Слишком близко, чтобы уйти

Софиты били прямо в глаза. Сынхён сидел под их ослепительным светом, идеально прямой, с отточенной осанкой. Зал был забит до отказа: вспышки камер, нацеленные микрофоны, глаза журналистов, коллег, продюсеров. Он говорил ровно и уверенно, а его ответы лились без единой запинки. Зал отвечал аплодисментами, свет становился еще ярче, всё шло строго по сценарию. Хён продолжал говорить, смеяться, отшучиваться. В общем, делал всё, что от него ждали. Когда Сынхён, наконец, оказался за кулисами и рухнул в кресло у технического монитора, беззвучно лежавший телефон вдруг мигнул подсветкой. Одна вибрация. Вторая. Третья. Короткая пауза, и снова. Хён потянулся к телефону машинально, всё еще улыбаясь в сторону продюсера. Но улыбка застыла и осыпалась, едва он увидел экран. Он застыл. Мир вокруг рассыпался в прах. Всё разом отдалилось и стало глухим, как под толщей воды. Сынхён смотрел на яркий прямоугольник, не в силах моргнуть. Там были не просто сообщения. Это была исповедь, написанная в агонии. Сбитые, обрывочные фразы, ошибки, бессвязные буквы.. Между строк сквозила паника. В каждом пробеле кричала боль. Он вскочил на ноги. Стул с грохотом откатился назад. — Чхве Сынхён-ши! — окликнул менеджер. — Через двадцать минут съёмка следующей части, вы куда?.. — Перенесите. — выдохнул он. Его собственный голос показался ему чужим. — Что? Вы не можете просто уйти, эфир.. — Перенесите! — это уже был не голос, а сдавленный крик, рвущийся из самого горла. Взгляд менеджера застыл в изумлении. Он никогда не видел Сынхёна таким: с безумными глазами и искажённым от ужаса лицом.

***

Хён уже шёл прочь. Он почти бежал, не разбирая дороги. На улице холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина. Дверь машины открылась и тот рухнул на сиденье. Чувствуя, что времени всё меньше, Сынхён выругался сквозь стиснутые зубы и вдавил педаль газа в пол. Машина рванула с места, подминая под себя асфальт. Он нёсся с безумной скоростью. Улицы сплющивались в одну длинную, размытую световую полосу. Огни светофоров, витрин, отражения на мокром асфальте сливались в калейдоскоп. Руки так сильно впились в руль, что суставы побелели. В висках стучало лишь одно: «Успеть. Должен успеть.» На перекрёстке Хён проигнорировал красный. Резкий и пронзительный сигнал фургона прорезал ночь. Сынхён инстинктивно вывернул руль, машину занесло, он чудом проскочил, ударив по тормозам. Дыхание перехватило. — Чёрт. — с выдохом на глазах навернулись предательские слёзы. Он яростно моргнул, отгоняя их, пытаясь разглядеть дорогу. Вот, наконец, знакомый квартал. Родной подъезд. Само собой, Хён не пошёл через прямой вход, зная то, как сейчас контролируют Джиёна. Поэтому он бросил машину у тротуара, даже не заглушив мотор, выпрыгнул, помчался по лестнице пожарного хода, перепрыгивая через ступени. Один пролёт, второй. Он едва не врезался в стену, подлетев к заветной двери. Двери Джиёна. Сынхён забарабанил. Сначала просто настойчиво, потом отчаянно, с силой, граничащей с безумием: — Джиён! — хриплый и разбитый крик сорвался с губ, — Джиён, открой! Ты слышишь меня?! В ответ оглушительная тишина. Хён отступил на шаг, и этот шаг отдался в тишине гулким эхом собственного поражения. Давящая тишина по ту сторону двери обрушилась на него всей своей тяжестью. — Джиён.. — вырвалось у него с последним выдохом, больше похожее на крик утопающего. — Пожалуйста.. Сквозь дверь пробился тихий, хриплый смешок. Звук был пустым и надломленным, словно из самого Джиёна вынули всё живое: — Так смешно, Хён, — прозвучало из-за двери. — Орёшь, как резанный. — Голос был совсем не похож на привычный. — Прекрати ломать мою жизнь. И дверь. В его словах не было злости, лишь глухая усталость. И эта усталость была густо приправлена пьяной небрежностью, словно он уже отгородился от мира, и