Слишком близко, чтобы уйти

Три дня. Три бесконечных, выцветших до состояния сепии, дня, слипшихся в один сплошной временной отрезок. В нём не было ни утра, ни ночи. Только одно «сейчас», растянувшееся как жвачка. Больница владела особым искусством ломать время, стирая его привычные границы и превращая в бесформенную массу. Джиён лежал в этой белизне, почти не двигаясь, будто парализованный не столько физической слабостью, сколько тяжестью молчания. Его взгляд блуждал по комнате: с потолка, усеянного мелкими точками светильников, на стену цвета разбавленного молока, а потом и в потухший чёрный экран своего телефона. В его матовой поверхности угадывалось бледное отражение. Не лицо, а скорее его призрак. Всё здесь было пронизано какой-то стерильной неестественностью. Воздух, пропущенный через фильтры, был очищенным не только от микробов, но и от любых запахов и малейшего намёка на жизнь. От всего, что напоминало бы о человеческом. Джи не ждал никого. Сознательно, почти яростно заставлял себя не ждать. Хотя поначалу, в тот самый первый день, под слоем апатии в нём ещё теплилось что-то наивное. Глупая надежда на то, что дверь медленно откроется, и на пороге появится он. Сынхён. Что он зайдёт, не обязательно со словами участия, нет. Просто посмотрит. Но дверь оставалась закрытой. Она была главным аргументом реальности, против которой его надежда разбивалась в мелкие осколки. Менеджер заходил дважды в день с пугающей пунктуальностью. Его визиты были лишёны какого бы то ни было личного налёта. Только подписать очередную бумажки или решить вопросы, которые казались Джиёну сейчас абсолютно абсурдными. — Тебе нужно просто отдохнуть, Джи, — произносил менеджер аккуратно, с какой-то почти ритуальной точностью, укладывая стопку документов на прикроватную тумбочку. Бумаги легли рядом с немым телефоном, — Пару дней, и будешь как новенький. Врач обещал. Домой. Только, чур, — он сделал паузу, — без всяких глупостей. Договорились? На это Джиён всегда молча кивал. Что ещё ему оставалось? Слова были исчерпаны, как и заряд на том самом телефоне, который он боялся взять в руки. Этот чёрный прямоугольник на тумбочке превратился в настоящую мину замедленного действия. Он не мог заставить себя дотронуться до него, но и отвести взгляд тоже был не в силах. Экран демонстративно молчал. Ни одного всплывающего уведомления, ни одного пропущенного вызова. Цифровая пустота, которая кричала громче любого сообщения. Сначала он ловил себя на том, что инстинктивно тыкал на него каждые полчаса, проверяя уведомления. Потом интервалы растянулись до часа. А потом он и вовсе перестал. Это стало своеобразной игрой на выдержку, которую он заведомо проигрывал. Но по вечерам, когда палата погружалась в густую тишину, а за окном зажигались безразличные городские огни, его разум предательски прокручивал тот самый разговор. Он вставал в памяти с кинематографической четкостью. Не просто слова, а каждая микроинтонация: «Я просто не знаю, смогу ли прийти в следующий раз..» Эта фраза впилась в сознание, как заноза. Чем больше Джи пытался выковырять её, тем глубже она уходила, напоминая о себе резкой болью в самые неожиданные моменты.

