Сойти с Небес

Столовая в доме Кастилья-Видаль будто сошла со страниц интерьерного журнала: безупречные линии, лаконичные формы, строгий баланс между традицией и современностью. Стены мягкого песочного оттенка, почти сливающегося с матовым фасадом буфета, оттеняются благородной текстурой дубового стола. Над ним висит хрустальная люстра, рассеивающая холодноватый свет, подчёркивающий белизну скатерти и идеальную симметрию сервировки. Анжи сидела между отцом и матерью бесшумной тенью, аккуратно намазывая масло на тост. Ровным слоем, без крошек. Анжи заметила, как взгляд матери потяжелел. Она не сжала челюсть, но уголки губ напряглись. Выражение лица было неуловимым, но, чтобы оно не значило ясно было одно — мама ей недовольна. — Опять скривила спину! — сказала она, с плохо скрываемым раздражением, — Разве я так тебя учила? Анжи автоматически выпрямилась, позвоночник стал жёстким, как стальной прут, плечи отведены назад. Пальцы сами собой сложились в изящную дугу на краю стола. — Простите, мама, — её голос звучал ровно, но внутри всё сжалось в комок. — «Простите, мама»! — передразнила мать тоненьким голоском, — А могла бы просто сесть правильно с первого раза. Анжи не дрогнула. Не позволила себе ни вздоха, ни малейшего изменения в выражении лица. Она медленно опустила глаза на тарелку, словно извиняясь даже за то, что осмелилась смотреть в сторону матери. — Оставь её, Камилла, — произнёс Рикардо не отрывая взгляд от газеты. Анжи напрягла плечи. Зря он это сказал, ой зря… Камилла медленно повернула голову в сторону мужа. — Невероятно! — с притворным удивлением воскликнула мама, — Кто это решил оказать нам честь? Анжи сжала ладони, привычная боль немного успокоила. Отец наконец отложил газету, его пальцы сомкнулись на краю стола, будто он тоже хотел впиться ногтями в ладонь, но не мог. Анжи замерла, стараясь превратиться в тень между ними. Её дыхание стало мелким и частым, грудная клетка сжималась в железных тисках вины. Губы сами сложились в беззвучном извинении, но слова застряли в горле. — Если тебе нужно выместить злость — займись боксом. — Посмотрите на него! — рассмеялась мама, откидываясь на стул, уже не заботясь об осанке, — Теперь ты ещё и психолог? Как мило… Может, тогда объяснишь, почему твой телефон был выключен с девяти до двенадцати? Надо что-то сказать, остановить их. Хотя бы попытаться. Анжи тихо положила вилку. Она сглотнула, набираясь смелости: — Пап… Может, ты просто забыл его поставить на… Мама резко ударила ладонью по столу, прерывая её на полуслове. Столовые приборы зазвенели. — Анхелес, милая… — прошипела Камилла, — Тебе сегодня вздумалось поиграть в адвоката? Мама в ярости, если использует её полное имя. Анжи осторожно покосилась на отца, ища поддержки. — Да, Анхелес. Не усложняй, — холодно произнёс Рикардо. Внутри всё оборвалось. Анжи опустила взгляд на свои сжатые руки. — Какой трогательный прогресс, — сладко пропела Камилла, отпивая из бокала. — Хватит! Я не собираюсь это выслушивать, — произнёс отец, а после практически выбежал из столовой. Анжи смотрела, как отец уходит, и чувствовала, как что-то в ней ломается. За столом повисла тишина. Анжи потянулась к ножу — руки подрагивали. Она уставилась на тосты перед собой. Не смотри, не смотри, не смотри!.. Она посмотрела. Чёрные глаза матери впивались в неё как кинжалы. Желваки на красивом лице подрагивали от