Афёра

— Иди сюда, — Тэхён взял мальчишку за плечо и увёл чуть в сторону, так, чтобы их не слышали Чонгук и Седжин. Он наклонился к нему и почти зашептал, — Слушай, малыш, мне очень нужно, чтобы ты… ну… подыграл. Дэкхён прищурился, сложив руки на груди. — Сколько платишь? — Что? — Тэхён чуть не поперхнулся воздухом. — Я тебя не нанимал! — Ну, раз так, — мальчик сделал вид, что разворачивается в сторону Седжин, — я пойду и расскажу ей, что ты врал. — Эй-эй-эй! — альфа перехватил его за плечо, пытаясь говорить тише. — Ты понимаешь, что у нас… миссия? — Моя миссия — заработать, — спокойно сказал Дэкхён. — И я не обычный ребёнок. Я умный ребёнок. — Ты… ты… — Тэхён зашипел, выпрямляясь. — Ты просто маленький шантажист! — И горжусь этим, — фыркнул мальчик. — Так что, либо ты платишь, либо я… — Ладно! — простонал Тэхён, доставая бумажник. — Но это чисто символически. Дэкхён молча посмотрел на купюру, которую тот протянул, и даже не удостоил её взглядом. — Ещё. — Что ещё? Это много! — лицо мужчины вытянулась от раздражения вперемешку с шоком. — Это мало за молчание, — в голосе ребёнка не дрогнуло ни одной нотки. — У меня ведь есть язычок, и он работает отлично. Тэхён закатил глаза, пробурчал что-то себе под нос, и в итоге сунул в маленькую ладонь вдвое больше. — Всё, доволен? — Очень, — довольно улыбнулся Дэкхён, пряча деньги в карман. — Пошли, папа.

***

В парк они решили ехать на своих машинах по раздельности. В первой — Тэхён и Седжин, во второй — Чонгук с сыном. Дорога выдалась разной. В машине Тэхёна звучала лёгкая поп-музыка, Седжин что-то рассказывала о работе, а альфа делал вид, что слушает, хотя в голове прокручивал, как избежать катастрофы на аттракционах. А вот в салоне Чонгука царила совсем другая атмосфера. — И что это вообще было? — начал Дэкхён, вертя в руках полученные купюры. — Он тебе за это платит? — Ничего не платит. Просто по доброте душевной я согласился. Ну раз такое происходит, значит ты должен вести себя… — Чонгук сжал руль чуть сильнее, — …как будто ты с ним и правда семья. — Зачем? — удивился мальчик. — Мы же даже друг друга не любим и не знаем. — Потому что, — Чонгук прикусил губу, подбирая слова, — этот… безмозглый доктор вляпался в историю, из которой теперь выпутаться сложно. И он решил, что я обязан ему помочь. — А ты обязан? — Нет! — огрызнулся Чонгук, и тут же чуть мягче добавил: — Но иногда проще согласиться, чем потом разгребать последствия. — То есть мы… — Дэкхён задумчиво посмотрел в окно, — …притворяемся его семьёй, чтобы он… что? Выглядел лучше перед этой блондиночкой? — Примерно так, — мрачно ответил Чонгук. — И запомни, он втянул в это уже и тебя. — Ну, зато он платит, — хмыкнул ребёнок, похлопав по карману. — Можно сказать, у меня теперь есть свой собственный фонд. Чонгук фыркнул, но ничего не сказал. Внутри всё кипело — злость на Тэхёна, раздражение от того, что теперь они втроём в этой нелепой афёре, и… странная тревога, что дальше придётся играть эту роль всё убедительнее. Когда они подъехали к парку, уже горели огни аттракционов, пахло сладкой ватой и жареными орешками. Детский смех и музыка сливались в хаотичный, но какой-то тёплый шум. — Ну что, семья, — сказал Тэхён, выходя из своей машины и глядя на Чонгука с Дэкхёном, — готовы веселиться? — Я — да, — радостно заявил мальчик. — А папа — нет. Чонгук посмотрел на сына так, что тот тут же сделал невинное лицо. Тэхён только хмыкнул, но внутри понимал: этот вечер будет адом.

***

Парк был огромный: карусели в неоновых огнях, детский визг на американских горках, запах сладкой ваты, попкорна и жареных колбасок. Всё кричало о веселье, но Тэхён, стоя у входа, чувствовал, что попал не в праздник, а на минное поле. — О-о-о! — Дэкхён первым рванул вперёд, тыкая пальцем в колесо обозрения. — Папа, пойдём туда! — Мы только зашли, — попытался вразумить его Чонгук, но мальчик уже тянул за рукав. Седжин улыбалась. — Пусть идёт, дети любят начинать с чего-то спокойного. — Он не ребёнок, — буркнул Тэхён, догоняя их. — Он агент хаоса в детской оболочке. — О, как мило папа про меня думает, — невинно сказал Дэкхён и посмотрел на Чонгука, прошептав: — А он всегда такой ворчливый? — Всегда, — ответил тот с удовольствием. На колесе обозрения они уселись вчетвером в одну кабинку. Кабинка едва тронулась, как Дэкхён громко сказал: — А помните, как папа… — мальчик кивнул на Тэхёна. — …забыл меня в супермаркете? Седжин вскинула брови и чуть не повысила голос на мужчину. — Ты серьёзно? — Это было недоразумение, — мгновенно отрезал альфа. — И вообще, мы сейчас о чём-то другом можем поговорить? — О, например, о том, как он сжёг рисоварку, — подал голос Чонгук. — Он ведь не умеет готовить. — Спасибо, — процедил Тэхён. — Напомни ещё, что я… — Храпишь, — добавил Дэкхён. — Всё, хватит! — альфа прижал ладони к лицу, а Седжин только смеялась, как будто наблюдала за милой семейной сценой, не понимая, что два её «родителя» сейчас бы придушили друг друга. После колеса они пошли на горки. Дэкхён рвался на всё самое экстремальное, Тэхён сопротивлялся, но Седжин подбодрила: — Ну, он же хочет провести время с отцом. — У него есть отец, — пробурчал альфа. Но Чонгук, уловив момент, театрально вздохнул: — Но ты же обещал, что будешь лучшим папой сегодня. В итоге они катались. И Тэхён, вопреки всему, кричал громче всех, когда вагончик нырял вниз. — Ты кричал, как моя бабушка, — весело заметил Дэкхён, выходя с аттракциона. — А ты не кричал только потому, что орал, как сирена, — огрызнулся Тэхён. Чонгук шёл рядом, сдерживая смех. Потом они купили сладкую вату, и мальчик успел половину размазать по щеке. Седжин, смеясь, достала салфетку, а Чонгук сказал: — Вот, гляди, Седжин, в кого он такой — унаследовал нелепость от «отца». — Ага, и шантажёрские наклонности тоже, — не остался в долгу Тэхён. Дэкхён прищурился. — Осторожно, а то я вспомню, кто мне угрожал за сегодняшнее выступление. Чонгук замер и медленно повернулся к сыну. — Что? — Ничего, — быстро вставил Тэхён, глядя на Чонгука с выражением «потом объясню», а сам мечтал лишь о том, чтобы придушить этого маленького врунишку. Когда они дошли до зоны с играми — метание мячиков, тир, рыбалка с магнитными удочками — Седжин предложила: — Давайте что-то выиграем! — Отличная идея, — тут же сказал Дэкхён. — Папа, давай. — Который из? — с ядовитой сладостью спросил Чонгук. — Ну… тот, кто козёл, но с деньгами, — невинно сказал мальчик, тыкая в Тэхёна. В итоге альфа, закусив губу, выиграл огромного плюшевого медведя, который оказался почти с него ростом. Седжин смеялась, а Чонгук не мог оторвать глаз от того, как нелепо альфа выглядел, таща эту махину. К вечеру все устали. Дэкхён шёл вперёд с Седжин, что-то оживлённо рассказывая, а Чонгук и Тэхён отстали, идя рядом в тишине. — Ты понимаешь, что это всё выходит из-под контроля? — тихо сказал Чонгук, глядя вперёд. — Понимаю, — вздохнул Тэхён. — Но ты же подыгрываешь. — Потому что иначе всё рухнет, — мрачно ответил омега. — Но в следующий раз, Ким, я повышу ставку и ты точно начнешь мне платить. Тэхён только закатил глаза, но в душе уже прикидывал, сколько ему это обойдётся.