***

На третий день дверь приоткрылась. Менеджер, как тень, возник в проеме. — Ну что, Джи, хорошие новости, — его голос старался быть деловым, но сквозь профессиональную броню пробивалась едва уловимая нота облегчения. — Тебя выписывают. Сегодня. Врач сказал, что состояние стабилизировалось. Все анализы в норме. Джиён в одно быстрое движение сел на кровати, будто по нему пропустили разряд тока: — Сегодня? — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. — Да. Осталось только дождаться, когда оформят документы. — Менеджер скользнул взглядом по нему поверх очков. — Водитель уже внизу, на парковке. Воздух сгустился. — Где Хён? — выдохнул Джиён. Это прозвучало не как вопрос, а как признание. Слова вышли сдавленными, но внутри отдались оглушительным рёвом. Менеджер замер. Он поднял на Джиёна взгляд, в котором на секунду мелькнуло что-то похожее на растерянность, прежде чем в них вновь установился привычный контроль. — Хён?.. — замешкался тот, — Сынхён сейчас буквально разрывается. У него там съёмки, встречи с продюсерами.. и, Джи, — он понизил голос до конфиденциального, заговорщицкого шёпота, — сейчас такой момент, когда вам обоим лучше.. не светиться вместе. Не давать инфоповодов. — Что значит «не светиться»? — Джи почувствовал, как холодная игла пронзила его в районе солнечного сплетения. — Мы что, теперь в розыске? Или мы играем в прятки с папарацци? — Ну, ты же сам понимаешь контекст, — менеджер снова сделал паузу, тщательно подбирая слова, — После того инцидента.. в сети уже поднялась волна. Спекулируют, что ты снова сорвался, ушёл в запой. А некоторые.. — он опустил глаза, разглядывая узор на полу, — прямо намекают, что твоё.. состояние.. как-то связано с ним. С Сынхёном. Джиён тихо рассмеялся. Звук вышел пустым, без единой ноты веселья. — Ну конечно, — прошипел он. — Очень удобно. Красивая версия. Вирусная же будет. Менеджер сделал вид, что не уловил сарказма, и занялся своими бумагами. — Тебе нужно взять себя в руки, Джи. Выдержать паузу, короче говоря. Мы со своей стороны усилили.. ммм.. наблюдение. Теперь за тобой будет присмотр более плотный. — Он попытался изобразить что-то вроде ободряющей улыбки, но получилась лишь жутковатая, склеенная маска. — Это всё временные меры. — «Наблюдение», — повторил Джиён, растягивая слово, словно пробуя его на вкус и находя его отвратительным. — Звучит так, будто я вышел не из больницы, а из зоны. Просто прекрасно. Ощущения, как в самом душном реалити-шоу. Менеджер с некоторым театральным надрывом выдохнул, застёгивая папку. — Не надо драматизировать. Это не наказание. Это превентивная мера. Страховка. Мы не можем себе позволить ещё один.. скажем так, публичный срыв. Он хотел что-то добавить. Возможно, какую-нибудь банальность вроде «всё наладится», но слова застряли где-то в горле. Развернувшись, тот вышел так же бесшумно, как и появился. И когда дверь закрылась, палата не просто опустела: она превратилась в герметичный саркофаг, где единственным звуком был стук собственного сердца Джиёна. На кровати остались смятые простыни, вмятиной повторяющие контур его тела, будто призрак только что поднялся и ушёл. В воздухе витал едкий дух антисептика, въевшийся в стены. И главное, тошнотворное, разъедающее душу ощущение, что с каждым из этих трёх дней он сам становился всё менее реальным. Более прозрачным. Более призрачным. Мир стирал его, как карандашный набросок. Позже, уже в машине, Джиён уткнулся лбом в прохладное стекло. Город за окном проплывал калейдоскопом размытых огней и силуэтов, но он не видел ничего. Всё казалось чужим, как декорации к плохо прописанной пьесе, где он забыл свою роль. Водитель, включивший какой-то бодрящий поп-хит, вызвал бы сейчас у Джиёна, как обычно, приступ какой-нибудь привычной ему панички. В этой тёмной иномарке с тонировкой было не по себе. За рулём сидел действительно тот же водитель, что и раньше. Но раньше он хотя бы бормотал что-то о пробках или погоде, создавая видимость человеческого присутствия, а теперь.. ничего. Только взгляд, мельком пойманный в зеркало заднего вида, как луч сканера. Машина остановилась не просто у подъезда, а вплотную, будто эвакуируя ценный груз под прикрытием. И водитель не просто довёз, он вышел, сопровождая Джиёна до самой двери его же квартиры, нарушая все неписаные правила их прежних отношений. — Так надо, — бросил он коротко, рубанув воздух, когда Джиён удивлённо поднял брови. — Указание сверху. Джиён не стал спорить. Какая разница? Спорить, значит проявлять волю, а он чувствовал себя пустым сосудом. В квартире повисла оглушительная пустота. Джиён стоял в прихожей, как чужой, глядя на свои пыльные ботинки, не решаясь сделать первый шаг внутрь. Этот дом, всегда бывший его крепостью, теперь воспринимался как стерильный и пустой ящик. Но он всё же заставил себя пройти в гостиную. Носки шуршали по паркету, солнце, клонясь к закату, било в окна наискосок, заливая стены блекло-золотым светом. Пылинки танцевали в лучах, словно последние живые существа в этом царстве мёртвых. Джи машинально рухнул на край дивана. Он сидел, уставившись в одну точку на стене, на едва заметную трещинку в штукатурке, которую он теперь изучал с маниакальной интенсивностью. Потом, сдавшись, с дрожащими пальцами включил телефон. Экран ожил, ослепив его. Соцсети бурлили, как перегретый котёл. Новостные ленты, телеграм-каналы, фанатские форумы.. везде одно и то же, с разными вариациями: «Джиён снова сорвался, экстренная госпитализация» «Что случилось на самом деле? Детали скандала» «Знакомые артиста подтверждают: проблемы с психологическим состоянием» И самое горькое: «Хён не при делах! Не втягивайте нашего солнышка в этот треш, он сейчас на съёмках!» Холодная волна пробежала от копчика до затылка. Он закрыл приложение, швырнул телефон на диван, откинулся назад и зажмурился, пытаясь выдавить из себя эту цифровую заразу. Но было поздно. В голове, как заевшая пластинка, начали крутиться слова. Точнее, одно предложение, отточенное, как кинжал:

