Монстр Франкенштейна

Я творец, я палач, я судья, я же Бог,

Я себя же казнил и себе не помог.

Книги не принято разворачивать до хруста корешка. В приличном обществе ценителей литературы за такое обычно бьют по рукам. Или по лицу, если общество особенно приличное. И смотрят осуждающе так, будто ты сломил хребет новорожденному, а не безжизненную картонку. Потом могут осыпать горстью звучных и непотребных фраз (чем общество приличнее, тем фразы будут непотребнее) и даже перестать с тобой общаться, только бы глаза тебя, коварного преступника, не видели. Феликсу повезло: он к приличному обществу ценителей литературы отношения не имел никогда, а тем более к особенно приличному (у него из особенно приличного — только костюм с выпускного в универе — с бабочкой! — и туфли оттуда же), а потому мог себе позволить хрустнуть книжным корешком без риска для здоровья. Зачем? Чёрт его знает. С детства учили относиться к книгам бережно, и Феликс никогда не пытался перечить, но тут вдруг захотелось. Захотелось заломить корешок так, чтобы от треска заболели уши; чтобы переплёт расползся и страницы посыпались на пол; чтобы запахло типографской краской и клеем — эти запахи смогут перебить смрад отчаяния в квартире? «Я словно ступаю по краю пропасти, а огромная толпа напирает, хочет столкнуть меня вниз». Случайная страница следом за хрустом корешка, случайная фраза. Девчонки в школьной библиотеке, бывало, так гадали. Поди знай, эта фраза предсказывает будущее или отражает настоящее — так давно было, что Феликс не помнит правила, если они вообще были. Точно помнит, что девочки корешки не заламывали — к книгам нужно относиться бережно! — и томики выбирали с тех полок, где обычно хранилась художка. Оно и понятно: случайная строчка из справочника по физике для таких целей не слишком сгодится. «Изменение механического состояния системы происходит в результате механического воздействия на рассматриваемое тело» — и никакого тебе пространства для интерпретации. Как бы хорошо справочник по физике ни объяснял жизнь, он её объяснить не способен. Точно не так, чтобы гадательной публике понравилось. Гадательной публике подавай витиеватые фразы с кучей трактовок — так проще подстроить смысл под желаемый. И побольше духовного, вот этого вот высокого, нематериального. Желательно, жизнеутверждающего: никто ведь не любит расстраиваться. Гадают не ради расстройства, а в попытке найти лёгкое решение сложной жизни. Спойлер: лёгкого решения не существует. Однако девочкам в школьной библиотеке никто не спойлерил, и они просто развлекались от души. Феликсу от души развлечься не выйдет: он не в школьной библиотеке и спойлер словил давно. Да и технологию развлечения маленько нарушил — хрустнул корешком. Вышло, кстати, не так громко, как хотелось. И переплёт не расползся — только чуть покосился, но страницы остались на месте, даже когда Феликс несколько раз подряд заломил корешок повторно. Гадство. Зачем делать такие качественные книги? Интересная вышла бы претензия к издательству, решись Феликс её написать: «Уважаемое издательство! Прошу принять во внимание мою претензию к качеству вашей продукции: оно слишком высокое. Страницы не выпадают, даже если с силой заломить корешок, переплёт выдерживает многократные сгибания и разгибания. Ввиду данного обстоятельства мне не удалось распотрошить книгу, и это меня расстроило. Пожалуйста, снизьте качество продукции, чтобы у читателей появилась возможность отыгрываться на ней от души». Издатели, получи такое письмо, хохотали бы всем отделом. А вот Феликсу не до хохота. Ну, разве что до нервного. Истерического, быть может. Взгляд бежит по случайной строчке снова и снова. «Я словно ступаю по краю пропасти, а огромная толпа напирает, хочет столкнуть меня вниз». Никакой толпы нет — Феликс один. Никто не пытается столкнуть с края — Феликс справляется сам. Глупости это всё — гадания ваши. Хотя, если за толпу сойдёт куча мыслей и проблем, вполне резонно... Вот! Вот поэтому выбирают художку: витиеватые фразы, никакой конкретики — притягивай за уши сколько влезет. А когда от смрада отчаяния в квартире начинает кружиться голова, притягивать за уши всякое жутко хочется. Жутко хочется найти простое решение, хоть какой-нибудь быстрый ответ, потому что задыхаться от забивших под завязку глотку вопросов невыносимо. Утомительно. Мерзко. Давит на язычок, а потому тошнит, но