Жизни обоих

Мороз пробивал сквозь одежду. К моему превеликому сожалению, эта одежда была самой теплой, но холодный январь не щадил никого, и каждый, кто решится в этот собачий холод выйти из теплого и уютного укрытия, мог стать жертвой заболевания. Почему меня так штормило даже через два слоя штанов, с теплой кофтой и курткой? Правда... Куртка была слегка тонкая. С дуру взяла первую попавшуюся к руке, и если я не ошибаюсь, она из весенней одежды. Какого черта у нас находится весенняя одежда на шкафу я не смыслила, но больше я не понимала, как я не почувствовала эту промозглую погоду в первые секунды. Главное – чтобы из домочадцев никто не удосужился осмотреть мою комнату, иначе мне будет ой как хреново, да получу я кару небесную за свою тупость. Самое лучшее и разумное, что я смогла сделать в свои то пятнадцать лет, прежде чем, вот уже который раз приходить к своей подруге, – так это взять свой телефон, лишь бы быть в курсе, сколько сейчас время. Два года я так прихожу к ней, дабы побыть в «доме» состоящий из её смеха и объятий. Два года я жертвую своим сном и здоровьем, чтобы поглазеть на то, как она злится из-за моей халатности, а потом прижимает мою макушку к своей шее пока мы лежим на ее тёплой кровати. Ей стоило бы уже свыкнуться, ведь не первый и не последний раз такое такое прокручиваю. Привязанность плохо на меня влияет. Я однажды так себя доведу до обморока, учитывая мои обязанности по дому и учебе, плюсуя ко всему этому стресс и недосып. Вроде можно же упасть в обморок от такого? Так ведь? Впрочем, я не особо то и хотела такой участи. Иначе Саня меня убьёт, воскресит, и вновь убьет, потому что в прошлый раз не до конца заставила меня страдать из-за ее наказания. Теплая обувь меня спасала, тогда как руки дрожали, а телефон был во внутреннем кармане – мое спасение, которое дает мне не мучаться от боли в животе. К моему превеликому счастью телефон был нагрет. Впервые я так рада тому, что андроиды, которым давно не первый год могут нагреваться. Я подняла свой взор, прекращая так увлеченно разглядывать снег под своими ногами, и увидела свое спасение – дом Сани. Я заулыбалась, видя встревоженную девушку, выглядывающая из штор окна, которая явно задумывалась о моих умственных способностях. Теперь я ещё и улыбалась мысли, что обо мне думали а-ля «Ваша личность полная противоположность портрету человека разумного», а если более правдоподобно на неё «ты тупая?». Готовясь к злому тогу Сани, а следом теплым объятиям под пледом, я бодро улыбнулась и зашагала куда быстрее, чуть ли не переходя на бег трусцой. Теперь стало плевать на весь холод, на все недовольство миром и собой, и самое главное – стало плевать на снег, хитро прячущий гололёд. Я начала не бегать, а балансировать, махая руками и ногами, тогда как Саня беззвучно ржала и падала к полу, из-за чего она пропала из поля моего зрения. Ненависть к миру нашему вернулась, и я оказалась с больным затылком. Я на секунды три оцепенела. Сверху шёл снегопад, попадая на мои щеки и, и без того холодные руки с губами, а некоторые попадали на выбившиеся волосы из под шапки. Красота. За секунду и дышать стало легче, и мир стал краше, и вся эта дорога стала не такой уж и мучительной, и теплее стало, и столь ненавистный гололёд стал роднее,и всё-всё-всё мне стало настолько прекрасным, что дыхание остановилось на те же три секунды. Ощутив холодный ветер на голой шее, я содрогнулась всем телом и вскочила прямо на гололёде. Моя неуклюжесть с неосторожностью и льдом мне этого не простили, а потому я грохнулась с новой силой, выбив из лёгких всякий воздух. Шапка слетела, валяясь где-то рядом, а вспотевшая кожа головы сразу же охладилась. Ну нет уж, я же так заболею. Вновь попытка встать, но уже более осторожная. Сначала уцепиться за лёд голыми руками, потом медленно, но верно встать на четвереньки, с ювелирной точностью вставать на ноги, и чуть не ощутить крах. Встать на одну ногу, потом взять шапку и встать на вторую ногу. Теперь сойти с дорожки гололеда на снег и идти дальше. Холодный воздух разбудил меня, но теперь я была в реальности. Утро восходило в пять утра, но я, как дура, легла спать намного раньше и десяти часов ночи. Глаза, ещё липкие, не могли открыться от тяжелых век, но я точно знала, что сейчас даже не утро, ведь я не закрывала шторы, а в глаза не били солнечные лучи, что и говорило про то, что сейчас ночь. Или же четыре утра. Сон все никак не отпускал мое тело, но и засыпать я не собиралась по-видимому, а потому с горем пополам раскрыла свои глаза и увидела, что на улице небо еще тёмное, но на горизонте светлели первые отголоски утра. Спина приятно гудела, а между лопаток будто что-то давило. Придав немало усилий для подъема, я было подумала:«Кто вообще сказал, что по утрам люди просыпаются выспавшимися и счастливыми?», но отклонив этот вопрос куда подальше в своем мозгу, я села на диван в гостиной, который я даже не удосужилась расстелить для комфорта. – Где телефон? - прошептала я сиплым голосом,рыская в поисках. Найдя телефон у себя в кармане, я