напряжения. — Это всё из-за тебя, — прошипела она, вставая из-за стола. — Приберись здесь! Мама давно ушла, но её слова всё ещё висели в воздухе, как ядовитый туман. Анжи стояла у раковины, моя посуду с такой тщательностью, будто от этого зависела её жизнь. Зачем она влезла в разговор? Родители сами решат свои отношения, ей там не место… Анжи быстро заморгала, глаза жгло от непролитых слёз. Никто не любит плакс… — Ты хотя бы протёрла со стола? — голос матери раздался над самым ухом. Анжи молча кивнула, не поднимая взгляда. Руки мягко обняли её со спины. Это движение должно было успокоить, но вместо этого Анжи напряглась ещё сильнее. — Ой, солнышко моё… Мы так расстроены? — мама прижалась щекой к её волосам в нежном жесте. — Мне жаль… Аккуратно наманикюренные руки Камиллы скользнули вниз, сжимая предплечья Анжи чуть сильнее, чем нужно. — Боже… — устало вздохнула мама, — Ладно, иди в школу. Только приведи себя в порядок. Ты выглядишь, как бродяжка. Анхелес поймала их силуэты в окне. Такие похожие, разделённые годами. Тот же овал лица, те же чуть полноватые губы, те же глаза — большие, чёрные, как ночь. Но Камилла была совершенно прекрасна. Кожа словно самый дорогой фарфор, кудри до середины спины всегда идеально уложены, каждое движение словно отрепетировано перед зеркалом. Анжи в свою очередь была лишь плохой копией. Кожа слишком тёплая, с лёгким золотистым под тоном, нет той благородной бледности. Сколько бы она не старалась её волосы не могли приблизиться к аккуратным завиткам, всё равно оставался пух, доводящий до трясучки. Её поза почти такая же прямая, но без этой змеиной грации. Мама заметила её взгляд в отражении и улыбнулась — ласково, как никогда не улыбалась, глядя в глаза: — Ты всё больше похожа на меня, родная… Камилла ушла, оставив за собой шлейф из дорогих духов и недосказанности. А Анжи так и осталась стоять у раковины, вода почти обжигала, но она не убавляла температуру. Пусть горит.

***

Мунлайт Хай гудел, как растревоженный улей. Смех, крики, шуршание бумажек, звон закрывающихся шкафчиков наполнили коридоры. Анжи шла сквозь этот шум, будто окружённая невидимым стеклом. Макс стоял у своего шкафчика, что-то говоря Лее и уголок его рта дёрнулся в той самой ухмылке, от которой у Анжи замирало сердце. Она почти чувствовала его запах — терпкий одеколон с горьковатой нотой табака. Хотела к нему подойти. Поздороваться. Извиниться. Нельзя. Не тогда, когда её беспечность чуть не убила его, а над ними висит меч, готовый опуститься на шеи. Шрамы на правом предплечье болели. Не сильно — уже почти зажили. Но когда Анжи слишком резко двигала рукой, кожа натягивалась, напоминая о том воскресенье. О ноже, таком же, как у незнакомцев в лесу. О крови. О том, как человек в тени переулка назвал её ведьмой — и она, в панике, подтвердила это, ослепив светом почти мёртвого фонаря. Незнакомец в балаклаве закричал, когда она швырнула сконцентрированный свет ему в лицо. Она сбежала. Она всегда сбегает. — Анжи, — преградил ей путь Гидеон. Он говорил ровно, убедительно, с той лёгкой улыбкой, которая, наверное, должна была располагать к доверию, — ты выглядишь… задумчивой. Небось, скучаешь по совету? Её попросили уйти из совета после инцидента с Ноа. Конечно, она виновата. Пользоваться личной информацией и школьным оборудованием для мести — грубое нарушение правил, но её это мало волновало. Теперь, когда