дальнейший бунт казался бессмысленным. — Успокойтесь, — приказала она Вай тихим, ледяным голосом, глядя не на нее, а на фотографа. Затем она повернулась к бледному Антуану. Вай ожидала чего угодно: извинений, угроз, паники. Но Кейтлин сделала нечто гораздо худшее. — Это — форс-мажор, — произнесла она все тем же безэмоциональным тоном. — Протокол инцидента активирован. Оцените ущерб. Полный счет за оборудование и неустойку за сорванную съемку направьте на имя Силко. В его лейбл. Они оплатят все до последнего цента. Она на мгновение замолчала, обводя взглядом оцепеневших людей. — А теперь мы уезжаем. И это было… сокрушительно. Это было хуже, чем удар. Хуже, чем наручники. Хуже, чем крик. Кейтлин взяла ее яростный, искренний бунт, ее «стерео»-взрыв, ее акт отчаяния — и превратила его в строчку в финансовом отчете. В инцидент. В проблему для бухгалтерии. Она не наказала ее. Она ее обесценила. Оценила ее боль в стоимость разбитой камеры. Она посмотрела на Вай, и в ее глазах не было ни гнева, ни разочарования. Там было то же холодное, монотонное ничего. Она взяла Вай за локоть и просто повела к выходу, как ведут заблудившегося ребенка из торгового центра. Вай не сопротивлялась. Она была опустошена. Обратная дорога в «майбахе» была наполнена другой тишиной. Уже не нефтяной, а звенящей, как струна, готовая лопнуть. Вай сидела, уставившись на свои руки. Первая кровь. Она пролила ее. Она устроила пожар. Но ее тюремщица не стала его тушить. Она просто вызвала страховую компанию. Она проиграла. Подняв глаза, она встретилась взглядом с Кейтлин в зеркале заднего вида. Кейтлин смотрела на нее. И в ее взгляде не было ни капли осуждения. В нем было нечто иное. Что-то, что заставило кожу Вай покрыться мурашками. Это был взгляд специалиста, который только что протестировал систему на прочность, обнаружил уязвимость и уже просчитывал, как ее устранить. Без эмоций. Без гнева.

***

Вечер. Пентхаус Воздух в гостиной был наэлектризован до предела. После инцидента день прошел в вязком, напряженном молчании. Вай стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди. На ней все еще была одежда со съемок — дизайнерская майка и кожаные штаны, которые теперь ощущались как чужая кожа. Кейтлин, переодевшись в свою неизменную черную униформу — водолазку и брюки, — методично протирала детали своего оружия на журнальном столике. — Тебе понравилось? — наконец бросила Вай в тишину. Голос ее был острым, как осколок стекла. Кейтлин не подняла головы, продолжая протирать затвор пистолета. — Уточните вопрос. — Мое шоу. Сегодня. Понравилось? Ты же получила то, что хотела, — Вай сделала шаг вперед. — Я — плохая девочка, устроила истерику. А ты — супер-герой, спасла всех от моих эмоций. Пришла и превратила мой, блять, пожар в скучную квитанцию. Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — Я понимаю, что я предотвратила судебный иск против лейбла и потенциальный разрыв вашего контракта с «Vogue Prime», — Кейтлин наконец подняла глаза. В ее синем зрачке не было ничего, кроме холодного, аналитического света. — Я выполнила свою работу. А вы, своим перфомансом, создали убытков на сумму, предположительно, в четверть миллиона. Это не бунт. Это инфантильная безответственность. — Безответственность? — Вай рассмеялась, но смех вышел удушливым. — Я показала им правду! Показала, что я не их гребаная кукла! Что во мне есть что-то настоящее! А ты взяла и сказала им: "Не волнуйтесь, ребята, это просто цифры в отчете, мы все оплатим". Ты кастрировала мой поступок! — Ваш поступок не имел смысла, кроме эмоциональной разрядки, — Кейтлин отложила пистолет и встала. Теперь они стояли лицом к лицу. Разница в росте была небольшой, но Кейтлин казалась выше. Неприступнее. — Вы не показали им "правду". Вы показали им свою уязвимость. Свою