заметила что на нем всего навсего святых четырнадцать процентов, которые вскоре закончатся. Точно, я же вчера забыла выключить телефон, а из-за долгого использования он, наверное, начал разряжаться. Хоть и выключился через пол часа после маминого звонка, но он очень восприимчив к прикосновениям, отчего сразу включался и опять выключался через пол часа. А прикосновения были, в виде движений моего бедра. Я разблокировала его с помощью отпечатка пальца, потому что руки еще ватные, а лицо, с особенностью глаз, и не узнать. Клочок волос упал на лицо, и тогда я поняла, что я еще и лохматая. Конечно меня телефон не узнал бы. Телефон пустовал. А что я хотела там увидеть? Мой круг общения довольно скудный, в отличии от Саши. В отличии от нее я не могу просто так взять и начать общаться с рандомным человеком из школы, или еще удивительней, из улицы. Вот так взять и подойти к человеку, начав непринужденный разговор. Сколько раз я видела, как она ненавязчиво начинала разговор с какими-то детьми, а те уже смотрели на нее как на что-то божественное. Что уж говорить про учителей, ведь она, хоть и не особо эрудированная, все равно имела хорошие отношения с ними. Она никогда не напрягалась в общении. Никогда не старалась угодить, а просто шла напролом, и это ей очень помогало. Ей это помогло тем, что никто не пытался ее сломать, а если и пытался – ощущал кару небесную в виде колких шуточек и насмешливых взглядов тех, кто вообще должен не прохлаждаться и наслаждаться чьими-то страданиям от стыда, а идти по делам. Саше нравилось понимать, что у нее есть некая аура, к которой много кто подвластен. Не знаю, мне везет, или нет в том, что я не была очарована её улыбкам и заливисистому доброму смеху. Хотя... Это сильно сказано "не была очарована". В первые годы общения я тоже была как те дети, которые ее возвышали до самых небес. В первые годы общения я смотрела на нее восхищённо. А она? Она смотрела на меня как на остальных. Сейчас же она смотрит на меня как на что-то надежное, даже с некой благодарностью, если я не ошибаюсь в своих мыслях. Хочется верить, что я как нельзя права. Хочется верить, что я для нее подруга, а не что-то из той кучки рандомных людей, которых она вряд ли одарит тем взглядом и той улыбкой вновь, когда пересечётся с ними взглядами. Может, Даниэлла тоже так хотела, после их знакомства? Их редкие встречи, пусть они и в одной школе, даже почти на одной улице, заставляли ее улыбаться и счастья. Саша же отвечала ответной улыбкой, но в глазах и голосе не было ни намёка на тепло, которое излучала бедная Даниэлла. Я встала на ватных ногах, уже позабыв и о Сане, и о Даниэлле, и о своем скудном окружении. За окном темно. Я вновь посмотрела в яркий экран телефона – он меня ослепил на пять секунд, а потом увидела время. Сейчас было 4:08. К слову, для семи часов вечера, в которое я уже дрыхла на не самом удобном диване, я проспала очень даже много! Реакции никакой. Я потерла глаза, потом помассировала виски, затем рясстянулась, и лишь тогда в голову будто бы ударили. Проклятье... Низкий гемоглобин дает о себе знать, и никогда не даст забыть. Захотелось рухнуться обратно.Нет. Нельзя, иначе потом голова разболится. Я осмотрелась вокруг:везде чистота, и лишь я одна бабайка какая-то. Надо что ли пойти умыться? Да, надо. Холодная вода брызнула на руки с мылом, а потом, когда мыло смылось, брызнуло и на лицо. Ледяные капли попадали и на шею с футболкой, а несколько скатывались на локти:настолько я остервенело умывалась, в попытках ощутить последние и такие важные частички бодрости. Я будто бы ощутила новое дыхание. Кран выключился, а в руках появилось полотенце, которое так же остервенело вытирало все-все-все капли холода. Скоро должно светать. А ведь в начале лета светало уже в три часа ночи... Надо же, уже август. Скоро и учёба начнется. Последний год школы... Последний год, когда я буду слушать Леониду Игорьевну, если она так и не вышла на пенсию, последний год, когда я буду вечерами сидеть с домашней работой, которая надоела еще в третьем классе. Все это лишь один учебный год, и уже пора будет думать:кем я хочу стать. С чем я хочу связать свою жизнь? Но... У меня же никогда не было такого, чтобы я к одному только делу и была верна. Конечно, я годами вкусно готовлю разные сладости, как например торты, или капкейки и панкейки с пирожными и сырниками. Но ведь тогда мать будет против, если же я захочу стать кондитером, или по крайней мере поваром в каком-то кафе. Да и ВУЗ нужно окончить. Хотя... Ладно, это немного позже. Поз-же! Ничего страшного, если я подумаю о чем-то другом. Или вообще не буду думать, можно и так, если удастся. Пройдя в тёмную кухню, я решила не включать свет. Иначе буду материть весь белый свет во всем мире, и в моем доме. Руки стали сильнее с пробуждения, а потому чайник ухватить удалось, и я налила туда воды из под крана. Шумно. Слышалось только сопение носа и шум воды, а руки напрягались все сильнее и сильнее, хватаясь за электрический чайник сильнее. Вода дошла до отметки, и я одной