«Но если ты снова это сделаешь.. Я, правда, не знаю, смогу ли я прийти в следующий раз»

Он даже слышал интонацию, этот низкий, немного хриплый от усталости и выгорания голос. Тот самый, в котором всегда, даже в гневе, пряталась бездонная тревога за него. — Не сможешь прийти, значит, — пробормотал Джи, глухо усмехнувшись. Улыбка вышла кривой. — А я вот.. не смогу не ждать. Это моя базовая настройка. Ожидание. Джиён прошёл на кухню. Всё было на своих местах, с музейной, пугающей точностью: идеально расставленные чашки, блестящий холодильник, тихо гудящий на своей частоте, и его собственное отражение в чёрном стекле микроволновки: измождённое, бледное. От этого двойника стало не по себе.

«Ты хочешь, чтобы я спасал тебя снова и снова, но, Джи.. Я сам уже тону, пытаясь тебя вытащить. Я не каменный»

— Тонем оба, Хён, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, открывая холодильник. Джиён говорил не с пустотой, а с кем-то, кто, как ему на миг показалось, стоит за его спиной, в дверном проёме. — Только ты.. ты умеешь плавать. А я нет. Я иду ко дну с первой же волны. Джиён достал бутылку с дорогой минеральной водой, сделал пару жадных глотков, но привкус страха и больничного антисептика во рту не исчез. Вода показалась мерзкой и безжизненной. Тело, уже измученное, требовало чего-то иного. Чего-то, что выжжет изнутри дотла этот комок нервов, чтобы не осталось ничего. Ни одной мысли. Пару минут Джиён просто стоял, вжавшись ладонями в холодную столешницу. В висках отдавалась навязчивая пульсация, словно кто-то изнутри молоточком стучал по стеклянному черепу. Мысли путались, набегали друг на друга. И тогда, будто по наитию, взгляд, блуждавший по потолку, упал на верхнюю, самую что ни на есть пыльную полку шкафа. Та самая, где когда-то стояли дорогие подарочные напитки, привезённые со съёмок и презентаций. Там, за стопкой старых, пожелтевших глянцевых журналов, должны были остаться бутылки. Последний рубеж обороны. Или последняя линия отступления.

«Ты не имеешь права говорить так..»

Голос в голове звучал так ясно, будто Сынхён стоял за его спиной. — А кто мне запретит? — сорвался шепот, и он сам удивился, насколько этот звук был изношенным. Просто констатация факта. Стул противно заскрипел, когда тот встал на него подрагивающими коленями. Пальцы, холодные и неловкие, нащупали на полке не стекло, а толстый слой ворсистой пыли. А потом и гладкую поверхность. Бутылка вина, полная, показалась почти живой в его руке, словно в ней пульсировала какая-то тёмная сила, запертая за стеклом. Джиён спустился, не со стула, а просто рухнув на него. Он уселся прямо на холодный кухонный кафель, прислонившись спиной к фасадам шкафов. Джи долго смотрел на тёмно-зелёное стекло в свете одинокой светодиодной лампы. На этикетке расплывались названия регионов и годов, но ему было всё равно. Это был не марочный коллекционный напиток. Это был дистиллят забвения.