неспособность контролировать себя. Вы дали Силко еще больше рычагов давления на вас. Моя работа — минимизировать ущерб от таких уязвимостей. Что я и сделала. Ярость захлестнула Вай. Эта непробиваемая, стальная, бездушная логика. — Ты ничего не знаешь! — прошипела она, тыча пальцем ей в грудь. — Ты просто машина! Робот! Ходячий протокол! Тебе когда-нибудь было больно по-настоящему?! Тебе хотелось когда-нибудь разнести все к чертовой матери, потому что внутри все уже давно разнесено?! Ее палец уперся в твердую мышцу. Она ожидала, что Кейтлин отстранится. Но та даже не шелохнулась. Стояла, как гранитная статуя, позволяя этому обвиняющему жесту нарушать свое личное пространство. Единственное, что изменилось — ее взгляд. Он стал еще холоднее, еще острее. Он, казалось, буравил Вай насквозь. — Вы ничего не знаете обо мне и о том, что я чувствовала, — произнесла Кейтлин. Ее голос был неестественно тихим, но каждое слово висело в воздухе, как кристаллик льда. — И вы путаете боль с привилегией устраивать истерики за чужой счет. У вас есть возможность кричать, бить камеры и называть это «правдой». Большинство людей, которым по-настоящему больно, такой роскоши лишены. Они просто молча идут дальше. Она сделала крошечный шаг вперед, заставив Вай инстинктивно отшатнуться и убрать руку. — А теперь позвольте мне кое-что для вас прояснить, — продолжала Кейтлин, и в ее голосе появились новые, незнакомые Вай нотки — нотки металла, предвещающие опасность. — Моя работа — не понимать вашу сложную творческую натуру. Моя работа — следить, чтобы вы, как актив стоимостью в девять цифр, не обесценились из-за своих же действий. То, что вы называете «пожаром», я называю риском. И моя задача — тушить такие риски. Быстро. Эффективно. Без сантиментов. Если вам это не нравится — жалуйтесь Силко. Но пока я здесь, вы будете жить по моим правилам. Уяснили? Она не кричала. Но ее тишина оглушала. Вай смотрела в этот непроницаемый синий глаз и впервые увидела в нем не просто холод, а что-то глубже — застарелую, выжженную дотла усталость. Усталость от чужого хаоса. Вай отступила, чувствуя, как ярость сменяется бессилием. Она развернулась и, ничего не ответив, направилась в свою спальню, громко хлопнув дверью. Полночь Сон не шел. Вай ворочалась в огромной кровати, ее мозг перемалывал события дня, слова Кейтлин, ее ледяной взгляд. «Привилегия устраивать истерики». Эта фраза жгла, как клеймо. Может, она и права? Может, весь ее бунт — лишь спектакль избалованной звезды? Она встала. Нужно было выпить. Не текилы. Чего-то простого. Воды. На цыпочках, чтобы не разбудить «надзирателя», она выскользнула из своей комнаты. В пентхаусе царила почти полная темнота, лишь огни ночного города просачивались сквозь панорамные окна, рисуя на полу призрачные узоры. Дверь в комнату Кейтлин, как и было обещано, была приоткрыта. И тут Вай услышала шум. Шум воды. Из ванной, прилегающей к гостиной. Она работает? Что-то моет? Любопытство, смешанное с желанием подсмотреть, застать эту машину врасплох, оказалось сильнее осторожности. Она бесшумно, как кошка, пересекла холл. Дверь в ванную была закрыта не до конца, из-за нее выбивалась тонкая полоска света и облако пара. Вай заглянула в щель. И ее дыхание замерло в горле. Кейтлин стояла под горячими струями душа, спиной к двери. Свет был приглушенным, и пар смягчал контуры, превращая сцену в нечто сюрреалистичное, почти интимное. Вода стекала по ее телу, и это было тело, которое Вай видела днем, но теперь… теперь оно было лишено своей брони. Это была не униформа. Не водолазка, скрывающая контуры. Это была просто кожа. Обнаженная. Уязвимая. И идеальная. Точеные плечи, плавно переходящие в узкую спину с четко очерченной линией позвоночника. Мощные, но изящные мышцы, которые сокращались и