рукой выключила кран, а другой нажала на кнопку, дабы закрыть тяжёлую посуду. Ноги унесли меня к нагревателю. Никогда не задумывалась над тем, как эта штука называется на самом деле, а потому я её окрестила нагревателем с проводом. Несколько нажатий на чайнике, и он приступил к работе, а я подошла к холодильнику, чтобы вытащить оттуда что-то сладкое. К моему сожалению, там ничего не было. Кажется, шоколадку съели еще давно. Телефон, который я оставила на столе по пути к чайнику, включился и оповестил меня о том, что мне пришло сообщение. – Чего?... Кто? Что? - хрипло спрашиваю я в пустоту, подходя к телефону. Кто додумается писать мне в такую рань? Сейчас еще даже не рассвет, только-только светает! Может, это предупреждение про сильный ветер, или ливень? Яркий экран ослепляет не хуже чем свет в комнате, а потому я все же проклинаю весь белый свет и цвет. В телефоне было сообщение от Арины. Светлая моя подружка, прямо дочь Солнца! На секунду я позабыла о своей злобе, но так или иначе я сделала свет в телефоне не таким ярким. Зрение мне еще нужно, да и линзы с очками знаете ли, дорогие для восемнадцатилетней девушки, которая даже не работает. «Привет. Я поздно заснула и рано проснулась, а теперь не могу заснуть. Что делаешь?» Как же я ее понимаю. Вот только я заснула рано, и проснулась тоже очень и очень рано. Я разблокировала телефон, а потом открыла Telegram, и начала печатать ответ. «Привет. Как же я понимаю тебя, я тоже не могу заснуть. Сейчас делаю себе чай, а ты?» Чай, точно! Вода уже вскипятилась, уже кипяток выливается вон! Я бросилась к вулкану, который сама же и создала, убирая с электричества во вред своим рукам. Руки обожгло горячей струёй воды, а следом и ноги с полом были в кипятке под 100° Цельсия. Я проигнорировала то, что пальцы начали дрожать. Отложив чайник подальше, я пошла за маленькой тряпочкой для пыли, дабы протереть следы преступления, которые за собой принесли и наказание. Телефон трезвонил уведомлениями, которые я с успехом игнорировала, потому что не могу я с мокрыми и дрожащими руками трогать телефон. На всё про всё потратилось семь минут, и я в влажных и холодных штанах сидела и пила чай. Язык жгло, как и внутри груди, когда я глотала, но как же блаженно было ощущать горячую жидкость в пустом животе. Небо светлеет, а солнце наконец-то показывает свои локоны, цветом одуванчика. Я решаюсь в холодных штанах выйти в более холодный мир, а именно на терассу нашего небольшого домика. Руки греет полупустой стакан, а лицо морозит от свежего и такого вкусного воздуха. Дышать стало легче, прямо как во мне. Все вдруг стало таким красивым! Наш не очень-то и большой домик стал роднее чем раньше, солнце стало ярче, трава зеленее, а роса, которая ковром охватила траву, стала похожа на маленькие бриллианты, усыпанные на горсть изумруда. Ветер стал освежающим, да таким, будто бы помогал мне дышать глубже. Шея была затронута все тем же ветром, и я содрогнулась. Нет, надо все же одеться нормально. В телефон вновь пришло уведомление, которое я больше не могла игнорировать. Я большим глотком выпила весь оставшийся напиток, доставая телефон. Тринадцать сообщений от Арины, и все эти тринадцать сообщений были по типу:«Ты где?»; «Ты занята?»; «Поела?»; «Умылась?». Улыбку убрать я не могла, да и незачем. Надо же, такие сообщения от кого угодно меня бы начали злить, и я, возможно, заблокировала этого человека, если он осмелится у меня спрашивать что-то тупое. Но Арина ведь не кто-то другой. Поэтому почему бы и не промолчать? Да даже не то, чтобы я была против, я же улыбаюсь. Она вышла из сети. Надо домой. Переодевшись,и вновь взяв гаджет в руки, я начала печатать ответы. Она в сеть не заходила. Может, она пошла умываться? Кто знает. Но мне тоже стоило бы пойти, и почистить зубы, а то во рту неприятный привкус. Да, именно это и нужно бы сейчас сделать. Заранее захватив с собой влажные и холодные штаны, которые я так и не положила сушиться, я пошла в ванную комнату, где положила штаны на сушилку для белья. Минута, и зубная щётка с зубной пастой у меня в руках, а через секунд пятнадцать я уже чищу зубы, ощущая на языке яркий мятный вкус. Я поморщилась, но чистку не прекратила. Я выключила телефон, но стоило мне сделать это, так туда вновь пришло уведомление. «Ну нет уж, пусть подождут» – подумала я, покосившись на телефон. Рука двигалась быстро и резко, счищая с зубов неприятный налет, а на улице уже светло, но еще холодно. Надо же, совсем-совсем скоро будет август, вон сегодня уже двадцать восьмое число седьмого месяца под именем «июль», а я помню выпускной из десятого класса одновременно отдалённо и так близко. Вот вроде бы после школы ощущается приятная легкость в спине, которая весь учебный год страдала от тяжести учебников, вот вроде бы снова потанцевали народный танец одними из последних, а перед этим смотрели на все эти танцы, песни и постановки со стихами сначала первых классов, потом четвертых, потом девятых, которые к слову уже не особо-то и старались, ведь некоторые уйдут в колледж, а