«Если бы мне было всё равно, я бы не стоял сейчас здесь, чувствуя, как от твоих слов у меня внутри всё выжигает дотла»

— Вот.. Зато теперь мне всё равно. — прошептал он, будто это был ответ, и сорвал пробку. Джи не стал искать бокал. Первую порцию он выпил прямо из горлышка. Огонь прошёл по пищеводу, разливаясь в желудке тяжёлым, но таким желанным теплом. Второй глоток пошёл легче. С каждым новым глотком внутри становилось теплее. Острые углы реальности начали плавиться. Джи поднялся, пошатываясь, и прошёл обратно в гостиную, волоча за собой одеяло апатии. Телевизор включился с глухим щелчком, залив комнату неестественно ярким светом. На экране мелькали натянуто-радостные лица, слышался закадровый смех, шли какие-то интервью. Какая-то музыкальная передача, где гладкие и ухоженные ведущие с безупречными улыбками обсуждали чьи-то оглушительные успехи, новые релизы, камбэки. Мир, который катился дальше, не заметив, что Джиён выпал из его колеи. И вдруг.. короткий, промелькнувший как вспышка фрагмент. Знакомый силуэт, та самая лёгкая, почти застенчивая улыбка, тот самый профиль, который он узнал бы даже в полной тьме, даже на другом конце земли.. Хён. На сцене. Держа микрофон. Джиён замер. Бутылка застыла на полпути ко рту. Улыбка на экране была искренней. Настоящей. Так он улыбался раньше. Годами раньше. Когда они вместе дурачились в студии до утра, когда и боль, и радость были пополам, когда мир казался их общей завоёванной территорией.

«Я не живу. Я просто делаю вид, что умею. Каждый день. Это моя работа, Джи»

Слова, сказанные ему в больнице, теперь звучали с телеэкрана как самая жестокая насмешка. — Ага, «делаешь вид».. — усмехнулся Джиён, чувствуя, как под действием алкоголя закипает что-то горькое. Слёзы? Злость? Отчаяние? — Отлично у тебя выходит, Хён. Просто гениально, — голос сорвался на хрип. — Смотри-ка, как тебе аплодируют. А я тут.. я тут сижу и из бутылки твою улыбку заливаю.. Он откинул голову на спинку дивана и глотнул прямо из горлышка, уже не чувствуя жжения. Телевизор продолжал вещать. Голос Сынхёна заполнял комнату, отвечая на вопрос ведущего. Джиён закрыл глаза, но не мог выключить звук. Он слушал. Слушал этот голос, который когда-то шептал ему совсем другие слова. Джи не выключил телевизор сразу. Не мог. Сидел, пригвожденный к дивану, и смотрел, как тот, другой Сынхён, отполированный и сияющий, живёт свою публичную жизнь. Каждый его смех, каждая лёгкая шутка, отточенный жест.. всё это било по нему точными ударами. Это был не тот человек, который ночами сидел с ним на полу, утишая его и разделяя тишину. Это был продукт, идеальный и недосягаемый. — Браво, — прошептал Джиён, — Играешь свою роль безупречно. Пальцы сжали пульт так, что пластмасса затрещала. Ещё секунда, и резкий щелчок отбросил комнату в кромешную тьму. Экран погас, но образ продолжал жить под его веками. Фантомная боль, острее любой реальной. Джиён поднял бутылку. Рука задрожала, заставляя жидкость плескаться о стекло. Он отпил большой глоток, но вино уже не принесло обещанного забвения. Вместо теплой волны, несущей покой, он почувствовал лишь тяжесть. Она не глушила боль. Она делала её плотнее. Слова Сынхёна зазвучали хором, заглушая последние остатки его собственных мыслей:

«Я не хочу тебя потерять!»

«Я просто сломаюсь. Окончательно»

«Ты закрываешься, и я остаюсь снаружи, абсолютно беспомощный»

«Я сам уже тону, пытаясь тебя вытащить»

