Memorias mortuus

Оборудование уже было сложено, еда — съедена, а мусор после нее — аккуратно убран. Трое, находящиеся в полутёмной комнате, уже завершили свой разговор и теперь собирались прощаться. Самый старший из них, зеленоглазый брюнет, привычно запел: — Ну же, caro mio, дай обнять тебя на прощание! Невысокая девушка, к которой обращался брюнет, со смешком оттолкнула его, когда он уже тянул к ней руки, обрубая неслучившееся объятие на корню. Она, уродившаяся когда-то в глубинке Шотландии, гордо носила имя Лесли и обладала привычным для жителей тех мест акцентом. В этом была её особенность; экзотичное звучание её редко вступающего голоса нравилось их слушателям. — Иди уже! — прикрикнула она, растягивая тонкие губы в улыбке. От этого движения на одной из её щек образовывалась примечательная, миловидная ямочка. Даррен похлопал его по плечу. — Хороший отдых, — проворчал он, — До встречи… Даррен, высокий и широкоплечий, не особо часто говорил. В первые месяцы рядом с ними Терзо и вовсе думал, будто тот — нем и глух, а свои барабаны до удивления чётко чувствует за счет вибраций в воздухе. Оказалось — нет, Даррен просто был слишком асоциальной и закрытой личностью для того, чтобы разговаривать активно. Это, а ещё само его имя делали тем более удивительным тот факт, что он и Лесли были единокровными братом и сестрой. Терзо хмыкнул. — Немногословен, как и всегда. До скорого, душечка Даррен! Пока, mio Лесс! Он по-детски помахал им рукой и почти потянулся чмокнуть большого напарника в щеку, как его тут же выпроводили за дверь. Ах, Даррен был столь нетактилен! Своим поведением барабанщик порой напоминал ему…кого-то. Кого-то, кажется, очень знакомого и столь же неразговорчивого; но Терзо, видя этого человека перед собой, раз за разом испытывал странное, неуместное чувство. Он познакомился с Лесли почти три года назад; тогда, очнувшись ото сна посреди тёмного парка и в непонимании блуждая по окрестностям, он наткнулся на неё в компании миловидной девушки. Её девушки, как он узнал уже позднее. Они помогли ему с жильём и документами; удивительные люди — не бросили внезапно попавшего в беду человека, а сделали для него всё и даже больше, лишь бы помочь. Терзо был благодарен, даже очень, и, пожалуй, считал, что никогда не сможет за это отплатить. Он шел по тёмным улицам Пенсильвании, напевая себе под нос незамысловатую мелодию; в этот раз они совсем запозднились, желая довести новую песню до идеала. Его квартира была небольшой и располагалась совсем на окраине; Терзо перебрался в неё тогда же, когда смог скопить достаточно средств. Без каких-либо документов об образовании устроиться на работу было сложно, но роль официанта ему всё-таки доверили. Сложная взрослая жизнь, о которой он ничего не помнил, разом ударила как по голове, так и по кошельку, но он (хотя и не без помощи) смог прийти в норму. Идти было далеко, но Терзо (из выработавшейся за эти годы привычки экономить) не брал такси. На самом деле, пешие прогулки по ночному городу даже доставляли ему удовольствие — было что-то особенное в том, чтобы спокойно рассматривать эти причудливые дома и фонари, не боясь быть пойманным, уведенным отсюда…и откуда у него такие мысли? Он носил старомодные фраки как нечто само собой разумеющееся и немало удивлял этим Лесли; первой одеждой, которую он приобрел на заработанные деньги, оказался именно такой. Рука потянулась сама, а предмет гардероба показался столь знакомым, что он, не раздумывая ни секунды, приобрел его себе. Дома, в глубине своих тёмных комнат, всё еще носил растянутые футболки, но на любой выход наряжался в рубашку и фрак — так, словно бы это было чем-то привычным, естественным. «Да ты, похоже, какой-то аристократ,» — прокомментировала Лесли, когда он, сам немало удивленный своим выбором, появился перед ней в новой одежде. Ему нравилось думать так: потерянный принц потерянного