всего, что в нём происходит, включая Сынхёна. Ладонь Хёна прилипла к ледяной двери. Он пытался через неё прочувствовать биение сердца за стеной. — Мне не всё равно, — выдохнул он. Слова повисли в воздухе, беспомощные и пустые. — Правда? — Джи хрипло прыснул. — А где ты был, когда мне было пиздец как плохо? Когда я тут в аду варился, ждал тебя, а ты в это время на каком-нибудь ярком интервью улыбался..? За дверью был слышен шорох одежды и прерывистое дыхание. Судя по звуку, Джиён сполз по двери на пол. Без единого слова Сынхён повторил это движение и опустился напротив. Так они и сидели, спиной к спине, два зеркальных отражения, которых разделяли какие-то жалкие сантиметры двери. — Я не мог, — тихо сказал Сынхён. Его пальцы вновь бессильно скользнули по двери. — Не мог? — Джиён фыркнул, — Ты всегда не можешь. Прячешься за этим ёмким словечком, как за бетонной стеной. Повисла тишина. Сквозь неё прорвался сдавленный вздох. — Я не могу.. не могу просто смотреть, как ты себя уничтожаешь, — голос Хёна сломался, — Каждый твой спад, это ведь и моё падение. А я.. я не умею поднимать нас обоих. Клянусь, я пытался. Но каждый раз я оказываюсь на том же дне, что и ты. Он сглотнул ком, подступивший к горлу, и провёл рукой по лицу, смахивая невидимые, но жгучие слёзы. — Я просто боюсь, Джи. Боюсь, что если снова позволю себе быть рядом с тобой, то уже не выберусь. От меня ничего не останется. Я просто исчезну. За дверью снова повисла тишина, будто наполненная всем, что они не сказали. — Значит, ты боишься меня? — наконец глухо прозвучало из-за двери. — Нет. Себя. Того, в кого я превращаюсь рядом с тобой. Я теряю контроль, стираю все границы.. Я будто умираю вместе с тобой. По частям. Я не умею любить наполовину. А полностью.. это сжигает меня дотла. Он устало прислонился затылком к двери, ощущая её холодную твердь. — Правда в том, Джи, что я держу дистанцию, потому что подойди я ближе, я уже не смогу остановиться. Я разрушу и тебя, и себя. Донёсся неровный смешок, в котором смешались боль, понимание и детское отчаяние: — Выходит, мы оба больны одной и той же хернёй, забавно. — голос Джиёна дрогнул. — Только я это не прячу. — А я не умею иначе, — ответил Хён. — Я привык прятать. С самого начала. Два разных ритма дыхания на мгновение совпали, слившись в призрачную синхронность. Сынхён, окончательно вымотанный, опустил голову на колени. — Я уходил не из-за интервью, Джиён.. Не из-за съёмок, — продолжал он. — Я просто не мог больше смотреть на тебя, потому что рядом с тобой я превращаюсь в какого-то жалкого, зависимого уёбка.. который не умеет себя контролировать.. За дверью ни звука, а потом тихий скрежет. Джиён придвинулся ближе. — Я пытался убедить себя, что это просто грёбанная зависимость, — Сынхён говорил почти на выдохе. — Что ты.. это живое напоминание о прошлом, которое я должен забыть. Якорь, который тянет меня ко дну. Он горько усмехнулся. — Но чем дальше я уходил, тем сильнее меня тянуло обратно. Как ломка. Нет, хуже любой ломки. — Тогда зачем.. — голос Джиёна внезапно сдал, — ты вложил столько сил, чтобы я поверил, будто я для тебя пустое место? Слова утонули в полумраке прихожей. — Потому что если бы я остался, то я бы разнёс всё к чертям. Я не умею быть рядом. И я не знал, как в этом не сойти с ума. Снаружи послышался вздох. Джиён прижался спиной к двери так сильно, будто хотел просочиться сквозь нее: — Ты думал, я справлюсь без тебя?.. — перешёл на шёпот Джи. — Нет. Но я думал, что тебе будет проще. Что ты наконец перестанешь быть заложником этой.. моей болезни. — А ты сам-то перестал? — Нет. — ответ повис в воздухе. Джиён медленно, почти невольно, коснулся рукой двери, чувствуя, как эта горькая правда обжигает его изнутри. — Так ты тоже страдаешь? — его шёпот был полон детской неуверенности. — Да, — голос Сынхёна