к ней никто не лез и ей не приходилось искать свои учебники в мусорном баке отстранение из оргкомитета казалось такой мелочью. — Ты уверена, что не хочешь вернуться? — спросил он, подойдя чуть ближе, — Мишель… — он замолчал, подбирая слова, — она слишком напористая. «Слишком напористая» это преуменьшение. Мишель с особым жаром карала виновных и выступала на собраниях. Похвальное упорство, но Гидеон уже порядком от неё устал. Второкурсница с первого дня пожирала его глазами, слишком громко смеялась над его часто несмешными шутками и рьяно рвалась «исправлять несправедливость», даже не понимая, что это вообще значит. — Она тебе льстит, — сухо заметила Анжи. — И тебе это нравится. Гидеон засмеялся, даже не пытаясь отрицать. — Может быть. Но она не ты, — сказал Гидеон, чуть наклоняясь к ней. Анжи посмотрела на него с ног до головы, на его безупречно застёгнутую рубашку, на папку с бумагами, которую он держал так, будто это важные государственные документы. — Ты скучаешь по моей работе, — сказала она. — Не по мне. — А если и по тебе тоже? — он улыбнулся. Лампа над ними мигнула. Один раз, потом ещё, будто кто-то играл с выключателем. Анжи не сразу заметила. Она была слишком занята тем, как Гидеон смотрел на неё — с этой смесью делового интереса и лёгкого, почти незаметного желания. Анжи не ответила. Ей всё это было не нужно. Не нужно его полупризнание, его предложение вернуться, его натянутое дружелюбие. — Неужели тебе не жаль оставлять всё, над чем работала? — попытался подойти с другой стороны Голдштейн, — Мишель очень старается, но всё как-то не то. Посмотри! — он практически сунул папку ей в руки, — Бумаги путает, протоколы теряет, а мне всё исправлять! Она собиралась ответить, но в этот момент где-то за спиной раздался резкий металлический удар. И тогда свет дёрнулся. Проводка тихо затрещала. Гидеон нахмурился, машинально подняв глаза к потолку. — Опять эти лампы… — раздражённо пробормотал он, — Надо будет напомнить завхозу. Анжи его не слушала. Она повернулась в направлении, откуда послышался удар и увидела удаляющуюся спину Макса. Это не первый раз, когда лампы мигают в такт его настроению. Возможно, она бы тоже всё списала на неисправность проводки, если бы не знала, что случайностей в этом проклятом городе не бывает. — Я не вернусь, — сказала она, отдавая Голдштейну папку. — И чужие бумаги мне не интересны. Гидеон вздохнул, поправляя очки. Когда же он её отпустит? — Кстати, о Ноа… — он сделал паузу, изучая её реакцию, — Он вернулся. Перевёлся в школу Асахеля Пека. — Молодец, — пожала плечами Анжи. — Ты… не беспокоишься? — Нет. Она не боялась Ноа Розенблата. Если он попробует вновь встать у неё на пути — она его размажет, ну а пока ей просто хотелось жить спокойно. — Ладно, — сдался Гидеон, — но если передумаешь… — Я не передумаю. Она повернулась и пошла прочь, оставив его стоять в коридоре. Её не волновало его мнение о ней. У неё тоже много мнений, но это не значит, что все они верны. Анжи шагнула в сторону класса. Эдди, сидевший за задней партой, неловко ей помахал. Она слегка улыбнулась в ответ. Это не близость. Всего лишь вежливость. Потому что близость — это сидеть на полу в пустом коридоре и стараться собрать по осколкам чужое разбитое сердце. Близость — это руки Макса, останавливающие её, когда она вновь и вновь впивалась ногтями в свои же ладони. Близость — это опасно.