королевства, которого обязательно найдут, и… Только вот не нашли. Никто не нашёл, никто не хватился его за прошедшие почти три года, и Терзо уже перестал надеяться. Странная пустота в его душе будто бы требовала кого-то, чего-то, но он никак не мог её заполнить. Словно бы ушедшее, покинувшее его прошлое забрало вместе с собой огромный кусок его души, и он не мог смириться с жизнью без этой своей части. До сих пор, как бы старательно он ни делал весёлый и беззаботный вид. До его скромной квартирки оставалось лишь пару кварталов; эти улицы были беднее, мрачнее тех, что в центре, но именно данная их особенность Терзо отчего-то манила. Он словно бы чувствовал что-то родное с этими покорёженными заборами, наклонёнными фонарями и извечно пожухлой растительностью — словно бы сам был их частью когда-то давно, а сейчас, следуя старым привычкам, не мог противиться желанию быть здесь. Сливаться с ними. Он поднялся по неровной каменной лестнице на самый верхний этаж; в этом доме с ним жили только приятные старики, которые были на удивление дружны меж собой и хорошо относились к Терзо. Несколько квартир пустовали; одна, на этаж ниже его собственной, принадлежала некому мистеру с фамилией, которую он извечно забывал. Загадочный незнакомец, которого здесь видели лишь однажды; и то, свидетелем его существования оказалась старая мадам Пипплз, которой, вообще-то, в её возрасте «статный, необычный мужчина» мог вполне и привидеться. Но ей всё же верили на слово; как бы то ни было, квартира значилась занятой, а представлять её жителя хотелось хоть как-то. Престарелые мистер Финн и мистер Лонне порой слагали о нём небылицы, которые Терзо со смехом выслушивал. Незнакомец с длинной фамилией стал героем их анекдотов, и это, в общем-то, всех устраивало. Он привычно открыл дверь ключом. Замок заедал, — его стоило бы заменить, — но Терзо из раза в раз ленился, предпочитая только раздраженно шипеть при каждом повороте ключа. Он шагнул внутрь. Вдохнул привычный запах пыли: уборка — не его конёк. Кажется, Терзо из прошлого был эдаким аристократичным мужчиной, за которого всё выполняли его горничные…во всяком случае, ему нынешнему нравилось так оправдывать свою лень. В комнатах — привычно темно, он не включал электрическое освещение. За эти годы до сих пор не успел с ним свыкнуться. Продавец люстр состроил такую забавную гримасу, когда Терзо попросил подобрать ему «какую-нибудь со свечами», что мужчина невольно в голос захохотал. Наконец, когда несчастный человек уже уверился в том, что его разыгрывают, и начал ободрено рассказывать об электрических вариантах, Терзо произнёс: «Нет, мне всё-таки со свечами, будьте добры». Мужчина был добит, Терзо — разочарован, и в конце концов оба они остались ни с чем. Он не стал больше упорствовать, видя странную реакцию людей, и просто приобрел себе с десяток подсвечников, которые расставил по всему жилищу. Тёплый свет от огня неясно его успокаивал, а мадам Пипплз, однажды гостившая у него, стала называть мужчину «человеком, прибывшим из прошлого». Ей все его привычки не казались удивительными: престарелая леди отчего-то уверилась в том, что новый житель их дома был выходцем из Италии восемнадцатого века. В её седой голове эта мысль была необычайно логичной, и Терзо, признаться, порой сам ловил себя на мысли, что начинает этому верить. Совсем ненадолго. Он привычным движением зажигает несколько свечей; коробки со спичками разбросаны у него теперь по всей квартире. В первый раз он пытался заставить огонь вспыхнуть прямо так: ладонью махал в сторону несчастной свечи и глупо ждал результата. Это было странно, но Терзо долго не мог привыкнуть к спичкам, «по старой памяти» пытаясь огонь «наколдовать». Лесли с улыбкой называла его чудаком, а он сам думал, что, должно быть, сильно приложился головой и, судя по всему, таки повредил часть своего драгоценного мозга. Так оно, возможно, и