***

Вечер стоял тёплый, липкий, как пальцы после сахарной ваты: окна на кухне приоткрыты, город шумит глубоко и ровно, будто морское дыхание, в которое так удобно притворяться — оно успокаивает. Тэхён зажёг две невысокие свечи: огоньки дрожали, будто тоже стеснялись этого плоского спектакля, где слова — декорации, а жесты служат, чтобы не оглядеться по сторонам. На разделочной доске смирно блестели ломтики огурца — зелёные, сочные, с холодной водой под кожурой. Седжин, прислонившись бедром к столешнице, хрустела ими и тараторила: быстрые, острые фразы, одна цеплялась за другую, как бусины на плотной нити. Она улыбалась — из тех улыбок, которые только подчеркнуты помадой и осознанной обидой, — и говорила, что он плохой отец. Что ему, похоже, «вообще пофиг» на Дэкхёна. — Я слышу тебя, — ответил Тэхён, ровно переворачивая на сковороде тонкие ломтики лосося, и масло шипело, как шёпот, который стараются не услышать. Конечно, он слышал. И вместе с тем — не слышал ровным счётом ничего. «Плохой отец» — в этих словах не было адресата, и он это понимал с болезненной чёткостью. Это не про него и не про мальчика, которого он почти не знает. Это про Седжин и её детство, в котором отец проходил мимо — всегда куда-то мимо: на работу, на звонки, мимо радостей и бед. Она говорила, как будто пытается передать ему чужие, давно остывшие осколки льда — «держи, заморозь себя тоже, чтоб понял». Он резал лимон: тонкие круглые солнца ложились на тарелку. Вдох — цитрус, ваниль свечей, укроп, заглушённый городом, и рядом — свежий, огуречный хруст, нота раздражения в голосе Седжин. Он кивал, привычно выстраивал оправдания — доктор, пациенты, график, «мы же с тобой планировали», «я разорвусь, но всё сделаю» — мягко, без нажима, как будто примерял чужой пиджак и проверял, не натирает ли подмышки. — Ты похож на него, — сказала вдруг Седжин, и это «на него» повисло, как мокрое полотенце. — На моего отца. Тоже занят, тоже… не смотришь. Дэкхён — твой сын, Тэхён. Он ждёт, а тебя всё нет. Он поймал себя на том, что стал считать секунды — до того, как перевернуть рыбу, до того, как выключить огонь, до того, как улыбнуться. Считать — значит контролировать. Контроль — единственное, что было у него всегда. Он сложил лосось на подогретые тарелки, аккуратно разложил спаржу и лимон, посыпал солью и перцем, как будто соль и перец могли исправить смысл. Пока они садились, Седжин не замолкала. И он, в какой-то момент, понял, что слушает уже не музыку её претензий, а барабанный бой собственных висков. Свеча потрескивала фитилём. Нож звякнул о край тарелки. Он поднял глаза и сказал слишком твёрдо, как ставят точку вместо запятой: — Это моя жизнь. Тишина была такой прозрачной, что в ней проступила каждая пылинка, кружащая над столом. Седжин замерла с вилкой в воздухе, уставилась на него — ровно, без грима. Обиду видно лучше всего при свечах. — Прости, — сразу сказал он, потому что не привык терять голос и не хотел видеть, как ломается её лицо. — Не так… Я не то имел в виду. Скажи, что мне делать. Вот это он умел: предлагать решение «сверху», чтобы удержать конструкцию. Седжин ожила мгновенно; в глазах — слабое электричество радости. Она наклонилась вперёд, локти на стол, переплетённые пальцы, голос стал легче: — Дэкхён хочет на море. Он мне это в парке аттракционов ещё сказал. На яхте покататься хочет и… ну, пофоткаться. Ты знаешь, как он любит. Он всё время говорит, что у него папа — серьёзный, классный, и… — она улыбнулась, — и что у вас будут крутые кадры. Слова ударили в него с неожиданной силой, как прохладный душ, поставленный на максимум. Море. Яхта. Фотографии. В голове мгновенно раздвинулось расписание: приём пациентов, встречи, договорённости, тонкая сетка рабочего графика, натянутая на неделю вперед, — и поверх неё, как чужой образец ткани, легли «море», «яхта», «поехать втроём». И, главное, чужая правда, которая может вспучиться от любой, самой маленькой волны. Он опустил взгляд на свои руки. Костяшки белели. Оказалось, он долго сжимал кулаки — так крепко, будто хотел удержать ими весь этот вечер, их свечи, тарелки, огуречные огрызки, чтобы ни одна деталь не сдвинулась и не выдала фальшивый шов. — На море? Сейчас? — спросил он медленно, будто переспрашивая переводчика. — Седжин, это… большое решение. Яхта — опасно. Дэкхён маленький. И работа… Она качнула головой, настойчиво, по-детски: — Опасно — это когда ты ничего не делаешь. Будь отцом хоть где-то. Хоть там. Он будет счастлив. Ты же можешь. «Я могу», — машинально отметил он. Да, он мог договориться, мог снять яхту, мог за один вечер связаться с нужными людьми, внести залог, сделать всё «как надо». Он мог развести руками море. Он мог — но стоило ли? В настоящем смысле. Ради кого? Мысли пошли густо, как ночной дождь. Он увидел себя три недели назад, в кабинете, где пахло мятой и спиртом, как он врал — ловко, на ходу, будто ремонтировал трубу под давлением. Ложь тогда была