***

Школьный звонок прозвенел, и Анжи выдохнула — день закончился. В телефоне всплыло сообщение: мама прислала фотографию списка продуктов. Она почти улыбнулась. Списки Камиллы Видаль были бесконечны, но сегодня Анжи была благодарна за них. Это означало, что у неё есть час, а может, и два, прежде чем ей снова придётся вернуться в безупречный ледяной дом, где её загрузят домашними хлопотами по самые уши. Велосипед ждал её у школы, она села в седло и толкнулась от земли, позволяя осеннему ветру бить в лицо. Она могла бы поехать прямо в магазин, но вместо этого притормозила у «Черновика», прислонив велосипед к фонарному столбу. Вывеска скрипела на ветру, а за пыльными витринами теплился желтоватый свет — сеньор Эрнандес ненавидел люминесцентные лампы и упрямо держал в магазине только лампы накаливания, которые окрашивали книги в цвет чайных пятен. На удивление высокие стены книжного магазина сдавлены тяжёлыми шкафами из чёрного дерева, полы выложены потёртыми половицами. В глубине, за узкими проходами между полок, скрывается небольшой уголок для собраний: раз в неделю хозяин вытаскивает из кладовки скрипящие раскладные стулья. Они выстраиваются неровным полукругом посреди зала для тех, кто хочет послушать начинающих авторов, либо вместе почитать какую-нибудь новинку. За кассой горела лампа с зелёным абажуром, отбрасывая призрачное свечение на стопки старинных фолиантов и потрёпанные современные издания. Воздух пах пылью, страницами книг и чем-то неуловимо древним. —А, Анхелес! Хоакин Эрнандес поднял голову из-за стойки, где раскладывал новые поступления. Его руки, покрытые шрамами и татуировками времён службы, двигались методично, будто разминировали бомбу. — Хасмин звонила вчера. Спрашивала, виделись ли с тобой. Анжи провела пальцем по корешку томика Борхеса. С внучкой сеньора Эрнандеса они не совсем подруги, скорее люди, связанные общей тайной. — Что ей нужно? — Сказала, что оставила тебе подарок в «вашем месте». Анжи не полезла проверять сразу. Вместо этого взяла с полки сборник Диккенсона и притворилась, что просто зашла почитать. Конечно, такое представление никому не было нужно — меж тёмных стеллажей были лишь они двое, но показывать свою нервозность всё-таки не хотелось. — Как колледж? — спросила Анжи на английском, перелистывая страницы. — Говорит, скучает по нашей уютной преисподней, — рассмеялся Хоакин. — Но я думаю ей нравится. Хотя бы потому что там нет моего кофе. Они весело переглянулись. Это была старая шутка: кофе Эрнандеса был настолько крепким, что Гидеон, случайно зашедший сюда на дебатский сбор, назвал его «диверсией против пищеварения». Анжи подошла к шкафу с латиноамериканской поэзией и потянула за потрёпанный томик Неруды. Книга легко поддалась, словно ждала её. За ней лежала небольшая бархатная коробочка и записка на испанском: «Носи это. Показывает злых людей. Люблю тебя, Хасмин» В коробочке лежал тонкий серебряный браслет с крошечной подвеской в виде цветка жасмина. Хасмин при ней покупала этот браслет в «Лавке мистера Голда», зачем отдавать ей? Анжи нахмурилась, но тут же застегнула его на запястье, рядом с браслетом с ангельским крылом. Металл был холодным, но через мгновение согрелся, будто подстроился под её кожу. — Нашла? — раздался за её спиной голос Хоакина. — Да, спасибо, — ответила Анжи, засовывая записку в карман юбки. Старик прислонился к стеллажу, скрестив руки. Его взгляд скользнул по браслету. — Она сказала, что это работает просто: чем ближе враг, тем горячее металл. — А если он просто нагреется от моей кожи? — Ты сразу поймёшь разницу. Анжи кивнула, прикусив губу. Иногда её поражало то, как спокойно сеньор реагировал на их странности. Она сама до прошлого лета упорно игнорировала происходящее вокруг неё: странные сны, которые потом сбывались, сгущающиеся тени вокруг, то, как от одного её желания могли погаснуть свечи или упасть книга. Хасмин же могла при нём разжечь огонь в камине одним своим взглядом, а он и глазом бы не моргнул. Впрочем, после почти сорока лет в качестве военного, наверное, мало что может напугать или удивить. — Роан с Розали спрашивали о тебе, — произнёс Хоакин, вновь вернувшись к расстановке книг. — Зайдёшь? — Думаю да.