было; хотя местные врачи не выявили у него никаких отклонении, один за другим твердя, что всё в полном порядке. Он сперва был в замешательстве. А потом просто перестал об этом думать, и жить стало чуточку легче. Тёплая вода привычно льётся на руки, он умывается, прикрывая глаза. Ещё одно наблюдение — Терзо был хорош в макияже. И Лесли, попросившая его о помощи забавы ради, была приятно удивлена результатом; он же дивился тому, насколько привычными были те движения его рук, насколько чужими они казались ему в тот момент — словно бы совершали всё это самостоятельно, словно бы знали больше, чем он сам, Терзо, знал. Он запоздало ужинает остатками заказанной вчера пиццы, то и дело напевая себе под нос; тишина казалась ему отчего-то невыносимой, словно бы в месте, где он раньше жил, его постоянно окружал шум. «Была ли у тебя семья?» Он отставляет тарелку в раковину, думая о том, что помоет её завтра…или послезавтра. Медленным шагом возвращается в ванную комнату, принимает душ и чистит зубы. Привычными, выработанными за это время движениями тушит все свечи и отработанным шагом бредёт до кровати. Ему ведь около сорока…была ли у него семья? А если и была, помнят ли они.? Он засыпает долго, ворочается в постели и несколько раз встаёт, чтобы открыть и закрыть окно. Кажется, совсем не спит — разлепляет глаза разбитый и вымотанный, привычно заливает в себя две кружки кофе и, нацепив любимый фрак с высоким воротом, двигается к двери. За это время он успел получить должность бармена в довольно хорошем месте, что, вообще-то идеально подходило ему, с его-то разговорчивостью. Терзо порой казалось, что именно за это качество (а не за почти полгода «стажировки») его и приняли. Посетители, как правило, уходили довольными, а он насыщался социализацией. И все были в плюсе. Он встаёт за два часа до назначенного времени прихода; первый час привычно тратит на осознание себя в пространстве и «утренний» марафет; оставшийся — на путь до самого бара. Жить на окраине приятно, но добираться до абсолютно любого места — настоящий дискомфорт. Терзо терпеть не может все эти маршрутки и автобусы, предпочитая проводить сорок приятных минут за пешей прогулкой, нежели десять (зато каких!) — за вдыханием смеси из ароматов чужих носок, пота и чего-то еще сладостно-гнилостного. Мерзость. На часах — 13:53. Он снимает свой «наряд старика», когда заходит в комнату для сотрудников. Местный дресс-код обязывает его ходить в простой белой рубашке, и это раздражает, но Терзо молчаливо мирится с условием. В остальном это место ему нравится, даже очень, а привычно-приглушенный свет кажется особенно приятным, домашним дополнением. — Потрясающе выглядишь, Френк! — Он во все зубы улыбается мальчишке-официанту, который всегда кидает на него любопытные взгляды из-под пышных ресниц. Френк же, худощавый и блондинистый, смущённо улыбается. Он несколько раз кивает, быстро, торопливо лопоча в ответ: — Да, вы тоже, м-мистер Терзо! Добрый день! Они видятся не так часто; оно и неудивительно — часы работы завсегдатая ночных смен и несчастного студента редко совпадают. Терзо смеётся. Смущать мальчишку нравится ему с каждым разом всё больше, есть в этом что-то привычно забавное. — О, не называй меня так! — в притворной обиде протягивает он, — Я ведь не какой-то старик, в самом деле! Или всё-таки.? Он лукаво щурится, скрывая рвущуюся наружу усмешку, а мальчишка так быстро начинает качать головой, что Терзо даже пугается: вдруг отвалится, несчастная. — Нет-нет, что вы! Вовсе нет! Я.