сорвался. — Но я не умею показывать это иначе. Если я буду рядом, то ты увидишь все мои трещины. А мне страшно, что ты сломаешься от них, как я однажды сломался от твоих. Тишина снова сгустилась между ними, но теперь она была иной. Не ледяной стеной, а живой и наполненной невысказанными мыслями. И в этой новой тишине Джиён медленно приник щекой к шершавой поверхности, пытаясь уловить сквозь преграду знакомый ритм биения сердца Сынхёна. — Я.. мне просто нужно было, чтобы ты был здесь, Хён.. Просто рядом.. — Я здесь. Тонкая вибрация его голоса прошла сквозь преграду. Давящая пустота наконец отступила, сменившись спокойствием. Они сидели спиной к спине, и эта дверь впервые ощущалась не как барьер, а как общая точка опоры. Возможность быть вместе, не раня друг друга осколками своих душ. Джиён прикрыл веки, полностью отдавшись звуку. Он ловил каждый вдох и выдох Сынхёна, как будто это была единственная мелодия, способная вернуть его к жизни. — Знаешь.. — голос Хёна прозвучал тихо и осторожно, словно он боялся разбить хрупкое равновесие, возникшее между ними, — Мы всегда виним во всём чужую боль. Говорим, что она нас ломает. Но на самом деле.. мы ломаемся от страха. От ужаса потерять единственного человека, без которого не можем дышать. Слова прошлись по Джиёну, как лезвие. Он бессознательно вжался со всей силой в дверь плечом, как будто мог сократить и без того ничтожное расстояние между ними. — Я просто.. боюсь, что ты снова уйдёшь, — голос Джиёна дрогнул, показывая всю свою уязвимость. — Боюсь, что в следующий раз я не смогу собрать себя обратно. На той стороне на мгновение воцарилась тишина, а затем прозвучал ответ, тёплый и твёрдый: — И я боюсь. Каждый день. Но наш страх.. он не должен быть концом, Джи. Он должен быть причиной. Причиной держаться друг за друга так крепко, чтобы никакая тьма не смогла нас разжать. Эти простые слова нашли отклик в самой глубине его существа. Что-то дрогнуло, и Джиён почувствовал, как по щекам снова медленно покатились слёзы. Они были тёплыми и живыми, смывая с него налёт горькой ярости и выжигая ту ледяную пустоту, что так тянула его на дно. — Значит.. — голос застрял в горле вместе с подступившим комком, — ты всё это время не уходил.. только ради меня? — Да, — ответил Хён. В его шёпоте было столько нежности, что она, казалось, могла прорасти сквозь дверь и буквально обнять Джиёна. — Я здесь. И я больше никуда не ухожу, правда. Слёзы текли по лицу Джиёна безостановочно. Почти не веря себе, он поднялся и опустил дрожащую руку. Пальцы нащупали холодную металлическую скобу замка. Тихий щелчок прозвучал громче любого выстрела. Защёлка отскочила. Джи отступил на шаг. Его грудь тяжело вздымалась, но в залитых слезами глазах, впервые за долгие месяцы не от боли, а от счастья, теплился не призрак, а живая надежда. Дверь открылась, сметая последний барьер. Джиён оказался в одном пространстве с Хёном, но застыл на пороге, всё ещё вцепившись в косяк пальцами. Эта дверь была единственным, что удерживало его от падения. Последняя нить, что так отчаянно держала Джиёна, в секунду оборвалась. С улыбкой, сквозь стекающие слезы, он, наконец, улыбнулся: — Угробил ты меня, Хённи.. Слова сорвались с его губ лёгким и сдавленным смехом, в котором сплелись и облегчение, и накопленная боль. Ноги сами подкосились и Джи рухнул на колени. Всхлипы прорвались наружу горьким потоком. Он и сам не понимал, от чего плачет: от того, что кошмар закончился, от того, что Хён всё ещё здесь, или от осознания, какую бездну ему пришлось пройти в одиночку? Хён замер. Тень улыбки тронула его губы, но в глазах стояла смесь вины и безграничной нежности. В этот миг его сердце сжалось не от страха, а от ясного понимания, что этот человек, с его сломанной гордостью и исцеляющимися ранами, его единственная и самая страшная слабость. И он готов