***

«Лавка мистера Голда» находилась аккурат напротив магазина «Анемоны и Адониса» и принадлежала Роану Голдштейну, отцу Гидеона. Лавка была узкая, заставленная забитыми под завязку витринами. Здесь можно было найти что угодно: от ажурных музыкальных шкатулок, до антикварных часов, которые подарил Анжи сам хозяин лавки. Время здесь будто застыло в пыльных витринах, а воздух пропитался запахом старого дерева и ладана. В «Лавке» было тихо. Роан Голдштейн сидел за стойкой, перебирая картотеку. — Мисс Кастилья-Видаль, — поприветствовал её мистер Голдштейн, не поднимая глаз, — чувствую подарок Хасмин на вас. Анжи остановилась у стеклянной витрины, коснулась кончиками пальцев хрустального ветряного колокольчика, подвешенного над ней. — Почему она отдала его мне? — Может, потому что думала, что вам защита понадобится больше, чем ей? — мистер Голдштейн наконец посмотрел на неё, — И оказалась права. Как рука? Анжи прикоснулась рукава блузки, где под тканью ещё побаливал вырезанный трикветр. По воскресеньям в «Черновике» проводятся литературные вечера, куда Анжи частенько заходила. Это стало её ошибкой. Идя поздно вечером по тротуару после посиделок в магазине, на неё напал неизвестный, оставив этот знак. Отбившись, Анжи побежала куда глаза глядят и наткнулась на Роана, идущего домой после закрытия магазина вместе с женой. Розали перевязала ей рану трясущимися руками, а Роан молча подал металлическую кружку с дымящейся жидкостью. Она выпила, и боль стихла, но трикветр на коже остался. — Нормально. — Врёте, — покачал головой мистер Голдштейн. Трость с серебряным набалдашником мягко стукнула по полу, когда он подошёл ближе. — Но лезть не буду. Зайдите в библиотеку, как будет время, Роза оставила для вас пару интересных книг. — Хорошо. Анжи в последний раз осмотрела магазин, собираясь уходить. Её взгляд зацепился за одиноко стоящую свечу. Она была абсолютно белой, как будто даже не восковой. Фитиль не обгорел ни на миллиметр. Не в силах себя остановить она прикоснулась к кончику свечи. И мир оборвался. Яркие флаги, смех, запах жареного миндаля. Ярмарка или… Фестиваль. Воздух дрожит от звона колокольчиков, а вокруг детский смех под стать ярким шатрам. Она видит картину. На ней изображена женщина с чёрными волосами, у неё за спиной огненные крылья. В руках она держит свечу. Не такую, как в лавке. Обычную зажжённую свечу. Анжи оборачивается. Шатры. Множество шатров. Но один притягивает взгляд — красный, с выцветшими знаками по бокам. А внутри — маски. Десятки, сотни — смеющиеся, плачущие, безликие. Яркие и тёмные. И среди толпы — он. Человек в белой маске. Трикветр на лбу. Видение дёрнулось, как плохая плёнка и Анжи всплыла обратно в лавку. Она прикоснулась к носу — шла кровь. — Чёрт возьми! — Роан потерял трость, схватившись за прилавок, чтобы удержать равновесие. Его пальцы вцепились в её плечо, — Вы в порядке? Анжи вытерла кровь тыльной стороной руки, стараясь не заляпать блузку. Мама не оценит пятен. — Мне нужно идти. Анжи вырвалась, шагнула к выходу. Роан не удерживал её, но, прежде чем она успела сделать второй шаг к двери, его рука резко потянулась под прилавок. — Держите, — он швырнул ей маленькую кожаную аптечку, которую держал на случай несчастных случаев во время работы. Анжи поймала её на лету. — Там марля и вата. Анжи зажала нос ватой, выходя из магазина. Кровь уже перестала течь, но металлический привкус остался на губах. Она толкнула тяжёлую дверь лавки, и осенний воздух ударил в лицо, смывая запах ладана и старых книг. Ей надо за продуктами.