прочистить желудок не выходит. И никак не выходит выспаться. Рой вопросов громче даже ночных сигнализаций и пьяных криков под окнами и не даёт заснуть. Каждая ночь растягивается пожёванной жвачкой: безвкусная, даже чуть горчит, и совершенно бесполезная. От неё тошнит только сильнее. Короткие приступы сна аляповатые, мерцающие — ад для эпилептика. Тошнит, блядство. И вопросы в глотке мешают дышать, так что всё время будто недостаёт воздуха. Голова бунтует мигренью, видать, возомнила себя Пугачёвым. Конец её ждёт, возможно, такой же грустный, потому что ответов нет, а вопросов меньше не становится. Они множатся не слишком активно, но повторяются весьма настойчиво. Разве что формулировки меняются временами, но суть остаётся прежней, и она уже осточертела. Как так вышло?.. Почему?.. Взрослые над мемом с коровой в воде не смеются — только тяжело вздыхают и поджимают губы, мол, да, я. Взрослые вообще искренне смеются редко. А вот искренне злятся часто и преимущественно на себя. А страдает от этого несчастный книжный корешок. Феликсу перед заломленной картонкой немного стыдно. И перед собой прошлым самую малость: тот расстроился бы, увидь, что с нынешним стало. Ломает былые планы, топчется на амбициях, вытирает испачканные в пустоте и прокрастинации руки о творческий потенциал. Придурок. Наобещал себе когда-то не сдаваться, расти, становиться лучше каждый день, добиться всего того, чего хочется, а выполнить обещания оказался не способен. Слабак. А ведь верил раньше, что сильный. Верил, что способен всё преодолеть, с любой проблемой справиться, любую жизненную трудность пережить и выйти из игры победителем. Но жизнь — шулер, и её без обмана не обыграешь, а Феликс никогда не умел врать. Даже самому себе паршиво получается, хотя усердия хоть отбавляй. «Ты талантливый», «Ты многого стоишь», «Ты справишься», «Ты нужен», «Ничего страшного», «Ты не виноват» и ещё сотня сходного. Говорил, повторял, отрабатывал отыгрыш перед зеркалом, чтобы правдоподобнее звучало, но Станиславский на его попытки закатил бы глаза так, что рухнули в желудок. Феликс — отвратительный лжец. И Феликс шулеру жизни проиграл безоговорочно. Пытался каждый раз обмануть себя, что проиграна только партия — не вся игра, но партии ведь не бесконечные, а проиграно уже столько, что, кажется, последняя близко. И она априори лишена смысла. Но у взрослых признавать поражения в таких играх не принято, даже когда всё очевидно. Принято с осознанием неизбежного барахтаться до смерти. Ужасно глупо, если задуматься, но задумываться у взрослых тоже не принято. И гадать на книжке с заломленным корешком не принято, но Феликс бегает взглядом по буквам. «Я словно ступаю по краю пропасти, а огромная толпа напирает, хочет столкнуть меня вниз». Никто не пытается столкнуть с края — Феликс справляется сам. И никакой толпы нет — Феликс один. Один. В огромном городе, полном людей, совершенно один в до звона пустой квартире. За окном кричат во дворе дети, шумят машины на дороге, болтают бабушки у подъезда, гуляют женщины с собаками и мужчины с пивом, а Феликс один. Не то чтобы у него нет друзей и знакомых — полно и тех, и других, но это, как выяснилось, ни черта не меняет. Когда действительно кто-то нужен, почему-то рядом никого никогда не оказывается. «Сорян, занят», «Устал после работы», «Давай на следующей неделе», «Плохо себя чувствую» или просто не читают сообщение. И, наверное, кто-то сорвался бы, скажи Феликс, что срочно и жутко важно, но оно ведь не срочно и не важно, а врать всё ещё получается отвратительно. Это не срочно и не важно: никто не умер, ничего большого и критичного не случилось пятью минутами раньше, чтобы поднимать тревогу. Просто маленькое и не особенно критичное случалось в жизни снова и снова уже долго, и теперь Феликсу до скулежа плохо, но это будто бы недостаточно весомый повод, чтобы отрывать кого-то от дел. Это вообще не повод, если уж начистоту. Это повод только для жалости, а Феликс не хочет жалости. Феликс просто хочет не быть один. Такое простое желание, да? Даже вымышленный Дед Мороз смог бы исполнить, будь Феликсу на два десятка лет меньше. Но Феликсу давно не пять, и желания больше так легко не исполняются. Они вообще больше не исполняются до тех пор, пока не расшибёшься ради них о стену, и даже тогда может не выгореть. Отвратительно. И стоило ради этого взрослеть? В детстве всё