некоторым попросту не до этого. Вот вроде вышли из школы, пофоткались с учителями и завучами,с одноклассниками пошли в кафешку, на меня опять налетел гиперактивный человек, который обознался, а потом долго и муторно раскаивался. После кафешки в кино с классом, а потом погуляли по парку, под разные разговоры по типу «скучно уже, но все равно приятно». И ведь правда было ужасающе скучно в одних и тех же местах, одних и тех же достопримечательностях, у того же самого моста, который переезжали в день раз сто миллион раз туда и сюда, а потом обратно и все так же сто миллион раз. И вот, уже глубокая ночь, на улице светят фонари, девчонки устали от туфель, но упорно ходят с этими шпильками, а пацаны уже некоторых девушек на спине катают. Конечно же, не все пацаны таскали на спине уставших и измученных быть красивыми девушек, но некоторых уж точно. А кто-то все же додумался взять запасную обувь, поэтому некоторые девушки ходили в комфорте. Мы даже классами ходили и гуляли, потому что можно. Потому что почему бы и нет то? Ничего незаконного. И я с Сашей. Как можно было угадать, она попыталась меня взять на руки. Я отказалась. – Ну бли-и-ин! Ну почему? Что такого-то? Ничего ужасающего! Ну пожалуйста, можно я тебя подниму? У тебя мозоли на ногах, а ты в этих туфлях ходишь! - верещала Саня, бегая вокруг меня в своих наиудобнейших кроссах, которые еще немного и будут кашу просить - настолько измученные они. Я с минуту помолчала, пытаясь успокоиться, а потом тихо, но четко ответила. – Нет. Она обиженно надулась, смотря мне прямо в глаза, будто бы я пустила ее семью на мыло в прошлой жизни, а она меня нашла, и теперь я испоганила ее жизнь одним своим видом. Но потом послышался бубнеж под нос, который еле можно различить от тишины. – Будто бы ты уж настолько тяжёлая. – Тебе незачем меня носить на руках. А ещё я не хочу этого. Что-то еще тебе разжевать надо? Саша обиженно фыркнула и отвернулась, показно шагая в своих самых удобных и самых не-травмоопасных-конверсах-которые-скоро-умрут. – Ой-ой-ой, всё, отстань, тетка Зина. Я вздохнула. – У тебя подошва разошлась. Поэтому я не доверяю тебе даже обычную ходьбу, что уж говорить о том, чтобы меня взять на руки. И вдруг кто-то увидит? – Даже если увидят, то они увидят твои кровоточащие мозоли и туфли на каблуках. Думаю, к нам с расспросами о нашей традиционности ориентации не будут липнуть, завидев то, как ты страдаешь. А вот с этого я усмехнулась и вопросительно выгнула бровь. – Беспокоитесь, Александра Миронова? Она показала мне средний палец, даже не повернувшись ко мне лицом. Хотя... «Показала мне» громко сказано. Она показала палец на какой-то мусорный бак, но думаю и так ясно, кому именно она хотела. – Я тебе, блин, в глаз щас дам. Улыбку спрятать не удалось, да и не то, чтобы я особо старалась. Я сделала страдальческое лицо, а потом положила руки к груди, мол «Больно! Ты меня ранила в самое сердце, ты жестока!». – Ты слишком часто меняешься в эмоциях. Сначала с улыбкой умоляешь меня поносить на руках, аргументируя свое желание беспокойством, а теперь угрожаешь причинить больше увечий? Как же ты жестока, Саш... – Ты еще заплачь, блин. Неужели мои угрозы хуже, чем кровотеки на ногах? Я решила её игнорировать. Мне просто напросто не хотелось, чтобы девочка, которая еле может удержать и пятидесяти килограммов, таскала на себе шестидесяти четырёх килограммовую девушку под метр семьдесят. Хотя по ее слишком уж большой уверенности в себе я уже усомнилась в своих знаниях о ее физической силе. Может она, моя подруга, сможет таки меня поднять? – Говори. – сухо сказала она, шагая передо мной. Была бы она рядом - я бы уже была мертва лишь от одного ее тона и взгляда. – Давай просто дойдём по домам и все? – возжелала я, меняя тему на хоть немного безопасную тему. Молчание. А ее молчание после злости - самое лучшее, что может быть. Потому что если она молчит, то значит успокоилась и не собирается встревать в выяснения отношений. Мы шли по двору, где едва ли видный лунный свет, заглушаемый не менее тусклыми и жёлтыми фонарями, разбрасывал наши тени. Ветер играл сухими листьями, и мир вокруг казался особенно спокойным. Саша шла впереди: в красных потрёпанных жизнью конверсах её шаги были спокойными и даже медлительными. Я шла сзади — ноги мои, соответственно, болели. При каждом шаге туфли натирали красные и не совсем глубокие раны. — Знаешь, — начала Саша, после чего замолчала на несколько секунд. – Что? — Иногда надо позволить себе быть слабой. Я бы поняла, если бы ты попросила подержаться пару минут. В ответ я лишь упрямо закатила глаза и с раздражением выдохнула, показывая всем своим видом что я злюсь. Я посмотрела на небо, полностью наплевав на возможность споткнуться и упасть, после чего уж точно угодить в руки к Саше. — Возможно, — начала я себе под нос, но так, чтобы она уж точно услышала,– а возможно мне это не надо. Не надо. Тут всего-то шесть букв, думаю, ты поймешь их из остальных тридцати с лишним. Молчание. У Жени было уж больно детское желание заботиться о себе