расслаблялись под потоками воды. Капли собирались на лопатках и медленно скатывались вниз, к тугим, высоким ягодицам. Вай не могла оторвать взгляд. Она была художником, музыкантом — человеком, который мыслит образами и чувствами. И то, что она видела, было не просто обнаженным телом. Это была скульптура. Произведение искусства, высеченное из боли, дисциплины и невероятной, скрытой силы. Каждый мускул на спине Кейтлин был на своем месте, каждый изгиб — свидетельство тысяч часов тренировок. Это было тело, созданное не для соблазнения, а для выживания. Вода смывала с нее не только усталость дня. Казалось, она смывала тот ледяной контроль, ту непробиваемую оболочку, которую Кейтлин носила как вторую кожу. Здесь, в одиночестве, под покровом пара и шума воды, она позволяла себе быть просто телом. Уставшим. Живым. И тут Кейтлин повернулась боком, подставляя плечо под струю воды. И Вай увидела их. Шрамы. Не те мелкие царапины, которые можно было заметить днем. Это были серьезные отметины. Бледная, рваная звезда на плече, след от пули. Длинный, тонкий белый росчерк, пересекающий ребра — след от ножа, прошедшего в миллиметрах от сердца. И другие, более мелкие, но от того не менее заметные на безупречной коже. Это была карта ее прошлого. Карта войн, которые Вай не могла себе даже представить. «Тебе когда-нибудь было больно по-настоящему?!» — эхом пронеслись в ее голове собственные слова. Ответ был прямо перед ней. Вырезанный на теле этой женщины. И от этого ответа стало стыдно. Но стыд был не единственным чувством, которое обожгло Вай изнутри. Потому что вместе с осознанием ее боли пришло кое-что еще. Дикое. Непрошеное. Физическое. Когда Кейтлин выгнула спину, и вода очертила линию ее позвоночника, спускающуюся к ямочкам на пояснице, Вай сглотнула, чувствуя, как во рту внезапно пересохло. Низ ее живота моментально скрутило тугим, горячим узлом. Это было не просто эстетическое восхищение. Это было чистое, животное желание. Внезапное. Острое, как удар ножом под ребра. Оно застало ее врасплох, выбило воздух из легких. Желание прикоснуться. Провести пальцами по этим шрамам, почувствовать контраст между гладкой, упругой кожей и грубой рубцовой тканью. Узнать, так ли жестки ее мышцы на ощупь, как выглядят. И от этого стыд стал еще более едким. Стыд за то, что она могла желать эту женщину — своего врага, своего тюремщика, машину в человеческом обличье. Стыд за то, что ее собственное тело так нагло и примитивно отреагировало на запретный, опасный вид. Кейтлин откинула голову назад, и струи воды ударили ей в лицо. Она закрыла свой единственный глаз, и на ее лице проступило выражение абсолютной, бесконечной усталости. Той самой, что Вай видела в зеркале каждое утро. В этот миг, на эти несколько секунд, стена между ними рухнула. И уязвимость Кейтлин, смешавшись с ее неоспоримой силой, создала гремучий коктейль, ударивший Вай прямо в голову. И тут Кейтлин резко, словно почувствовав что-то, напряглась и начала поворачиваться к двери. Сердце Вай ухнуло в пятки. Она отпрянула от щели, стараясь не издать ни звука, и тенью метнулась обратно в свою комнату. Она залезла под одеяло, сердце бешено колотилось в груди. Она не знала, заметила ее Кейтлин или нет. Но это уже было неважно. Она лежала в темноте, закусив до крови нижнюю губу. Тело гудело. Желание, острое и неожиданное, пульсировало где-то внизу живота, смешиваясь с ненавистью, стыдом и этим новым, непонятным чувством, похожим на уважение. Она ненавидела ее. Но теперь она еще и хотела ее. Дико, неправильно, до дрожи в коленях. И Вай поняла с абсолютной, ужасающей ясностью две вещи. Первая: она проиграла сегодня войну не в студии, а прямо здесь, в коридоре своего пентхауса. Вторая: она сегодня точно не уснет. И, возможно, не уснет еще очень и очень долго.