похожа на стяжку, которая подтягивает слабеющие стены: ну ещё немного, пока всё уляжется. Он говорил: муж, ребёнок, семья — чтобы закрыть собой пустоту, где на самом деле торчали обнажённые провода. Он не хотел объяснять, не хотел признавать, что один. Не хотел быть тем альфой, который не «устроен». И рядом — Чонгук: быстрый, внимательный, умеющий ловить с полуслова и превращать хаос в порядок, ассистент, которому он доверял работу, как части собственного тела. «Я его ценю», — признался он сейчас себе с больной ясностью. И именно потому, что ценит, ему особенно горько было возить его по этому дурацкому серпантину. Он вспомнил машину после парка: как Чонгук сжал руль, как Дэкхён хохотал и громко шуршал купюрами, как будто это были крылья. Вспомнил, как в нём самом шевельнулась тупая злость — на тех, кто знает о нём меньше, чем он привык показывать, и на себя — за то, что позволил этому спектаклю распухнуть до размеров жизни. Ложь всегда обещает кратчайший путь. Но у лжи нет мостов — только тонкие, скользкие доски над водой. — Я не хочу, чтобы ты меня воспитывала, — сказал он тише, уже без углов. — И не хочу, чтобы ты обижалась. Но яхта — это… слишком. Давай что-то другое. Океанариум. Бассейн. Что угодно. — А если я скажу, что это сделает меня счастливой? — перебила Седжин, и в этом не было каприза, только усталое, ясное требование: «Докажи». Он закрыл глаза на секунду и вдруг почувствовал себя удивительно усталым — не физически, глубже: так устают, когда долго несёшь что-то не своё. Усталость пахла воском и лимоном. Он разжал кулаки — и почти услышал, как открываются пальцы. Медленно кивнул. — Хорошо, — произнёс он сквозь ровные зубы, стараясь, чтобы голос не хрустнул. — Съездим. Седжин улыбнулась так, как улыбаются, когда видят решение — не будущее, не путь, а короткое «да», на котором можно уснуть спокойно. Она потянулась через стол, коснулась его руки — тёплой, чуть липкой от пара кухни. На секунду всё стало правильным: мягкий лосось, огуречный запах, свечи, её радость. На секунду — ровно на столько, сколько живёт вздох. А внутри него тем временем разворачивался невидимый список. «Как оформить, на кого бронировать, как не пересечься с коллегами, как объяснить Чонгуку, как…» — «как» множились, как клетки в хорошей пробирке. Надо будет предупредить: никаких лишних слов. Договориться с ребёнком — без самодеятельности. Попросить Чонгука держаться ближе, но… не смотреть на него с тем взглядом, будто он втаскивает его на дно. Он очень ясно представлял, как скажет ему это — спокойно, коротко, не оставляя места для возражений, и точно так же ясно понимал, что в ответ получит молчание, в котором будет всё: усталость, злость и… — «И что?». Он не договорил эту мысль, оборвал, как нить, которая угрожает размотать весь свитер. Он посмотрел на Седжин: на случайный изгиб её губ, на лёгкую тень под глазами, на надежду — странно хрупкую для женщины, привыкшей выжигать пространство вокруг себя уверенностью. И почувствовал, как вина — маленькая, тёплая, упорная — прикладывается к груди, как грелка. «Зря», — сказал он себе, глядя на колышущиеся язычки свечей. — «Зря начал. Надо было с самого начала сказать правду и отстаивать её, сколько бы нервов это ни стоило». Ложь — как сахарная вата: сладко только в первый момент, потом на зубах остаётся липкая пустота. Свечи догорят, и кухня снова станет кухней, без театра. Завтра начнутся звонки, уточнения, «да, на эти даты», «да, ребёнок», «да, семейный формат». Он сделает всё, как всегда делает — точно, чисто, безупречно. Это его проклятый дар: доводить любую плохую идею до идеала исполнения. А ночью, когда он останется один, он ещё раз проговорит себе — без надежд: «Извини, Седжин. Извини, Чонгук. Извини, Дэкхён». И, возможно, впервые позволит себе посмотреть на эту конструкцию не как на проект, а как на ошибку. — Спасибо, — сказала Седжин, вытягивая к нему ладонь. — Ты увидишь, это будет правильно. Он кивнул и улыбнулся. С улыбками у него всегда было хорошо. Но где-то внутри уже накатывала волна — та самая, которая знает берег лучше, чем люди на яхте. Волна, которая однажды смоет декорации — свечи, тарелки, огуречные огрызки — и оставит только берег с его простым, грубым рисунком правды. И он вдруг ясно понял, что боится не этой волны, а того, что до неё он так и не решится сказать: «Стоп. Хватит». Потому что врать легче, пока получается красиво. Потому что признаться трудно, когда вокруг ожидают идеального альфу. Он поднялся из-за стола, собрал тарелки, выключил газ. Свечи потрескивали, запястья пахли лимоном. Он сделал всё, как задумал: убрал крошки, улыбнулся, коснулся плеча Седжин. И всё время — до самой двери спальни — не отпускал одну простую, тяжёлую мысль: ему следовало с первого слова выбирать правду, а не удобство. Теперь — море. Теперь — яхта. Теперь — фотографии, на которых трое будут смотреть в камеру и убеждать себя, что солнце светит именно им.