самой, не принимая любую заботу от кого-то. «Я, блин, взрослая. Уже двенадцатый из тринадцати класс закончила! Я не ребенок, мне уже восемнадцать.» – раздавалось в голове, приглушая цоканье каблуков об асфальт. Мысли и всё отключилось, так что я просто бездушно следовала за ней. Много что не помню по дороге. Все, что я теперь могу припомнить и понимать, так это то, куда и когда шагает Саша. В глазах осталась только лишь она, тогда как весь остальной мир как оставался, так и исчез. Я ни о чем не смыслю. В голове лишь только: «Александра Миронова. Саша. Санька.» Цоканье начало отдаваться эхом, а свет прислушался. Или мне так кажется? Впрочем, я следовала за ней, наплевав на раны на ногах, заработанные своей упёртостью. Она зашла куда-то, отчего я последовала за ней. Пахло спиртом, хлоркой, лекарствами. Аптека? Мыслей вновь нет. Ничего нет. Я просто пялюсь на затылок Саши, когда она разговаривала с девушкой и спрашивала стоимость чего-то там, непонятно только чего именно. Она уходит и следом ухожу с ней я. Остальная дорога была точно такой же, просто Саша теперь шагала ближе чем ранее. Все смутно. Всё будто исчезло и осталась одна только она – Миронова. Я начала смотреть на малознакомую дорогу, на которую меня завела Саша.Мы зашли в подъезд, где дверь была уже поломана, поэтому зайти было не трудно. На фоне облупившейся краски и привычного запаха коридора наши разногласия казались мелкими. Я тихо вздохнула; в этом вздохе не было благодарности — была стеснённая усталость и стремление к тишине. Саша аккуратно положила мою сумку на стул и, не дожидаясь моей реакции, тихо села рядом. Она не стала громко предлагать помощь или объяснять мотивы — просто была там. Женя оценила это невербально: не ответила словами, но плечи её расслабились на долю сантиметра. Пока Саша аккуратно снимала туфли и обрабатывала мозоли, Женя все же заворожённо посмотрела на нее, ведь они были в подъезде! Да и Саша, и я явно живет дальше, чем тут. Ну ладно, хотя бы так. А мазь... Откуда.. Неужели из аптеки купила? Я зашипела от новой боли. – Щиплет, – хрипела я, а в ответ я получила тихое «ш-ш-ш», – так и должно быть? Что это? – Это салициловая мазь. Она должна щипать и убирать всяких бактерий и прочую гадость. Потерпи. – Да твою ж налево... Хах, теперь я буду ненавидеть салициловую кислоту всем сердцем. В ответ послышался смешок, отчего и я невольно улыбнулась ей, смотря куда-то в пол, будто бы это самое завораживающее и самое удивительное что было в моей несносной жизни. – Саш. – М? Что-то хочешь? – А как я ходить буду? Я почувствовала, как она прекратила действие ровно на четыре секунды, а потом начала рыскать в своей сумке в поисках что-то на подобии пластыря. На удивление вещь она нашла довольно быстро, разбирая досконально всю сумку – знайте, что женская сумка может вмещать в себя что угодно. И я это узрела своими собственными глазами, потому что у нее была там целая косметичка и поликлиника с торговым центром и магазином канцелярии. Я смотрела на нее с верху вниз без обуви на грязном полу с выпученными по пять рублей глазами и открытым ртом, забыв как дышать, потому что я видела, как эта сумка была набита доверху и едва ли закрывалась, но чтобы она была наполнена настолько... Еще и жаловалась, что в начале учебного года учебники не влезают в сумку! «Каким, мать твою, образом это вмещалось в такой маленькой сумке?! Она у нее с чёрной дырой, или что?». Мысли остались мыслями, но не только потому что я не хотела ей нагрубить, а еще потому что она прилепила мне на мои мозоли пластыри, да так аккуратно, что я могла бы воскреснуть, умереть и снова воскреснуть, наблюдая за заботливыми движениями своей подруги. Я ухватилась руками за потрескавшуюся краску на стене, когда Саня закончила свое дело. Хотелось надеть своих палачей со шпильками, а потом кинуть тихое "спасибо", смущаясь и пряча немного покрасневшие щеки в тени входа в подъезд, но и это она не позволила, сняв с себя потертые и старые конверсы и надевая мои туфли. Они для нее были немного, совсем малость большими, а ее конверсы давили на пальцы, но сейчас не будет лишнего натирания на ноги и в частности мозоли. – Кхм... Спасибо. Сань, правда, спасибо тебе за заботу. Молчание. Она пошла к выходу и снова впереди меня, чтобы я смотрела ей в затылок, а она показывала следующий маршрут. Мы шли молча, оба в неудобной обуви, оба уставшие, оба нажравшиеся до ужаса. Ну и пусть! Десятый класс кончили, надо же веселиться, если кровь на ногах можно назвать весельем. Не, ну, а что? Даже если и получу заражение крови, то ничего страшного. Просто умру и буду гнить в трех метрах под землей. От одной умершей меня особо не изменится население планеты, и уж точно никто не заметит этого в стране. Единственные, кто заметят – семья и друзья. А дома потом получать по первое число, потому что я была непонятно где и непонятно как, да и вообще не ответила ни на один звонок из всех сорока трёх, которые я насчитала. Или их было больше... Впрочем, это не так уж и важно, потому что все равно я буду страдать