Фразы впивались в сознание, сплетаясь с реальностью. С каждым глотком становилось хуже, и наружу хлынуло всё, что он годами пытался сдержать: старые обиды, детские страхи, ядовитые сомнения и самая горькая надежда, которая не хотела умирать. И тогда его взгляд, блуждающий по комнате в поисках точки опоры, наткнулся на телефон. Экран вспыхнул, ослепив его собственное заплаканное отражение. Несколько секунд Джиён просто тупо смотрел на мозаику иконок, пока палец не нашёл то самое имя. Имя, которое когда-то было спасением. Он начал писать. Не думая, не выстраивая фразы. Просто выплёскивая наружу тот хаос, что пожирал его изнутри. Это был крик в цифровой пустоте и последняя попытка доказать, что он ещё жив, что он всё ещё здесь. «ты бвл прав» Палец дрожал, смазывая буквы на стекле. Он не видел, что пишет. Видел только его лицо перед глазами. «ч правдц не могу бкз тпбя» Второе сообщение полетело следом, бессвязное, полное ошибок, рождённых в алкогольном тумане и отчаянии. Джи не пытался быть понятым. Он пытался вырвать из себя эту боль и перенести её в текстовые поля, чтобы она перестала разрывать его грудь. «еслм б тв знпл как я ненпвижу это» — Ненавижу эту тишину.. Ненавижу себя в ней.. Ненавижу то, как твоё отсутствие стало громче любого звука.. Слёзы капали на экран, размывая и без того кривые слова. Он смахивал их рукавом, оставляя мокрые разводы. «я всё испрртил опчть?» Это был не вопрос, а стон. Признание, вырванное из самой глубины души. Из того места, где жил вечно виноватый мальчик, уверенный, что все беды мира это его рук дело. Сообщения улетали одно за другим, рваные, неоконченные, рождённые в порыве удушья. Потом силы оставили его. Джиён откинул телефон на диван и упал лицом в подлокотник. Всё тело сотрясали спазмы, а в голове, поверх гула алкоголя и собственных рыданий, чётко и ясно прозвучала мысль: «Завтра. Завтра ты будешь ненавидеть себя за это». Но «завтра» было где-то в другой галактике. Сейчас существовало только это бесконечное «сейчас». Джиён снова схватил бутылку. Пальцы скользили по стеклу, не слушались. Он пил жадными глотками, не чувствуя вкуса. Каждое воспоминание о Хёне, его смех, его руки и его усталый взгляд в ту последнюю встречу, вонзалось в мозг, как заточенный клинок. Джи поднялся, его занесло, и он едва удержался на ногах. Комната расплывалась в глазах.

«Я не хочу тебя потерять!»

Вздохи превратились в тяжёлые рыдания, а те, в свою очередь, переросли в срывающийся, животный крик. Он зашагал по комнате, спотыкаясь обо всё подряд. Слова, которые тот годами держал в себе, вырывались наружу: — Почему ты не видишь?! — голос сорвался на высокую, почти детскую ноту. — Почему ты не видишь, что я тут умираю?! По кусочкам, сука! Каждый ёбанный день!.. Джи схватил первую попавшуюся под руку вещь, а именно пустую кружку с кофе, и швырнул её в стену. Стекло разбилось с оглушительным треском, но это не принесло облегчения. — Почему я всегда один? Что в больнице.. что здесь.. просто всегда! Внезапная тишина. Она наступила так же резко, как и начался приступ ярости. Джиён замер посреди комнаты, словно загнанный зверь. Грудь болезненно вздымалась, горло саднило от крика. Он медленно поднял руку и увидел кровь на пальце. Джи снова пошатнулся и опустился на корточки. Вдруг его взгляд упал на осколок стекла, лежащий рядом. В его грязной поверхности тускло отражалось искажённое лицо с пустыми глазами. Он потянулся к нему, но не чтобы убрать.. — Вот он я, — прошептал тот, разглядывая своё отражение в осколке. — Джиён. Совсем не тот. Не с обложек. Не тот, кого они хотят видеть..

***

Шрамы на запястьях Джиёна были свежими, красными, уродливыми. Теми самыми полосаками, которые в его подростковое время все старались также прятать под толстыми свитерами, даже летом. И тогда же был Хён. Но не тот, что с телеэкрана. А тот, что не знал популярности. Тот, что сидел с ним на полу в его старой, ещё родительской квартире, держа за запястье с такой бережностью, будто держал разбитое стекло. — Не надо так, — тихо говорил тогда Хён, будучи таким же подростком, — Пожалуйста, не надо причинять себе боль, Ённи.. Он не читал нотаций. Не кричал. Он просто взял чёрную гелевую ручку и, не спрашивая разрешения, начал рисовать. Первая линия была проведена по самому длинному и некрасивому шраму на внутренней стороне левого предплечья. — Что ты делаешь? — удивлённо прошептал тогда Джиён, не в силах вырвать руку. — Превращаю твою боль во что-то красивое, — так же тихо ответил Хён, не отрывая взгляда от своей работы. Он рисовал звёзды. Маленькие, большие, с лучами разной длины. Он превращал шрамы в оси для своих небесных созвездий. Он рисовал целую галактику на его израненной коже. — Видишь? — Хён поднял на него глаза, и в них тогда стояли слёзы, но он улыбался той самой хрупкой и настоящей улыбкой. — Теперь это не шрамы. Это звёздное небо. Твоё личное. И каждая звезда.. это день, когда ты выбрал остаться. Джиён тогда расплакался. Не от боли, а от этого невыносимого чувства, что его кто-то видит.