пройти через всё, лишь бы больше никогда не видеть, как он рушится у его ног. Он больше не думал. Сынхён просто опустится на пол перед Джиёном и втянул его в объятия. Не осторожно, а с такой силой, будто хотел вдавить его в себя и стереть любую возможную дистанцию. Джиён на мгновение замер, а потом его тело обмякло и он вцепился в спину Хёна с бешеной яростью. Сейчас Джи был похож на тонущего, который наконец добрался до спасательного круга. — Заебал.. — голос был грубым от слёз, а лицо зарылось в плечо Сынхёна. — Ты меня просто.. заебал, ублюдок. Слова тонули в уже намокшей от солёной влаги ткани рубашки Хёна, но тот слышал каждое. Его ладонь легла на затылок Джиёна, а пальцы вцепились в волосы, нежно, но властно, прижимая его ещё ближе. — Молчи, — тихо прошептал Хён ему в ухо. — Просто молчи. Всё позади. Джиён издал какой-то сдавленный, звук, не то рыдание, не то смешок, и его тело снова затряслось в новой волне рыданий. Но теперь это были не спазмы отчаяния, а слёзы облегчения, которые он мог пролить, пока его держат. Пока его не отпускают.

***

Они сидели на холодном полу, два измотанных, сломленных.. ребёнка. Хён не пытался его успокоить. Он просто держал, позволяя той буре, что копилась месяцами, вырваться наружу. Он чувствовал, как горячие слёзы растекаются по его шее, слышал, как сбивается дыхание Джиёна, и знал, что это та цена, которую они платят за то, чтобы снова быть вместе. — Я тут, Ённи. — пробормотал он то самое родное прозвище Джиёну в волосы. Рука медленно скользнула по его спине, чувствуя, как она вздрагивает под ладонью. — Я никуда не ухожу. Выдохни. И Джиён выдохнул. Он всё ещё дрожал, но теперь просто лежал в его объятиях, без сил, без мыслей. В этом молчаливом сплетении тел на полу было больше правды и близости, чем во всех их прошлых идеальных моментах. Для Джиёна это было моментом, когда мир снова обретал свои очертания. Когда пустота переставала давить, а рядом был человек, ради которого стоило оставаться, дышать и жить. Хён уже не смотрел прямо на Джиёна, а ловил взглядом окружающий хаос, словно собирая по крупицам доказательства случившейся бури. Его взгляд скользил по осколкам, которые бликовали, как слезы. Маленькие алые капли на полу уже почти свернулись, превратившись в бурые точки, рядом расползалось тёмное пятно от вина, в углу лежало скомканное одеяло. Воздух в комнате пах винным перегаром, пылью и чем-то ещё. Вся эта картина была не просто беспорядком. Это было точное, выверенное до мелочей, отражение внутреннего мира Джиёна. Такое же разбитое, испачканное и бесформенное. Слова, готовые сорваться с губ, Сынхён проглотил, ощутив их едкую горечь. Произнеси он их вслух, и хрупкая тишина разлетится вдребезги, как, например.. та чашка. Он не пытался склеить осколки, не предлагал тряпку для пятен. Он просто был, позволяя Джиёну дышать, слышать собственное неровное дыхание и чувствовать, что его не оставили. Внезапно взгляд Хёна, скользивший по осколкам, зацепился за запястье Джи. Живая полоска крови была неестественно яркой на фоне бледной, почти прозрачной кожи. Сердце сжалось в ледяной комок. Он замер. — Джи.. — голос опустился до шёпота, — Это ты? Ты порезал себя? Джиён вздрогнул, как от удара током, и инстинктивно вжался сильнее в Хёна. — Я не хотел.. — голос был хриплым и прерывистым. — Я не знаю, как это случилось.. Хён мягко, но настойчиво, отстранил его от себя. — Покажи мне, — в его тоне сквозила твердость, не оставляющая места для возражений. Джи безвольно подчинился. Бережно взяв запястье, пальцы Сынхёна осторожно коснулись кожи Джи, боясь причинить боль: — Аптечка? — голос Хёна стал собранным и четким, брови сдвинулись в единую линию беспокойства. — Сейчас же обработаем. — Да.. она в ванной.. — Джи кивнул. При попытке встать его ноги подкосились, и он едва не рухнул. Хён взял Джи за