под мамино строгое:«Ты почему так долго была?», а потом фальшивую злость:«Ты вообще как? Почему на ногах пластыри? Не устала на каблуках? Если что-то болит, а ты опять умолчишь – ты у меня получишь.». В этих моментах я чувствовала особую любовь, которую хотят скрыть, будто бы смущаются. Я не верю. Уведомление на телефоне вернуло меня в этот мир из мира таких сладостных воспоминаний, где я злилась от заботы и причем именно от Сани! Уведомление гласило о том, что телефон скоро сядет, а именно через полминуты, из-за чего я вскакиваю и забираю телефон по пути к комнате, дабы восполнить батарею. Зарядка на столе и на зарядке. Я попила чая и обожглась, а на улице уже совсем посветлело. Шесть утра и скоро август, после чего будут более разнообразные будни уже в школе, а не в четырёх стенах. Все же школа это место, где кто-то бежит со сверхскоростной скоростью, сбивая всех людей по пути, а кто-то спит на математике под осуждённый взгляд Марии Михайловны. Как вчера помню свои девять лет, третий класс и её «Сидоров, не бегай! А ты что за ним повторяешь, Воробьёва? Идите на урок!», а потом более спокойно, что и брови расслабляются, и морщины у уголков глаз разглаживаются «Немкова,» – это она ко мне – «ты тоже иди. А не то опоздаешь.»Улыбка незаметно расплылась по лицу, когда вспомнилось то, как я так же бегала с одноклассниками и била мальчиков, или сидела на скамеечке одна одинёшенька с пирожком с мясом или картошкой или книжкой от Чехова. Сам Чехов для меня был человеком великим в мои детские годы. Что уж говорить о его произведении «Детвора». Сейчас, когда я, восемнадцатилетняя девушка, не вспомню и половины оттуда, но некоторые строчки проявляются в моей голове мыслями. Как например:«Соня, положив голову на руки, спит сладко, будто она уснула час тому назад...» или «Стол, освещаемый висячей лампой, пестрит цифрами,ореховой скорлупой, бумажками и стёклышками.». Единственное, что я именно сейчас вспомнила, тогда как все остальное забыто и брошено, ожидая своего звёздного часа появиться в моей памяти лишь на долю секунды. Прошло несколько часов, так что телефон давно зарядился и был готов к повторному использованию. Двадцать девятого июля, то бишь сейчас, солнце было все еще беспощадно жарким и просто зверино суровым. Дом нагревался – а ведь всего навсего три часа назад и на улице, и дома было прохладно, несмотря на плюсовую температуру, присущая лету нашей страны, находящейся севернее России и восточнее Норвегии, и при всем при этом Ренкриния граничит с той же Россией и с той же Норвегией. У Ренкринии – нашей страны – история началась во времена великих географических открытий , когда люди искали драгоценности, исследовали мир по морям и океанам, находили новые земли и прочее. Сначала земли были нейтральной зоной, потому что разные путешественники были из разных стран, но ступили туда одновременно, из-за чего, естественно, начались кровавые бойни. Все же, Ренкриния в стала частью Кальмарской унии где-то в 1542 году, через шесть лет после того, как Норвегия стала частью этой самой унии. Потом же, в 1902 году, Ренкриния стала наконец-то отдельной страной, но проблемы начались как во внешней, так и во внутренней политике. Мы отставали на несколько десяток лет. Наша страна находится над Россией, и когда-то была частью союзом социалистических республик, а именно СССР, но после того, как великая держава распалась и начались лихие девяностые, Ренкриния стала отдельной страной. Она и раньше была отдельной страной, как говорилось ранее, просто с медициной, политикой и в особенности экономикой она была отвратительна, из-за чего вступить в союз с соседствующей страной было самым рациональным решением. Таким образом, в 1944 году, Ренкриния вместе с республикой Тувой, что уже была на границе с Монголией, стала частью красной армии, а в 1945 все дети, все женщины и все солдаты облегченно выдохнули и заплакали с улыбкой. Вроде кто-то говорил, что и Юрий Борисович Левитан – голос надежды для гражданов СССР – после объявления о победе выключился и проронил скупую слезу. Да я бы тоже заплакала и, скорее всего, зарыдала в голос от осознания что эти четырехгодовые мучения наконец закончились и можно спать с особенным облегчением. Чем бы занять себя на сегодняшний день? Уборку я сделала вчера вечером, полы чистые, пока что не голодная, да и еда все равно есть, животных дома родители не разрешают. Я посмотрела на телефон, где уже было семь процентов, хотя я поставила на зарядку, кажется, каких-то двадцать минут назад. Подойдя и не вырывая из розетки свой гаджет, я разблокировала телефон с помощью отпечатка пальца, и открыла чат с Ариной. Eugeniiiia – Арин? Рядом с аватаркой Арины засветился синий кружочек – она зашла в чат. Rina – О, привет, Гена. – именно так она меня называет в хорошем настроении. Брови нахмурились, и я позволила себе закатить глаза. – Eugeniiia – Ты сегодня занята? – Rina – Для тебя я никогда не занята, милая. – Eugeniiia – Засунь себе это «милая» в жопу. – Rina – Ахахаха. Прости, не удержалась. Так что