***

На следующий день воздух пах свободой от работы и лёгкой дряблостью после вчерашних слов, которые не давали покоя. Тэхён выбрался из дома к вечеру, в бар, где всегда было немного темно и пахло пивом, пережаренным арахисом и хвоей от дешёвого дезодоранта бармена. Там показывали футбол на огромных экранах, в углу кто-то азартно бил по кнопкам игрового автомата, а над стойкой мигал телевизор с бегущей строкой ставок. За столиком у стены уже сидел Чимин — в футболке с оттянутым воротом, с бутылкой пива и привычно открытой улыбкой. У него были маленькие руки, но хватка всегда крепкая — он сразу утянул Тэхёна за рукав и поставил перед ним бокал. — Ну, здоров, красавчик. Видишь, я уже без тебя начал, — подмигнул он. — Я заметил, — буркнул Тэхён, усаживаясь и кидая взгляд на экран, где комментатор срывал голос. — Как жена? — Да как всегда. Вчера подрались из-за того, что я купил ребёнку игрушечный мотоцикл, — фыркнул Чимин, откусывая фисташку. — Говорит, рано для таких подарков. А я считаю, пусть привыкнет. Альфа ведь растёт. Тэхён усмехнулся, выуживая из миски пару орешков. — Ему же четыре года. Куда он на этом мотоцикле? — А ты не понимаешь, — Чимин театрально откинулся на спинку стула. — Это психология. Формирование характера. Сила, уверенность. Сначала игрушечный байк, потом настоящий. Потом… — он запнулся, скосил глаза, — ну, может, в армию не захочет. — Гениальный план воспитания, — хмыкнул Тэхён. — И что, жена простила? — А куда она денется? — рассмеялся Чимин. — Ты же знаешь: я приношу ей кофе в постель, и всё, она снова моя. Они пили, время сдвинулось, стало мягким, и в какой-то момент Тэхён тяжело выдохнул, опуская взгляд в янтарную глубину бокала. — Ладно, расскажу тебе историю, — сказал он, чуть усмехнувшись, хотя смеха в голосе было мало. — Помнишь ту девушку… Седжин? — Ну, ту самую, которую ты хвалил так, что я подумал — наконец-то старик Ким остепенится? — хрипло засмеялся Чимин. Тэхён кивнул. — Так вот. Познакомились в баре, было… весело. Наутро я, на автомате, после… ну, в общем, сказал ей, что у меня есть муж и дети. Чимин моргнул. — И зачем ты это сделал? — Понятия не имею. Наверное, хотел показаться… кем-то другим? Я обычно всем так говорю, когда они ещё что-то хотят от меня после секса. Или… — он пожал плечами. — Просто сказал. Не важно это. Забыл, что это вообще-то девушка моей мечты. Потом начал выкручиваться, но она уже не верила. И я… смирился. Решил не доказывать правду. — он сделал глоток, с усилием поставил бокал. — Дальше — хуже. Она захотела познакомиться с «мужем», потому что, мол, он должен знать. Мы встретились в ресторане. Чонгук… сыграл. Дальше пошло-поехало. Ложь, поездки, сын… Чимин захохотал так, что за соседним столом обернулись. — Слушай, Тэхён, тебе не тридцать пять, а двадцать пять. Мозги где? Я думал, только студенты так вляпываются. Тэхён усмехнулся, но как-то устало. — Спасибо за поддержку. — Да я серьёзно, — Чимин облизал соль с пальцев. — Ты вообще собираешься этот балаган останавливать? — Не начинай, — отмахнулся Тэхён. Они замолчали, и вдруг Чимин, прищурившись, спросил: — А что там у тебя с этим… как его… Чонгуком? От одного этого имени в груди у Тэхёна, странно и неожиданно, разлилось тепло. Он даже почувствовал, как уголки губ чуть дрогнули. — Жив-здоров. Работы много, но справляется. Ему непросто, но… я им дорожу. Мы вместе уже лет семь. Он многое видел, многое терпел. — О, так ты его ещё и ценишь, — хмыкнул Чимин. — Прям романтика. Тэхён усмехнулся, но, чтобы не выглядело слишком мягко, добавил: — Хотя… ленивый, иногда тупит, любит всё делать в последний момент. И кофе варит хуже всех, кого я знаю. — Вот, — засмеялся Чимин, — это уже похоже на тебя. Любовь через «засрал». Они ещё долго смеялись, чокаясь бокалами и споря, чей любимый футбольный клуб хуже играет. А где-то на заднем плане Тэхён ловил себя на том, что думает не о футболе, не о ставках, а о том, как завтра снова увидит Чонгука.