локоть и повёл в ванную. Шаги были шаткими, тело Джиёна дрожало, но он не сопротивлялся. В голове Хёна была тревога, но и какая-то тихая решимость: сейчас всё, что важно, это Джиён. — Садись, — сказал Хён, когда они вошли. — На тумбочку. Джи опустился спиной к холодной плитке. Сынхён включил свет, достал антисептик и начал осторожно обрабатывать порез. Джиён моментами шипел от неприятных ощущений и слегка прижимался к Хёну, стараясь не упасть. Когда рана была очищена, Сынхён аккуратно наложил бинт. Пальцы двигались уверенно и мягко, отчего Джиён расслаблялся, позволяя себе чувствовать заботу. Он не мог оторвать глаз от Хёна. От того, как близко и реально ощущается поддержка. Тем временем Сынхён затянул последний узел бинта. Тонкие полоски марли послушно легли на изрезанную кожу. Хён молча опустился на пол, рядом с табуреткой, на которой был Джи. Теперь они просто сидели. Двое островов в остывающем после цунами океане. Молчание тянулось, но не давило. Оно было живым. Джиён покачивался, будто укачивал невидимое дитя или собственную неутихающую боль, а Хён, не шевелясь, ловил это движение краем глаза. Его тело было напряжено незримой готовностью: поймать, подхватить, не дать свалиться Джи с этой табуретки. В какой-то момент Джиён, так и не подняв головы, выдохнул в пол: — Спасибо, что пришёл.. Слова вышли не звуком, а сдавленным шёпотом. Хён не стал закидывать его пустыми «не за что» или утешениями, которые сейчас были бы лишь пошлостью. Вместо ответа его ладонь легла на согнутую спину Джиёна и сжала его плечо. Жест был одновременно и уверенным, и до жути бережным. — Ты ещё пьян, — наконец выдохнул Хён. В уголке его губ дрогнула усталая, но безмерно тёплая улыбка. — Тебе надо лечь. Джиён не спорил. Он лишь тихо выдохнул, и с этим выдохом из него, казалось, ушло последнее сопротивление. Хён поднялся во весь рост, отбрасывая на стену длинную тень, и протянул ладонь: — Пошли. Я тебя доведу. Джиён, шатаясь, впился пальцами в ладонь Хёна, доверив ему своё неустойчивое равновесие. Они медленно прошли мимо гостиной, обходя осколки и пустые бутылки.

***

В спальне царил тяжёлый полумрак. Хён, наклонившись, помог Джиёну лечь, а тот сразу же погрузился в подушку. Но в тот момент, когда Хён уже выпрямился, чтобы уйти, рука Джи вдруг метнулась вперёд и схватила его за запястье. Жест был резким, почти инстинктивным, полным немого ужаса остаться одному: — Не уходи. — В его голосе не было просьбы. Это была констатация высшего закона, который Джиён просто озвучил. Хён без колебаний опустился на край матраса. Свет из приоткрытой двери разрезал пространство пополам: одна половина лица Джи тонула в бархатной тьме, другая, освещённая, была спокойной и твёрдой. Пальцы Джиёна всё ещё сжимали руку Сынхёна, не давая тому уплыть даже в мыслях. Сынхён не произнёс ни слова. Он провёл большим пальцем по горячей коже на тыльной стороне ладони Джи, так медленно и ритмично, снова и снова, будто выводил невидимое заклинание. И оно действовало: дыхание Джиёна выравнивалось, превращаясь в глубокие, размеренные вздохи, а напряжённые плечи наконец обмякли, отпуская остатки бури. Убедившись, что дыхание лежащего стало ровным, Хён начал медленно высвобождать свою руку. Пальцы Джи, ослабев, всё же не хотели отпускать, цепляясь за него даже во сне, словно боялись, что одиночество вернётся, едва тот исчезнет. Сынхён встал с края кровати в неестественном и замедленном ритме, боясь спугнуть хрупкий мир, что только что установился в комнате. Его цель была проста: кухня, стакан воды, секунда, чтобы всё это переварить. Не сбежать, а найти точку опоры, потому что внутри всё завалилось набок. От осознания вины, которую не смыть, и тщетности всех своих попыток что-то по-настоящему исправить. Но едва тот оторвал подошву от пола для следующего шага, сзади, из кровати, послышался