ты хотела? Я тебе сегодня нужна? – Eugeniiia – Сможешь погулять? Или ты сегодня занята? – Rina – Я не занята. Я уже говорила. И, кстати, я погуляю с тобой. Все равно нечего делать дома – скучно. Во сколько, когда и где? – Eugeniiia – В 9:00, у нового района с коттеджеными домами у побережья на улице Садовая. Знаешь такое? – Rina – Знаю, буду скоро, Гена. – Eugeniiia – Опаньки, ура, тогда до встречи. На этой ноте наша переписка закончилась, и я пошла собираться, ведь вот уже семь, а значит у меня ещё два часа. Радостная и с улыбкой я, открыла дверцу шкафа и начала рыскать в поисках чего-то теплого к сегодняшнему дню. Берег огромной реки с не менее огромным течением был усыпан самыми разными камнями. Как вчера помню:я, совсем-совсем маленькая смотрю и улыбаюсь тому, как папа запускает "блины" по воде, а мама приходит к нам с мороженным или ещё чем-то сладким, а потом мы втроем ели мороженное. И сейчас, подыскав круглый плоский камень, я попробовала испытать удачу и запустить его – не получилось. Хриплый вздох из моего рта не заглушил бег моей дорогой подруги – Арины Белковы. Она запрыгнула на меня со спины, когда я все ещё была в согнутом положении, и мы едва ли не упали на камни. – О, Господи! Твою ж налево, белка-летяга, ты охренела так лететь? – над ухом послышался звонкий смех, а горячее дыхание опалило меня, отчего я содрогнулась и застыла с красными от смущения щеками. – Пха-ха-ха-ха! Как как ты меня назвала? Летяга? Я же только один раз так сделала! – она была явно в хорошем расположении духа. – Просто слезь с меня. Пожалуйста. – Да ладно-ладно, ну что ты. Щас, подожди, я слезу. Она конечно слезла и перестала меня давить к земле, но в последний момент теплая плость на моем ухе прижалась и послышался тихий чмок. Она поцеловала меня в ухо. Я прекрасно знаю и понимаю, что для неё такой жест в мою сторону – обыденность, ведь мы общаемся относительно много и было много душевных разговоров , во время который мы сбижались,но не могла я не обращать на это внимания точно так же, как не обращала она, учитывая что меня особо даже и не обнимают родители. А ее с самых пеленок расцеловали, заобнимали, пощекотали и прочие тактильные штуки, от которых я бы уже лежала в шоке на полу и переосмысливала свою жизнь. Правда... Если бы это была Саша, то я наверняка была бы счастлива, ведь её руки отличаются от чьих-либо. Без понятия, чем именно это они отличаются. Я тупо стояла, пока Арина не окликнула меня: – Ну что? Мы идем? – только сейчас я заметила ее наряд:длинное и красное в белый горошек платье в пол, скрывающее ноги прямо до обуви, что представляла собой нежно-голубыми кроссовками. Это платье было обталенным, что хорошо вписывалось к ней, а ткань была жесткой и грубоватой что ли. Впрочем, она хотя бы надела что-то теплое. Ей пришлось вновь меня окликнуть. – Ну ты чего молчишь? Идем? – Кхм... Да. Куда ты бы хотела пойти, Арин? – М... Для начала прогуляться рядом с рекой. А потом пойти в парк, а то тут из-за стройки шумно. Деньги есть? – Не особо. А что? – Да нет, ничего, – тихо сказала рыжеволосая девушка, а потом хитро добавила: – буду твоим папиком, детка. – Пошла в жопу. – ответом послужил смех. – Какая злюка! Хотя... Мне это даже нравится. Продолжай. – Тебе везет, что я тебя люблю, дура ты эдакая. Идем. Следующие двадцать минут мы разговаривали обо всем и ни о чем, иногда вкидывая в диалог разных писателей от русский писателей вроде Пушкина и Гоголя, и до Франческо Петрарки доходило дело. Ко всему этому мы с ней разговаривали о романе, который я нашла в интернете, и который имел название «Ложное впечатление» от Джеффри Арчера. Когда дело доходило до книг, то в основном говорила я, а Арина внимательно слушала и прислушивалась ко мне. – Ты не представляешь, как же там все поверхностно описано и написано, но идея просто отпад! – Довольно интересно. Так чем все кончилось? – Анна спасла картину и успешно продала тому японцу, этим самым она и спасла Арабеллу Вентворт. А еще с Джеком Делани у Анны завязываются отношения. Вот и конец! – А как же Фенстон? – Его арестовывают за многочисленные косвенные убийства и попытку украсть оригинал автопортрета Ван Гога с перевязанным ухом. – Не люблю хорошие концовки, но эта довольно хороша. – Согласна. Время шло и мы уже оказались в парке, который уже давно не был переполнен людьми, а даже наоборот – пустовал. Все, что было тут, так это:работники и редкие дети с родителями или друзьями как мы, всякие животные по типу псов и котов, одиноких парней и девушек, которые решили на свежем воздухе позаниматься чем-то и атракционы. Тишина мне давила на уши. Хотелось сказать хоть что-то, но было ощущение, что если я и пикну – мои слова, или же попытки их произнести, которые были тщетны, будут эхом отражаться от деревьев м кустов, а все вокруг озаряться на меня. Я молчала, хотя хотела говорить, лишь бы не слышать такую напряжённую тишину. Слабый дискомфорт от переизбыточного напряжения в спине скрывался под одеждой и упорным молчанием, но Арина все равно что-то заподозрила: – Ты чего? – Ничего, – твердо сказала я, полностью противореча себе же самой. – Хочешь, я поговорю с тобой? Ответ был ясен, и это было бы «да», но нет же. – Не беспокойся. – Хорошо-хорошо, я не заставляю. Но есл– Слова оборвал мой резкий крик, который дал мне немного покоя средь этой тиши. – Не надо! – она вздрогнула плечами и остановилась, а после остановилась и я, сначала строго зыркая на неё, но потом я смягчилась и добавила:– Прошу тебя, Риш, ну не надо. Не сейчас. Просто давай мы будем редкими фразами перекидываться? Мне правда не нужна твоя помощь. По крайней мере сейчас.