***

В перерыве клиника дышала тишиной — в коридорах звенели только удалённые шаги медсестры, а из ординаторской тянуло тёплым запахом кофе и сладкой сдобы. Тэхён сидел за своим столом, чуть развалившись в кресле, и откусывал мягкую булочку с корицей, крошки падали на белый халат, но он не торопился их стряхивать. Напротив, у стола для ассистентов, Чонгук в мятой бежевой рубашке, с усталыми глазами и чуть осунувшимся лицом, что-то переписывал в блокнот. Одежда на нём, как всегда, будто случайно собранная с вешалок распродажи: не обижала глаз, но и не говорила ровно ничего. Тэхён, жуя, прищурился, лениво скосив взгляд: — Ты сегодня как пенсионер, — сказал он с тенью ухмылки. — Что случилось? Чонгук выдохнул тяжело, почти томно, и, откинувшись на спинку стула, глухо ответил: — У Дэкхёна вчера температура под сорок поднялась. Без причин. Вызвал скорую, всю ночь сбивал, холодные компрессы, обтирания… Сегодня вроде держится, но завтра к врачу. Альфа замолчал на секунду, отложил булочку. — М-да… — мягко сказал он. — Держись. Это выматывает. — Спасибо за сочувствие, доктор, — пробурчал омега, но уголки губ чуть дрогнули. Они, как обычно, перешли к привычной игре — поддевали друг друга короткими фразами, спорили о том, кто медленнее вносит данные в компьютер, и о том, что булочки «точно вреднее, чем мой вчерашний энергетик». Лёгкая пикировка шла по накатанной, пока Тэхён, откинувшись и сцепив пальцы, вдруг не решил сменить тему. — Кстати… — начал он. — Помнишь Седжин? Чонгук оторвался от записей, приподнял бровь: — Ты серьёзно? Нет, блин, не помню. — Ага. Мы тут… разговаривали. Она считает меня, цитирую, «херовым отцом». Хотя, ты же знаешь, по факту… я им и не являюсь. Омега медленно улыбнулся, но это была не добрая улыбка — в ней было что-то ехидное. — И что? Правильно считает. Так тебе и надо. Платишь за своё враньё. Тэхён, проигнорировав тон, продолжил: — А потом она… предложила на море поехать. Ну, типа, Дэкхён в парке на аттракционах ей все уши прожужжал, что «папа» никуда семью не возит, а он хочет море, яхту, фотки… Улыбка Чонгука исчезла. Лицо стало жёстким. — Ага, я понял, — сухо сказал он. — То есть ты теперь опять хочешь притворяться хреновой семьёй перед своей девушкой. — Не «хочу», просто… — начал альфа, но договорить не успел. — Да господи, Тэхён! — сорвался омега, поднимаясь со стула. — Ты понимаешь, что ведёшь себя хуже, чем Дэкхён? Мальчик хотя бы честный в своих капризах! А ты… ты втянул меня в это, таскаешь по свиданиям с этой Седжин, чтобы играть роль, на которую я не подписывался! Думаешь, весело потом будет разгребать твои глупости?! — омега аж покраснел от злости, отчего Тэхён нахмурился, чуть приподнял руку, чтобы остановить поток, но Чонгук уже кипел: — И знаешь что? Мне плевать, что ты там себе придумал. Но я не обязан смотреть, как ты всё глубже лезешь в эту трясину. С этими словами он резко отодвинул стул, шумно вышел, не дав альфе и секунды вставить хоть слово. Дверь ординаторской закрылась тихо, но в ушах Тэхёна этот звук звенел, как хлопок.

***

Чонгук весь день ходил по клинике, словно у него на плечах висел мокрый и тяжёлый плащ. Он не просто избегал Тэхёна — он делал это демонстративно, без единого взгляда, без слова, только ровное, вежливое «да» или «нет» в ответ на прямые вопросы по работе. Все остальное время он был погружён в свои мысли, и чем дольше в них копался, тем больше закипал. Когда-то он думал, что доктор Ким — взрослый, собранный, умный. Человек, на которого можно равняться, за которым можно пойти, зная, что тот не поведёт в грязь. Теперь же он видел, что тот поступает, как ребёнок: врет напропалую, выкручивается, придумывает нелепые отмазки, а потом ещё и пытается уговорами прикрыть дыру, которую сам же и вырыл. И вот это умение смотреть в глаза, как ни в чём не бывало, после очередного вранья — от него становилось особенно противно. Чонгук злился и негодовал, но в то же время его бесило другое — эта странная невозможность отказать Тэхёну. Сколько бы он ни психовал, сколько бы ни возмущался, стоило альфе сказать «нужно», как он шёл и делал. Будто всё это в нём вшито: привычка доверять, привычка выполнять. И от этого злился он на себя ещё больше. Седжин… Её ему было по-настоящему жаль. Маленькая, наивная, влюблённая дурочка, которая решила, что в её жизни появился взрослый и надёжный мужчина. Он водит её вокруг пальца, а она верит. Всё ещё верит. И Чонгуку становилось мерзко от того, что он сам невольно поддерживает этот спектакль. «Все блондинки такие, что ли?» — с горечью подумал он. Или просто именно эта оказалась такой глупой, что даже не замечает, как ею играют? К концу дня Чонгук чувствовал себя выжатым. Единственное, чего он хотел, — это забрать Дэкхёна и отвезти его к врачу. Хотел услышать, что с ребёнком всё в порядке, что температура — случайность, а не начало чего-то серьёзного. Он приехал домой, Дэкхён уже был готов, сел в машину, громко шмыгнув носом. Они выехали, и Чонгук, ещё держа руль, начал: — Ты зачем наговорил Седжин всё это про «папу» и море? И про то, что он ничего для семьи не делает? Мальчишка закатил глаза. — А что? Прикольно же. За чужой счёт на море поехать. Я море ни разу не видел. И вообще, подыграть этому твоему доктору Киму — не проблема. Он же и так притворяется. — Нет, Дэкхён, — голос Чонгука был резким, почти отрывистым. — Это не прикольно. Мы влезли в его враньё, и чем дальше, тем хуже. Ты не понимаешь, куда это всё идёт. — Ой, да ладно, — буркнул мальчик, отворачиваясь к окну. — Тебя просто бесит, что кто-то хоть раз подумал, что у нас нормальная семья. — Дэкхён! — сорвался Чонгук. — Это неправильно. И я не хочу, чтобы ты в этом участвовал. Мальчик шумно вздохнул, ещё раз закатил глаза, и они замолчали. Машина ехала в тишине, которая была тяжелее любой ссоры. Каждый упрямо смотрел в свою сторону, думая, что другой просто не понимает.

***

Неделя тянулась вязко, как тянучка, — с бесконечными попытками Тэхёна «по-доброму уговорить», с дешевыми коробками конфет, ненужными мелочами и какой-то кривой, раздражающей мягкостью в голосе. Чонгук сначала молчал, вежливо отмахивался, но в какой-то момент терпение сорвалось. Он рванулся вперёд так резко, что, будь они не на работе, вполне мог врезать. Альфа успел перехватить его за запястье. Пальцы крепко сжали кожу, остановили движение, и на секунду время замерло. Они стояли так близко, что в глазах Чонгука отражался Тэхён — с привычным спокойствием и странной, мягкой улыбкой, будто всё это не ссора, а игра. Омега, ошеломлённый этой непривычной близостью, почувствовал, как краска заливает уши и шею. Сердце билось неровно, в груди горело зло, но почему-то тёплое. Тэхён, не спуская взгляда, тихо, ровно что-то говорил — успокаивающее, убаюкивающее, как голос, которым разнимают пьяную драку. Чонгук выдохнул, опустил плечи и нехотя кивнул. — Поедем, — сказал он глухо. — Но и я с вами. Сына с чужими людьми не оставлю. Альфа сжал губы, видно, не в восторге от этого условия, но согласился.