***

Воспоминание ударило с такой силой, что Джиён ахнул. Он снова оглядел комнату, свой хаос, свою боль. Стекло в руке было холодным и острым. Он повертел его в пальцах, глядя на то место на левом предплечье, где когда-то цвела та самая, нарисованная ручкой, галактика. Теперь там была лишь бледная и гладкая кожа. Шрамы зажили. А вместе с ними, казалось, зажило и что-то ещё. — Звёздное небо, — горько усмехнулся он. — А звёзды, выходит, погасли. Он прижал острый край осколка к тому самому месту. Кожа сначала просто прогнулась под давлением. Потом появилась тонкая белая полоска. И лишь когда он провёл чуть сильнее, выступила кровь. Это не было похоже на те старые и неряшливые порезы от лезвия. Это был единственный, идеально чёткий и глубокий след. Физическая боль обожгла нервы. На миг в голове воцарилась пустота. Блаженная, безмысленная пустота. Джиён сидел на полу и смотрел, как по его руке стекает тонкая алая струйка, оставляя след на светлой ткани рубашки. Он не пытался её остановить. Он смотрел на это, как заворожённый. Это было доказательство. Доказательство того, что он всё ещё может что-то чувствовать. Что он существует. И тогда, сквозь алкогольный туман, до него донеслось эхо того самого голоса, что рисовал звёзды:

«Каждая звезда.. это день, когда ты выбрал остаться».

Джиён медленно поднял голову. — А сегодня, Хён, — прошептал он в гробовую тишину, — я не выбираю. Рисованная галактика окончательно распалась, и в его личном небе не осталось ни одной звезды. Джиён отполз от осколков и прислонился спиной к дивану, закрыв глаза. Он опытался представить, что Сынхён здесь. Не тот идеальный образ, а настоящий, усталый, с тёмными кругами под глазами, молча сидящий рядом на полу, в этой самой разрухе. Не говорящий ни слова, не читающий нотаций. Просто.. присутствующий. Дышащий рядом. — Мне просто нужно было, чтобы ты был рядом, — выдохнул Джи в тишину. Это прозвучало как самое честное признание за весь вечер. — Не спасать. Не исправлять. Просто.. чтобы в комнате было не так пусто. И тут его прорвало. Истерика кончилась, ярость выгорела, оставив после себя лишь беззащитные осколки. Слёзы хлынули по-новому, но не горячими потоками ярости, а тонкими струйками, катившимися по щекам и капавшими на окровавленную руку. Он не рыдал, не кричал. Он плакал, как плачут потерявшиеся дети. Также испуганно, растерянно и загнанно. Джи съёжился, прижав колени к груди, и уткнулся лбом в окровавленное предплечье. Плечи мелко и часто вздрагивали. Всё тело сжалось, пытаясь занять как можно меньше места в этом огромном мире. Теперь он был не сломленным бунтарём, разбивающим всё вокруг. Он был просто напуганным мальчиком, который искал руку, чтобы держаться, но не нашёл её. — Прости.. — прошептал он в рукав. — Я не хотел... Я просто не знал, что ещё делать.. Он устал. Очень устал. Устал бороться, устал ждать, устал притворяться. Джи медленно поднял голову. Он посмотрел на свой разрушенный дом, на осколки, на кровь. Потом перевёл взгляд на распахнутое окно. Ночь за ним была тёмной и безразличной. Джиён закрыл глаза. Сознание медленно уплывало, уносимое волной истощения. Последним смутным ощущением был запах пыли и солёный привкус слёз на губах. Всё кончилось. Буря утихла. И от этого было не легче. Просто.. тихо.