было проще. Корявое письмо с ошибками на несуществующий адрес, и вот тебе желание под ёлкой первого января. Простецкое желание, но от всего крошечного сердца. Разворачиваешь его и улыбаешься, потому что нужен. Потому что даже вымышленному волшебнику на тебя не плевать. Ещё не знаешь, что он вымышленный; ещё не знаешь, что не плевать на тебя будет только ближайшие пару лет, а потому просто безоговорочно рад. Глупо, но так искренне рад. А когда взрослеешь, на какой несуществующий или существующий адрес ни отправляй письма, чёрта с два они дойдут. И ёлки нет — только три разноцветных шарика на скотче на ручках ящиков да полметра мишуры на полке. И уже знаешь, что волшебник вымышленный и что плевать на тебя не только ему ненастоящему, но и прочим вполне реальным и уже много лет. И даже простые желания оказываются невыполнимыми. Даже простое желание распотрошить блядскую книгу оказалось невыполнимым. Феликс снова сломил уже перекошенный корешок несколько раз — ни черта, все страницы на месте. Держатся так крепко, будто им есть, ради чего. Феликс хотел бы таким похвастаться. Феликс хотел бы хоть чем-нибудь похвастаться, если начистоту, хотя бы и перед самим собой, но ему решительно нечем. Никаких карьерных успехов, творческих достижений, наград, материального — ни черта за душой. Даже проклятая случайная строчка из случайной книги совсем не жизнеутверждающая. А ведь он взрослый. Он в том возрасте, когда положено что-то иметь, уже чего-то достигнуть. Он в том возрасте, когда должен чего-то стоить, но за него даже на рынке органов дадут меньше, чем за других: сердце временами фурычит сомнительно. Надо бы сходить к врачу, кстати. А ещё надо почаще спать и поменьше пить энергетики и курить, думается. И вообще, так дохуя в этой блядской жизни всяких «надо», что аж воротит. В школе им учат с началки: надо уважать старших, получать хорошие оценки, вести себя правильно и прилично; надо отвечать на вопросы ёбаным полным ответом, класть учебник, тетрадь и дневник на парту, сука, в правильном порядке; надо посещать занятия, даже если заболел, и делать домашку, даже если она бессмысленная; надо быть вежливым с преподавателями, даже если они, чёрт их дери, мешают тебя с грязью, и быть благодарным, даже если благодарить не за что. Так надо. Не задавай лишних вопросов, если не хочешь огрести, и делай, как сказано. Надо. Во всех этих «надо» есть смысл: воспитать дисциплинированность, ответственность, исполнительность, учтивость и ещё кучу штук, которые помогут тебе в жизни дальше. И, будучи взрослым, ты это знаешь, но, когда ты ребёнок, никто не утруждает себя объяснять. Просто учат выполнять не имеющие для тебя смысла действия снова и снова, а потом удивляются неутешительным результатам такой науки. А самым нужным и правильным вещам-то в школе не учат. И даже в университете не. Быть живым не потому что должен, а потому что хочется. Любить не потому что нужно, а потому что не можешь иначе. Верить не потому что вынужден, а потому что оно того стоит. Ждать не потому что нет выбора, а потому что знаешь, что дождёшься. Продолжать бороться не потому что запрещают сдаваться, а потому что не хочешь сдаваться сам. Феликсу хотелось бы им научиться. И хотелось бы верить в чёртовы гадания, потому что так проще. Проще думать, что не ты сам виноват в ворохе своих бед, а рок, чёрная полоса в жизни, Бог, Дьявол — хоть кто-нибудь или что-нибудь. На всё воля судьбы, и то, что рандомная отнюдь не жизнеутверждающая фраза из случайной книги с полки так перекликается с жизнью, — огромное подтверждение. Это не ты кинул себя в яму — яма зловеще и неизбежно разверзлась под твоими ногами, и ничего поделать было нельзя. Ты не виноват. Ты жертва. Быть жертвой проще, чем признать себя палачом. Как-то особенно тяжело признать, что голову ты рубишь себе самому. Когда другим, можно оправдаться: то плохие люди, они заслужили. И ты тогда не подлец, а почти благодетель, потому что избавляешь мир от мерзавцев. Но когда рубишь голову себе, оправдания перестают иметь смысл: ты либо ублюдок, потому что караешь невинного, либо ублюдок, потому что заслужил кару. Выбери своего покемона, версия «Взрослая жизнь». Феликс чертовски устал от таких выборов. В детстве, как многие, мечтал вырасти, чтобы быть свободным и самому принимать решения и делать выборы, но взрослые, как выяснилось, ни черта никогда не выбирают