***

Седжин восприняла новость спокойно, даже с радостью — знала, что Дэкхён куда больше привязан к своему папе-омеге. Сборы заняли два дня. За это время Дэкхён умудрился один раз прийти в клинику к отцу: продемонстрировал выученный на кружке танец, вымогал у Тэхёна деньги «за актёрскую игру и молчание». Альфа злился, спорил с мальчишкой, а Чонгук молча наблюдал, думая, что, может, хоть так доктор расплатится за то, что втянул их во всё это. Чемоданы и рюкзаки сложили, как в шахматном порядке, и встретились в аэропорту. Только там Седжин, как ни в чём не бывало, сказала, что с ними полетит её двоюродный брат. Высокий, нелепый альфа с французским акцентом, словно время от времени забывающий корейский. Шутил странно, смеялся громко, выглядел… ну, глупо. Тэхён косо его окинул взглядом, а потом прожёг Седжин злым, немым вопросом. В самолёте всё пошло наперекосяк. Дэкхён, впервые оказавшись в воздухе, впал в панику — визжал, рвался с кресла, швырял подушку на пол. Пассажиры цокали языками, кто-то косился с раздражением. Чонгук обнимал сына, шептал, но тот не слушал. Седжин ткнула локтем Тэхёна: — Успокой своего ребёнка. Альфа закатил глаза, потянулся через проход. — Эй, давай, паинька, — тихо, но твёрдо сказал он. — Отстань! — выкрикнул Дэкхён и вцепился зубами в палец Тэхёна. — Ай! — пискнул альфа так, что обернулись сразу трое впереди. Чонгук фыркнул, снова взял сына на руки. Но Тэхён не сдался — стал что-то быстро говорить мальчику, спорить с ним, перебивать, шипеть сквозь зубы. Дэкхён огрызался в ответ, но постепенно визг сменился сердитым всхлипыванием, потом капризным шмыганьем, а через минуту он уже сидел, прижавшись к подлокотнику, и пялился в иллюминатор. Чонгук смотрел на них двоих — один сердитый, второй упрямый, оба с одинаковыми складками между бровей. И, как бы он ни злился на всю эту авантюру, в груди было странное тепло, будто он подглядел за чем-то, чего не должен был видеть.

***

Чеджу встретил их мягким, тёплым ветром и запахом соли, который будто лип к коже. У выхода из аэропорта стоял минивэн, водитель держал табличку с фамилией Седжин. Они загрузились внутрь — пятеро, плюс чемоданы, которые едва уместились в багажнике. — Намгю, — с гордостью представился двоюродный брат Седжин, подтягивая ремень на плече. Высокий, нескладный, с легкой сутулостью и странной искрой в глазах. — Я вот только из Франции. Там, знаете ли, люди… по-другому живут. — О, расскажи! — подался вперёд Дэкхён, глаза горели. — Например, у нас проституция… — начал Намгю и довольно важно кивнул. — Так, стоп, — оборвал его Чонгук, повернувшись всем корпусом. — Тут дети вообще-то есть. — Ну я же культурно… — замялся Намгю. — Да-да, культурно расскажи, — вставил Дэкхён, ухмыляясь. — Мне интересно! — Нет, тебе рано, — отрезал Чонгук, сверкнув глазами. Намгю поднял руки в притворной обороне: — Ладно-ладно, буду рассказывать только про багеты и Эйфелеву башню. В дороге началось обсуждение планов. — Я хочу на пляж, — заявила Седжин. — Сразу же. — А я хочу мороженое, — тут же вставил Дэкхён. — Сначала в отель, — спокойно сказал Тэхён. — Потом — пляж, мороженое, всё остальное. — Я ещё знаю классное место с морепродуктами, — добавил Намгю. — Там крабы размером с мою голову. — Мы сначала чемоданы разберём, — сухо ответил Чонгук, уже предчувствуя хаос. Отель оказался таким, что Дэкхён буквально ходил с открытым ртом, крутясь на месте, как юла. Высокие потолки, хрусталь в люстрах, мягкие ковры, на которых ноги утопали, как в траве. — Офигеть… — выдохнул он, глядя на мраморную стойку. В этот момент к нему незаметно подошёл Тэхён. — Ну что, доволен? — тихо спросил он. Дэкхён обернулся и впервые за всё время посмотрел на него без ухмылки — взгляд был чистый, почти благодарный. — Да… Спасибо. Тут… круто. Тэхён улыбнулся краем губ. — Слушай… у меня к тебе просьба. Можешь говорить Седжин, что я хороший отец? А то она… задаёт вопросы. Дэкхён хмыкнул. — Могу. Но за отдельную плату. Улыбка Тэхёна тут же исчезла. — Ты издеваешься? Я вообще-то троих сюда за свой счёт привёз! — Ну и что? — ухмыльнулся мальчишка. — Это же не отменяет тот факт, что я могу заработать. — Ах ты… — альфа прищурился. — Мелкий шантажист. — Ха-ха, давай ещё скажи «паинька», — пародировал его Дэкхён, сложив руки на груди. — Ты ещё и издеваешься? — Тэхён шагнул ближе. — А что? — фыркнул мальчишка, — Лицо такое злое, смешно. Они начали перебрасываться репликами, почти ссорились, но через пару минут уже оба смеялись, как старые друзья. Именно в этот момент подошёл Чонгук. — Что тут… — начал он, но тут же понял, что попал в засаду. — О, папа пришёл, — мгновенно подхватил Дэкхён, хитро улыбаясь. — Папа, а Тэхён говорит, что он хороший отец. — Но только если я заплачу, — вставил альфа с театральной серьёзностью. — Ну, логично же, — кивнул мальчишка. Чонгук закатил глаза. — Вы оба идиоты. — Зато весело, — в унисон ответили «муж» и «сын», и даже синхронно усмехнулись.