почти нечленораздельный звук: — Хён.. прошу.. не оставляй.. Сынхён застыл, будто голос Джиёна был паутиной. Он обернулся. Джиён спал, но сон его был беспокойным: на переносице залегла тревожная складка, губы подрагивали, а на лбу сияли капельки влаги. Но дело было не в этом. А в выражении лица. В той безоружной уязвимости, от которой у Хёна перехватило дыхание и по телу разлилась тяжёлая волна стыда. Он беззвучно вернулся и опустился на колени у кровати, чтобы сравняться с ним в росте. Пальцы сами потянулись к волосам Джи и вплелись в рыжие прядки, отводя их с влажного лба, — Я не уйду, глупый, — прошептал он в тишину. Услышит Джиён или нет было не важно. Важно было произнести это вслух, превратить в обещание, которое уже нельзя нарушить. Глядя на это беззащитное лицо, на того, с кем когда-то так легко разминулся, он вдруг понял простую и страшную истину. Всё, что имеет значение в этой жизни: доверие, близость, сама возможность быть рядом, невероятно хрупко. И один неверный шаг может разрушить всё навсегда. Хён сидел на полу рядом с кроватью, склонившись вперёд. Вдруг его взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там лежал блокнот в потёртой чёрной обложке и, рядом, обычная шариковая ручка. Та самая, которой Джиён, должно быть, выводил в ночи свои строчки, когда слова не давали уснуть. Хён потянулся и взял эту ручку. Он медленно повертел её в пальцах и взгляд скользнул с чёрного пластика на белый бинт. Вдруг в памяти, как вспышка: смех, беззаботный и громкий, солнечный день, когда всё было проще, и они были другими. Он выдохнул. — Каждая звезда.. это день, когда ты выбрал остаться. Пальцы дрогнули, на губах проступила усталая, но безмерно тёплая усмешка. Он снял колпачок, наклонился и начал с невероятной бережностью, выводить на бинте маленькие звёздочки. Одна, вторая, третья.. соединяя их дрожащими линиями, будто нанизывая бусины на невидимую нить. Каждая звезда была и оберегом, и обещанием, и памятью одновременно. Закончив, Хён отложил ручку и посмотрел на свою работу. Белый бинт теперь был усеян крошечными звёздами, и это выглядело.. по-домашнему, по-человечески. Словно в разбитом мире между ними снова возникла хрупкая, но прочная связь. Сынхён слабо улыбнулся, наклонился и на мгновение прикоснулся лбом к звёздному бинту. Короткое, безмолвное «прости». Затем он опустился на пол пониже, развернувшись всем телом к кровати. Хён сидел, поджав ноги, облокотившись боком на край матраса так что их лица оказались на одном уровне. Его рука по-прежнему лежала на руке Джиёна. Он закрыл глаза, вдыхая запах постельного белья, смешанный с лёгким ароматом Джиёна. В комнате стояла тишина. Но не пустая, а мягкая и укутывающая, как старый плед. Такая редкая и драгоценная в его жизни. Он смотрел на лицо Джиёна, на разгладившиеся черты, на спокойно поднимающуюся грудь.. и где-то глубоко внутри, под грузом вины и усталости, впервые за долгое время пошевелилось облегчение. Хён закрыл глаза, и веки тяжело опустились, отсекая остатки мира. Он не боролся с этим. Последним, что Сынхён ощущал, было легкое покалывание в ладони. Там, где его пальцы всё ещё сжимали пальцы Джиёна. Это была точка опоры, якорь, не дающий ему уплыть и удерживающий Джиёна в реальности. Он уснул с едва тлеющей улыбкой в уголках губ, с этим немым обещанием, что он никуда не денется. Что они оба здесь. А в комнате, затянутой дымкой предрассветных сумерек, царил хрупкий мир. Два силуэта, один — на кровати, другой — на полу рядом, были соединены одной линией, а точнее сцепленными руками. Белый бинт на запястье Джиёна, усеянный наивными звёздочками, тускло светился в темноте, как карта нового созвездия, рождённого сегодня ночью. И тишина вокруг была уже не пустой, а наполненной ровным дыханием, биением сердец и тихим утешением, которое, наконец, нашло их.