то есть.! Терзо вновь добродушно смеётся, и теперь сам себе кажется стариком; нахальным движением ерошит копну чужих светлых волос и удаляется в зал, напоследок пропевая: — Побольше тебе чаевых, Френки! Единственное, что в этом мальчишке кажется ему миловидным — его глаза, голубые, чистые, как озёра. Вот уж в них мужчина смотрит с удовольствием, будто бы цепляясь за что-то давно ушедшее, но такое…приятное? Смущённое: «В-вам тоже.!» достигает его слуха уже тогда, когда Терзо почти доходит до своей стойки. Ему-то оставляют всегда; то ли для того, чтобы в следующий раз заткнул свой болтливый рот, то ли оттого, что этот болтливый рот очень хорош. Терзо плевать: он наслаждается, ему платят, и всё это кажется более чем логичным. Он сегодня работает в две смены; второй бармен очень извиняется, начальство — очень хорошо платит, а он сам, отчего-то привыкший к ненормированному графику, не испытывает особенных трудностей. Открываются в три часа дня, заканчивают — в три часа ночи. Двадцать часов бессмысленной болтовни — вот уж это он умеет. Он делает все привычные приготовления, краем глаза наблюдая, как остальной персонал носится по залу. В этом ему повезло: его зона для «беготни» куда меньше, хотя руки к концу дня и устают от всех демонстраций и шоу. Порой люди приходят просто поглазеть, на один раз, ради яркого зрелища, и Терзо удовлетворяет их любопытство с хищной улыбкой на лице. На часах — 14:55. В последние десять минут они просто бездельничали, а сейчас — занимают привычные позиции. Шоу для гостей, не иначе. Он привычными движениями натирает бокалы; в этом нет никакого смысла — вся их посуда уже чистая и им же натёртая до блеска, но клиентам, кажется, нравится вид. А Терзо нравятся их деньги. Днём людей не так много — он успел изучить это за те несколько раз, которые провёл на чужой смене. Это и хорошо — редкие клиенты пока выбирают усаживаться за столик, не интересуясь зрелищем и заказывая простенькую еду с простенькими напитками. Должно быть, работники, приходящие на обед. Им не нужны замудреные коктейли, а привычный пакетированный чай делается на кухне и разносится официантами. Это им не чайная, что уж поделать. Терзо отвечает за кофейные и алкогольные и обычно не бывает востребован в эти часы. Потому — делает несколько кофейных напитков, всех как на подбор одинаковых, а затем скучающе прислоняется к стойке. Они подают обеды и ужины, а к десяти вечера их повар уходит, и на смену ему приходит «некто попроще». С него требуется куда меньше — в ночную их меню по еде сильно урезается. Терзо следит глазами за прибывающими и убывающими людьми; к шести часам их становится больше, и вот теперь у него появляется работа. Несколько людей приходят посмотреть на то, как он готовит напитки (кто вообще пьёт к шести вечера?), и Терзо обворожительно им улыбается. Две девушки и две «Маргариты», какая банальщина. Он несколько часов не особо напрягается; настоящая загруженность начинается часам к восьми, к десяти приходит несколько привычных ему клиентов, и Терзо вскользь им улыбается. Ричи заказывает виски со льдом и растягивает его на несколько часов. Этот мужчина, уже с проседью, приходит нечасто, и Терзо подозревает, что так он просто выбирается на редкий отдых. Молчит почти всё время, уходит к двенадцати и оставляет за собой щедрые чаевые. Клиент-золото. — Рад снова вас видеть! — расплывается в широкой улыбке Райан, плюхаясь на стул и не сводя с чужого лица довольного взгляда. Ему двадцать шесть, он приходит часто, и в основном — с компанией. Первым просит «Дайкири» и уходит примерно через два часа, вдоволь навеселившись. С ним, как и всегда, несколько друзей, и Терзо улыбается им. — О, и вновь Райан, — Терзо делает приветливый взмах рукой, — Чего вам хотелось бы в этот раз? Они делают заказ и общаются о своём; Терзо иногда вливается в беседу, в основном игнорируя их и обращая больше внимание на случайных людей, подходящих к стойке. Делает несколько напитков для тех, кто предпочёл остаться у столика, и смеётся с чужих шуток. В половину двенадцатого в помещение заходит мужчина в шляпе-федоре. Он приходит всегда в одно время, как по часам, в основном занимая один из столов. Сидит один до самого закрытия, просит «на ваш вкус» и выпивает любую гадость, которую Терзо