***

Первый день на Чеджу прошёл в ленивом, сонном ритме. Все выспались до обеда, потом ещё пару часов валялись, словно боялись потревожить тишину острова. К вечеру вышли на улицу, и только уже ночью добрались до небольшой забегаловки у пляжа. Там пахло морской солью, жареным кальмаром и чем-то сладким, вроде карамелизированных орешков, а из открытой двери доносился негромкий шум волн. Дэкхён, переполненный энергией, всё пытался петь на английском. Получалось громко, но фальшиво. — Baaaby… I love… — тянул он, путая слова. Тэхён, сидящий напротив, только тяжело вздыхал, подперев щёку ладонью. — Если ты так продолжишь, нас выгонят, — заметил он, глядя на мальчишку с притворной строгостью. Чонгук и Седжин едва сдерживали смех, а потом и вовсе разразились хохотом, когда Дэкхён попытался добавить к пению какие-то «загадочные» танцевальные движения. Заказали много всего: жареные креветки, острые лапки осьминога, лапшу с морепродуктами, несколько больших тарелок с фастфудом. Ел каждый, одновременно перебрасываясь репликами. Чонгук, сидя рядом с сыном, слушал вполуха. Мысли его уносились далеко — он в который раз задавался вопросом, как вообще оказался в такой абсурдной ситуации, где приходится притворяться семьёй человека, которому в обычных обстоятельствах он бы и половину правды не рассказал. Особенно странным оставалось то, с какой лёгкостью Тэхён врёт, не моргнув. — А скажи, Дэкхён, — наклонилась Седжин к мальчику, — какие события из детства ты помнишь больше всего? Тэхён тут же метнул в ребёнка предупредительный взгляд — тяжёлый, как выстрел. Но Дэкхён лишь хитро прищурился и, улыбнувшись, начал: — Ну… Помню, как папа Тэхён однажды забрал меня с уроков и мы поехали в зоопарк. Я тогда впервые увидел слона! И он… — мальчик на секунду замялся, поглядел на альфу, — купил мне огромного и плюшевого жирафа. — Правда? — Седжин расплылась в улыбке. — Так мило! — Конечно правда, — с притворной невинностью кивнул Дэкхён, а Тэхён лишь скрестил руки на груди, стараясь не закатить глаза. Потом Седжин спросила про танцы, школу, и вдруг, подмигнув, спросила: — А твоё сердечко занято? Чонгук, до этого ковырявший вилкой лапшу, тут же поднял голову. — Ну? — хмыкнул он, будто предупреждая сына. — Не-е, — протянул мальчик. — Но есть один альфа из параллели, который мне нравится. Седжин рассмеялась, потрепала его по волосам, а Чонгук, хоть и усмехнулся, всё равно запомнил про «одного альфу». Обратно в отель они шли по набережной. Седжин держала Дэкхёна за руку, что-то ему рассказывала, и он слушал с таким вниманием, будто перед ним выступал известный блогер. Чонгук смотрел на них и невольно подумал, что Седжин легко идёт на контакт с детьми, и что, будь она матерью, из неё вышла бы очень заботливая. Позади шли он и Тэхён. Альфа прочистил горло: — Слушай… Я хотел извиниться. За всё это. За то, что втянул тебя и Дэкхёна. Чонгук пожал плечами. — Извинился-то извинился, но легче не стало. — Понимаю, — кивнул Тэхён. — Но… спасибо, что всё же согласился. — Ну а что, — усмехнулся омега. — Не мог же я позволить, чтобы мой сын оказался с вами без присмотра. Тем более с тобой. Тэхён фыркнул, но уголки губ дрогнули. — Да я-то вообще самый надёжный. — Надёжный? — Чонгук посмотрел на него, прищурившись. — Это ты, который врал про мужа и ребёнка? — Ладно, согласен, — с улыбкой поднял руки альфа. — Не лучший пример. Они шли и шутили, перекидываясь колкими фразами. Чонгук смеялся легко, искренне, а его кроличья улыбка — редкая, яркая, будто мягко зацепляла Тэхёна. Альфа то ли не замечал, то ли делал вид, что не замечает, как ему приятно смотреть на этот смех. Но шаг шёл в шаг, и разговор не прерывался до самого входа в отель.

***

Утро второго дня началось слишком рано для курорта — солнце ещё только поднималось, расплавляя горизонт мягким янтарём, а они уже спускались по лестнице отеля к солнечному пляжу, нагруженные сумками, полотенцами и кремами. Дэкхён, пахнущий лёгким ароматом банана в перемешку сладкой дыни и тёплого хлеба — тем запахом, что бывает у свежих булочек в маленьких пекарнях, — шёл рядом с Чонгуком, но успел за первую же сотню метров начать ныть: — Пап, ну понеси меня… Ну пожааалуйста… Мне лень идти. — Ты серьёзно? — Чонгук нахмурился. — До пляжа пять минут. — Для меня — вечность, — драматично вздохнул мальчишка. Идущий рядом Намгю покачал головой: — В одиннадцать лет уже самому надо ходить, а не висеть на шее у родителей. Дэкхён мгновенно показал ему язык: — Тебе-то какая разница? — Мне разница, потому что смотреть лень, — парировал Намгю, специально выделив интонацией последнее слово, но Седжин только фыркнула, прикрывая улыбку. Чонгук хотел уже строго отказать, спина в последнее время напоминала о себе неприятным ноющим дискомфортом, но, глянув на круглые глаза сына, смягчился. — Ладно, только чуть-чуть… — Не надо, — вмешался вдруг Тэхён. Он шагнул вперёд, не дожидаясь ни согласия, ни протеста, подхватил Дэкхёна за талию и легко усадил себе на плечи. — Ого! — мальчик довольно заулыбался. — Высоко! Седжин одобрительно кивнула: — Вот так мне нравится. Альфа должен заботиться о своём ребёнке. Тэхён только молча повёл плечами, ловя косой взгляд Чонгука. Девушка ведь и не догадывалась, что весь этот спектакль — сплошная ложь, в которую втянули каждого из них. Пляж встретил их длинной полосой песка и густым шумом моря. Солнце ещё мягкое, волны катятся медленно, но уверенно. Дэкхён остановился в паре метров от кромки воды, хмуро глядя на зыбь. — Ты чего? — Тэхён подошёл ближе, щёлкнул его по лбу. — Я… — мальчишка замялся, — я не умею плавать. Альфа прыснул: — Так ты сюда зачем рвался, морской волк? — Просто хотел… — буркнул Дэкхён, отводя взгляд. Тэхён вздохнул. Честно говоря, тратить утро на обучение этого коварного оболтуса он не горел желанием. Но Седжин за пару часов до этого успела прошептать: «Ты же понимаешь, он ждёт, что ты будешь с ним проводить время», — и упрёк в голосе всё ещё звенел. — Пойдём, научу, — коротко сказал альфа. — Не хочу. — Не спрашивал, хочешь ли, — усмехнулся он, уже затаскивая мальчишку в воду. Началось всё с истеричных визгов и плеска, с нарукавников, натянутых на руки, и кривых попыток держаться на воде. Дэкхён то фыркал, то почти всхлипывал, а Тэхён, то повышая голос, то сдержанно объясняя, постепенно добился того, что мальчишка хотя бы перестал паниковать и стал делать слабые, но верные движения ногами. — Видишь, не утонул, — ухмыльнулся альфа, когда они доплыли чуть дальше. — Я герой, — выдохнул Дэкхён, отдышавшись. Потом они, к удивлению обоих, перешли на дурачества: брызгались, пытались сбить друг друга с ног в воде. Волны их подхватывали и мягко возвращали назад. — Слушай, — сказал вдруг Тэхён, когда они немного успокоились, — а как у тебя с Чонгуком отношения? Всё нормально? Дэкхён опустил взгляд. — Он… устает очень. Приходит с работы и сразу ложится, даже мультики со мной иногда не смотрит. Себя вообще не балует. — А второй… отец? — осторожно спросил альфа. Мальчишка скривился. — Он нас бросил. Я его… ну… материл и проклинал. Иногда всё ещё, но… — он замолчал, глядя на линию горизонта. — Иногда не хватает. Понимаешь? Как будто… злость есть, но и… дыра внутри. — Помогает вам хоть чем-то? — Деньгами, — кивнул Дэкхён. — Но мне от этого не легче. Тэхён смотрел на него внимательно. И чем дольше слушал, тем отчётливее понимал: этот мальчишка вовсе не глупый, не только хитрый маленький манипулятор. Он просто недополучает внимания. Не того, что измеряется поездками или подарками, а того, что можно дать только временем и настоящим присутствием. — Ты… знаешь, — тихо сказал он, — в тебе больше силы, чем ты думаешь. Дэкхён пожал плечами и отвернулся, но по лицу было видно: он услышал. Тэхён же, вынырнув из этих мыслей, поймал себя на том, что невольно анализирует и самого Чонгука — как тот живёт, как справляется. И понял, что по какой-то причине ему совсем не всё равно. Более того, он хотел бы в этом участвовать не как посторонний.