– какая же наглая ложь, Евгения! Ай-ай-ай, ты обидела свою подругу, которая хотела тебе помочь. Что ты за человек-то такой? Какой ужас. – Как насчет мороженного? Она молчит. – Арин? – Ты почему закричала? Могла бы просто сказать. – А-а-а... Прости. Прости, правда, прости. – Пропустим. – Прос– – Не беспокойся, я не сержусь, просто пропустим. – монотонно сказала рыжая, расслабив плечи, а потом хитро сощурилась и добавила:– Что ты там хотела? Мороженное? Я не против, и, если что, оплачу я. Я ведь твой папик. Я брызнула со смеха в кулак, а потом подошла к ней, слабенько обнимая. Она приобняла меня в ответ, но не переходила черту, хотя она ведь точно хочет более крепких и долгих объятий. Стояли мы секунд десять, не больше, а потом она посмотрела в мои глаза и кинула: – Идем, малыш. Я скривилась как от лимона, который целиком и полностью попал мне в рот, тогда как Арина, видя мое недовольное рыло самодовольно улыбалась. – Не нравится? Я старалась. – Не представляю, как некоторые мужики или вообще кто угодно может так обращаться к кому-то... – Да ладно тебе, зай. – Я тебе врежу. Вот честное слово, я тебе личико кулаком поглажу. Она схватилась за сердце двумя руками слишком уж артистично, а потом смахнула несуществующую слезу с уголка глаза. – Дрожу и каюсь! Ты не представляешь, как же ты задела меня своими словами. Идём уже, а то застряли мы тут. Следующие часа три или даже четыре мы могли разговаривать абсолютно обо всём и одновременно с этим ни о чем, переходя от темы древнего Рима к теме того, чем мы бы занялись, если бы вдруг оказались в зомби-апокалипсисе. Таким образом я узнала, что она бы попробовала прижиться к какой-то группировке, не особо и важно какой; связанная с криминалом, или волонтерством. А я в сравнении с ней совершила бы суицид сразу же, потому что с моими физическими способностями меня загрызут первой, а потому, цитирую свои слова:«Лучше уж один раз без лицензии пульнуть в лоб, – я сделала этот жест себе в висок, а потом откинула голову в противоположную сторону, куда я по факту должна была бы упасть, – и дело с концом. Зачем стараться прожить подольше, если жить-то незачем?». От этих слов она посоветовала мне психотерапевта и нервно хихикнула, а я закатила глаза. К вечеру, примерно в семнадцать часов, мы уже обошли весь город, перемыли косточки знакомым и не особо знакомым, поели много вредного, устали, падали как бабушки на скамейки, охая и ахая, и еще литературу обсуждали. Придя в подъезд, я в первую очередь отперла дверь и повалилась в дом. Наш город был полон частных домов, коттеджных домов и квартир. Но, конечно же, больше всего было чухлых и некрасивых маленьких домов еще со времен СССР, или даже до того как мы присоединились к ним. Арина наверняка давно дома и сейчас сидит уставшая и без денег на своей кухне, попивая горячий чай. Я улыбнулась этим мыслям, проходя в дом дальше. Солнце, всё еще не закатное, но скоро может скрыться за зданиями и одарит своим отсутствием наш город тьмой. Переодевшись в домашние брюки и длинную футболку, которая висела у меня на плечах, я плюхнулась на кровать и обмякла, ощущая самое приятное ощущение – тянущую боль в районе спины. Блаженная улыбка растекается по лицу, а глаза сами собой закрываются, но я явно не собиралась спать. Скоро учёба, скоро окончательный – последний выпускной, скоро экзамены и нас выпустят с высшим, потому что в отличии от других стран СНГ в Ренкринии дети учатся с пяти-шести лет, а выпускаются в 18-19 лет, и при всем при этом все эти 13-14 лет школы люди учатся более углублённо с начала до конца, а значит что не так уж и обязательно выбирать:поступить в колледж или до 11 класса? Потому что уже выбор сделан за тебя. Наша система работала так:с 5-6 лет уже в школу,а до этого садик,потом до девятого класса учишься со всеми,после чего сдаешь экзамены по выбранным тобой предметам. А дальше уже легко – тебя переводят туда, где ты будешь учиться по интересующим тобой урокам и по той профессии остальные 4-5 лет. В целом школа занимает 13-14 лет жизни, в отличии от других стран СНГ. Дальнейший мой день составлял в ожидании родителей к завтрашнему дню, ожидании школы, ожидании подготовки к экзаменам и прочим вещам. Времени не будет ни на что, отчего становилось немного грустно и я уже представляла как буду внутри себя орать на тетрадь какой-то химии или физики, мол:«я тебя из страны депортирую!», ну просто потому что не понимаю я эти предметы от слова уж совсем.