ему отправляет. Это уже стало его забавной игрой — мешать несмешиваемое и наблюдать за странным посетителем, ожидая хоть какой-то эмоции. Гад даже не морщится, оставляет щедрые чаевые и, кажется, своими действиями неосознанно бросает ему вызов. В этот раз посетитель идёт прямо к нему; разочарованно оглядывает занятые столики и словно нехотя плетётся к барной стойке. Терзо хмыкает даже: какое пренебрежение! — О, прекрасный незнакомец! — Он ослепительно улыбается. До этого безымянный посетитель подходил к нему дважды и всегда молчал, и Терзо извечно это забавляло. Человек усаживается, поправляет шляпу, надвигая её на глаза и практически скрывая этим своё лицо. У него загорелая кожа и тёмные волосы; комплекцией чем-то похожий на Даррена, этот человек смотрится комично на столь небольшом стуле. Терзо хихикает. — О, и вы даже не снимите головной убор? Какое неуважение! — Он восклицает это негромко, наклоняясь вперед и протягивая меню, которое сразу же ожидаемо отталкивают. — У меня… — начинает человек, и Терзо смотрит на него удивленно донельзя. Должно быть, лицо его становится слишком читаемым, поскольку человек выглядит так, словно бы его это забавляет, — …большая лысина. Прямо тут. Ладонью он аккуратно постукивает прямо по тёмно-синей федоре, и Терзо внезапно фыркает: — О, вы будете…блистательно смотреться в освещении наших ламп, ну же, не стесняйтесь! Он оглушительно смеётся со своей же шутки, не сразу замечая, что незнакомец, кажется, тихо посмеивается вместе с ним. Терзо прищуривается: кажется, на этот раз им удастся поболтать. Френки приносит ему заказ на «Негрони», и он ненадолго отвлекается; затем, освободившись, вновь возвращается к темно-синей федоре. — Итак, какую га-…прелесть вы хотели бы в этот раз? — Спрашивает привычно вежливо, будучи не в силах, однако, скрыть широкую гадостную улыбку. Проймёт ли незнакомца его новый шедевр? Он очень надеялся, что да. Он достаёт несколько бутылок в случайном порядке, щедро приливает к уже получившемуся сразу четыре вида сиропа и шлифует всё щепоткой перца. Кидает несколько кубиков льда просто для разнообразия, потому что большой ледяной шар смотрелся бы слишком органично. Варево получается болотно-зелёным. В основном — за счет того яркого сиропа, с которым он, кажется, переборщил. Но неважно — даже так, сам бы он такое ни в жизнь не выпил. Некоторые люди — те, что в момент отвлеклись на это посмотреть — выглядят удивлённо. Он только хмыкает; отвешивает театральный поклон и со звоном ставит бокал перед посетителем. В блокноте, посмеиваясь, неразборчиво именует творение как «трах-тибидох» и выставляет в ценник гордую восьмёрку. — Иные пожелания? — Он воркует с приторно-нежным оскалом, восхищённо наблюдая, как напиток постепенно исчезает из чужого бокала. И даже рука не дрогнула, гадство. — Было…неплохо, — задумчиво проговаривает клиент, наклоняя голову, — будто смакует вкус, — а Терзо только удивлённо на него смотрит. Даром, что тому из-за шляпы и не видно, — Можно повторить? — О, конечно-конечно! — Он потрясённо кашляет, но торопливо кивает и замешивает новую порцию бурды. В этот раз выглядит будто бы даже лучше, но, он уверен, на вкус — гадость редкостная. Эта порция залпом не выпивается — исчезает мелкими глотками, пока её бессмертный потребитель время от времени отвлекается. Кажется, на мысли. Терзо знает, что с собой тот всегда носит извечно потёртую сумку; из неё, как истинный джентльмен, перепутавший бар и библиотеку, достаёт какую-то старую книженцию и всё читает, читает. Они, возможно, каждый раз другие, эти книги, но Терзо со своего места не было так уж хорошо видно. Кто вообще приходит почитать за выпивкой? За последние три месяца он уяснил — этот чудак. Сейчас он вновь роется в закромах измученной временем кожи, выуживает что-то и совершенно неудобно кладёт на собственные колени, наклоняя голову. Не открывает — просто