***

С утра они поехали в сад мандаринов — тот самый, что тянулся зелёно-оранжевыми полосами до самого горизонта. Воздух был густой, пах влажной землёй, солнцем и сладкой терпкостью цитрусов. Далеко раздавался гул пчёл, а ближе — детский смех, треск кожуры и тихое ворчание Намгю, который снова что-то рассказывал «по-французски». — Tu sais… — начал он, держа в руках мандарин и отрезая слова с напускной важностью. — …les mandarines en France sont… как это… эм… вкуснее? — «Вкуснее», — лениво подсказал Чонгук, наклоняясь к дереву. — Да-да! Вкуснее! Но это потому что климат другой, а тут… как сказать… trop chaud. Дэкхён, надув щёки, ткнул его в бок: — Ты вообще по-корейски говорить умеешь или только выпендриваться? — Эй! — Намгю изобразил обиду, но быстро переключился. — Ты маленький и тебе можно, а мне уже нельзя. — Ага, тебе нельзя, — подтвердил Дэкхён и с вызовом откусил мандарин прямо с кожурой. — Фу… кислый. Тэхён, стоявший чуть в стороне, наблюдал за ними с тем выражением, с каким он обычно смотрел на пациентов, которые боятся бормашины: вроде и понимает, что боятся, но всё равно готов терпеливо довести до конца. Он только что закончил в очередной раз врать Седжин про «нашу с Чонгуком годовщину свадьбы» и «как мы вместе выбирали первую коляску для Дэкхёна». Чонгук, услышав это, тихо подошёл сзади и, когда Седжин отвернулась, коротко стукнул его кулаком в рёбра. — Это за коляску, — процедил он. — Ай, — поморщился Тэхён, но улыбка с лица не сошла. — Ну надо же как-то картину дорисовывать. — Ты её разрисуешь так, что потом сам запутаешься, — фыркнул Чонгук. Они шли по рядам деревьев, набивая корзинки. Мандаринов было так много, что руки и воздух пахли ими, а ногти у всех стали чуть оранжевыми от сока. — Ну, доктор Ким, — сказал Чонгук, поддразнивая, — семь лет мы вместе работаем, и я до сих пор не знал, что вы такой талантливый сказочник. — Ассистент Чон, — парировал Тэхён, — семь лет мы работаем, и я до сих пор не знал, что вы такой злопамятный. Они оба улыбнулись — в этой колкости не было злости. И как-то странно получалось, что их пикировки в этих поездках становились теплее, чем в стенах клиники. Там они были «доктор и ассистент», строгий и организованный альфа и вечно крутящийся омега. А тут что-то другое, мягкое, но цепкое, как тихий ток в проводах, который ощущается, даже если к нему не прикасаться. Дэкхён тем временем уже спорил с Намгю: — Я говорю, ты специально забываешь слова, чтобы казаться умным. — вопил мальчишка. — Нет! Я просто… я давно не говорил. Мозг… как это… спит! — Ну вот и не буди его тогда, — фыркнул мальчик. — Так всем легче. — Ты, маленький, если бы во Франции жил, за такие слова… — Намгю поднял палец. — Что? — усмехнулся Дэкхён. — Отправил бы меня есть свои «вкуснее» мандарины? Седжин качала головой, улыбаясь их перепалке, и всё время поглядывала на Тэхёна, будто проверяя, участвует ли он в жизни своего «сына». А Тэхён ловил этот взгляд и, для вида, что-то шутил с мальчишкой или поправлял на нём кепку. В какой-то момент, когда Чонгук отошёл с корзиной в сторону, альфа подошёл к нему и тихо сказал: — Ты же понимаешь, что я всё это делаю ради образа. — Я понимаю, — ответил Чонгук, глядя прямо, — но иногда кажется, что тебе нравится играть. — Может, иногда и нравится, — честно признался Тэхён. — Особенно, когда ты злишься. Чонгук только закатил глаза, но губы дрогнули, выдавая улыбку, которую он хотел скрыть. И, возможно, именно в таких моментах — среди запаха мандаринов, смешных акцентов Намгю и детских подколок Дэкхёна — эта странная химия между ними становилась особенно заметной. Не громкой, не бурной, а тихой, как слабый, но устойчивый импульс, который, кажется, бьёт уже не только по работе, но и по тому, что между ними было вне стен клиники.