на самом деле. Взрослые только создают видимость. Притворяются, чтобы не признаваться, что бессильны. А они бессильны. Этого положено среди них стыдиться сильнее прочего, а стыд — очень противная эмоция, так что неудивительно, что притворяются так старательно. Но отчаяние противнее, если на вкус Феликса. Когда стыдно, можно попытаться оправдаться и чуть облегчить; можно притвориться, и уже не так мерзко. А когда квартира насквозь пропитана отчаянием, сил ни на оправдания, ни на притворство уже не остаётся. Сил ни на что не остаётся, и даже проклятую книжку раздербанить не получается. Феликс попробовал снова: с силой рванул несколько раз части переплётной крышки в стороны, потом вверх и вниз, вывернул книгу — та ощетинилась перекошенными страницами и злобно захрустела клеем и картоном, но так и не потеряла ни одного несчастного листика. Будто издевается. Легко издеваться над без того униженными. Феликс шумно выдохнул растущее негодование. Слабак. Ухватил пригоршню листов и попытался вырвать, но слой оказался слишком толстым и не поддался. Феликс рухнул на колени, шлёпнул книгой об пол и начал выдирать по одной странице. Треск бумаги всё ещё не такой громкий, как хотелось бы, но лучше, чем тишина. Тишина пустая, гадко пахнущая и горчит на кончике языка — что угодно лучше. Даже противный звук тяжёлого сдавленного дыхания от невыплаканного. Феликсу жутко хотелось бы заплакать. Жаль, слёзы уже зачерствели в пересохшей глотке, и не избавиться. Тяжёлые и острые, будто пригоршня ребристых камней, царапаются до кровавых подтёков и мешают говорить. А говорить тоже хотелось бы. Даже не говорить — кричать до саднящей боли в связках, но слушать некому, так что выходит только молча рвать ни в чём не повинные желтоватые страницы. Там, наверное, много сто́ящих строк. Красивых, значимых, кому-то когда-то открывших что-то важное и ценное. Кощунственно их половинить и четвертовать, но Феликс не готов останавливаться. Ему нужно дорвать всё до последнего листа — хоть что-то в жизни довести до конца. Отвратительно, когда единственное, что у тебя получилось довести до конца, — порвать несчастную книгу. Ещё более отвратительно, что даже это не получилось сделать хорошо. Жалкий. Феликс методично выдирал лист за листом и думал о следующей претензии в издательство: книга слишком толстая. Сделали бы, что ли, поменьше шрифт и поуже поля, потому что вырывать по одному такое количество страниц утомительно и долго. С другой стороны, спешить Феликсу решительно некуда. Везде, куда стоило поторопиться, он уже давно опоздал, так что лишняя пара десятков минут погоды не сделает. Даже пара десятков часов уже, кажется, ни на что не повлияет. Время перестаёт иметь смысл, когда теряешь последние крохи желания хотя бы на что-то его тратить. Поди знай, сколько бессмысленного времени прошло, прежде чем Феликс уже без былого энтузиазма вырвал последний лист. Прочие усеяли пол, расползлись по нему в стороны, будто пытались сбежать из пропитавшейся отчаянием квартиры, но не смогли. Феликс их проблему разделяет: он тоже не может. Жутко хотел бы, но получается только лежать мятой, потерявшей ценность бумажкой на полу. «Но скоро, скоро я умру и уже ничего не буду чувствовать». Ещё одна случайная фраза, и снова отнюдь не жизнеутверждающая. Редкостная дрянь — эти ваши гадания. Вероятно, стоило взять другую книгу: детскую сказку какую-нибудь или романтику со счастливым концом. Вероятно, стоило не заламывать корешок и не вырывать потом страницы, а аккуратно открыть книгу на загаданном месте, прочитать послание от вселенной, закрыть и вернуть чуть запылившийся томик на место на полке. Вероятно, стоило всё сделать иначе, и тогда получилось бы по-другому, но Феликс не сделал. Легко думать о том, что случилось бы в настоящем, поступи ты в прошлом иначе, но, увы, бессмысленно: иначе ты в прошлом уже не поступил и никогда туда не вернёшься, чтобы исправить. Да и чёрта с два у тебя вышло бы исправить, даже появись неожиданно возможность прыгнуть назад во времени: взрослые ведь ни черта никогда не выбирают на самом деле. Бессильные. «Но скоро, скоро я умру и уже ничего не буду чувствовать». А ведь не хочется умирать. Даже будучи проигравшим шулеру-жизни, даже будучи бессильным, жалким, слабым — не хочется. Хочется просто найти лёгкое решение. Хоть какое-то блядское решение. Спойлер: решения не существует.