странно, пристально разглядывает обложку; Терзо со своего места ничего не видно, но наклониться и взглянуть он не может — отвлекает Френки с длинным списком заказов. Когда у него вновь появляется момент, чтобы удовлетворить любопытство, Терзо застаёт странного мужчину за беседой со старым Ричи. Седой мужчина отчего-то до странного улыбчив — разъясняет федоре что-то, очевидно, забавное, и порой даже похлопывает его по плечу. Терзо, до этого страстно желающий подслушать, вдруг совершенно передумывает подходить. К двум часам их остаётся совсем немного: шумная компания студентов сидит за одним из столов и тёмно-синяя федора продолжает неловко сидеть за стойкой. Он не сменил место дислокации, когда первый широкий дубовый стол оказался вытерт от прошлых гостей; не сменил и тогда, когда большинство из них опустело, и множество голосов стихло. Шляпы странный посетитель не снимал, и Терзо вдруг пришло осознание, что он ни разу не видел чужого лица. Тень от аксессуара каждый раз падала столь хорошо и так мастерски скрывала все черты, что он, признаться, не мог и представить себе, как этот человек мог бы выглядеть. Борода? У Даррена, почти той же комплекции, она вот была. Он уже не востребован — юная компания за столом допивает то, чего у них и без того собралось немало, а федора всё ещё не закончил со своим напитком. Френки, которому работы сейчас также мало, сидит на одном из барных стульев и, кажется, треплется о своей учёбе. Терзо не особо-то его слушает, сосредоточив взгляд на точке где-то в чужих волосах и думая о своём. Эдакие «паузы» для него — частое явление, но он предпочитает оправдывать их «пробелами» и «воспоминаниями». Возможно, от правды это не так и далеко. — Вот вы как считаете, м-мист… Терзо? — Френки окликает его со смущённой улыбкой, и мужчина понимающе посмеивается. Так, словно бы всё это время внимательно слушал чужую болтовню. — Я тебе так скажу… — с готовностью изрекает он, наблюдая, как светлые глаза обращаются к нему со всем вниманием, — Считать, Френки, нужно на пальцах…а если не хватит и их — то на пальцах соседа, так-то вот! Он хмыкает с собственной шутки, но студент рядом только непонимающе моргает. Терзо вздыхает разочарованно — какое упущение. Со стороны федоры слышится тихий смешок, и оба они обращают свои взгляды к нему; не поднимая головы, неизвестный посетитель негромко произносит: — Зови, обязательно зови. Френки от этих слов сияет, как начищенный пятак, и непонимание постигает уже Терзо. И о чём это мальчишка его только что спрашивал? Но тот опережает его в достижении вновь, запальчиво и радостно голося: — Спасибо, мистер! Именно так и поступлю! А-а, как ваше имя? Незнакомец несколько раз кивает, словно бы раздумывая, а затем отвечает привычно спокойным тоном: — Мартин. Терзо смотрит на Френки слегка недовольно. Он-то сам хотел выпытать чужое имя, а теперь это знание, полученное так легко, кажется совсем лишним. И зачем это всё? Он обиженно оставляет их, принимаясь натирать и расставлять по местам стаканы. Закрытие совсем скоро, затем он доберётся домой, уляжется в привычную постель и попытается заснуть… Следующим днём они с Лесли и Дарреном вновь встречаются, чтобы повторить уже наработанное. Их маленькая группка совсем скоро выступает, и они, вообще-то, хотят сделать всё в лучшем виде. Ничего особенного — скромное помещение на сотни две человек, но когда-то (Терзо, во всяком случае, этого очень хотел) они выйдут и в места получше. Он методично расставляет бокалы, внимательно оглядывая стекло на остаток разводов; увлекается этим настолько сильно, что совершенно пугается, когда со спины раздаётся тихое «до свидания». Федора, теперь уже Мартин, освобождает стул и уходит всей своей грузной фигурой, не оборачиваясь. Терзо только моргает; подбирает чужие стаканы и быстро расправляется с ними. Уже через пять минут он неторопливо бредёт в сторону своего дома.