Белая тень

ЛАБОРАТОРИЯ «SELF-MADE»

***

Воспоминания всегда начинались с одного и того же — с холода. Стерильного, пронизывающего до костей холода белых стен, блестящего металла и стекла. И с запаха — едкой смеси антисептика, озона и чего-то невыразимо чужого, химического. Это был запах создания жизни, лишенной всего живого. Кросс и его "брат" , Папс, не родились в обычном понимании этого слова. Они были выращены. Их первым миром были ампулы из ударопрочного стекла, заполненные питательной жидкостью янтарного цвета. Они плавали в ней, как зародыши, их крошечные тела, подсоединенные к пучкам проводов и трубок, медленно формировались под неусыпным взглядом камер и датчилов. Они были Экспериментом № 8472-А и № 8472-Б. Имена им дадут позже. Их создатель, доктор Гастер, был гением, одержимым одной идеей — создать стабильную, разумную человеческую жизнь из минимального фрагмента ДНК, практически из пепла. До них были десятки, сотни провалов. Гастер называл их «неудачными прототипами». Кросс помнил смутные образы, мелькавшие на мониторах в соседних залах — существа с лишними конечностями, с пустыми, невидящими глазами, с телами, которые отказывались держать форму. Некоторые издавали звуки, похожие на плач, другие были тихими, как могила. Их утилизировали. Это слово Кросс выучил рано. Оно означало «исчезнуть навсегда». Когда их, наконец, извлекли из пробирок, им было около трех лет. Кросс помнил первый вдох настоящего воздуха — он обжег легкие. Помнил ослепительный свет и тень, которая склонилась над ними. Высокий, худой человек в белом халате, с глазами, горящими холодным, оценивающим огнем триумфа. Это был Гастер. Первые годы вне инкубатора прошли в бесконечных тестах. Проверка рефлексов, когнитивных способностей, эмоциональных реакций. Гастер был не отцом, он был инженером, проверяющим работу самых сложных своих механизмов. И когда оба «образца» показали стабильные, превосходные результаты, в его жизни появилась редкая, почти пугающая улыбка. Он назвал их своими величайшими достижениями. Своим шедевром. Он дал им имена. Кросс — за прямую, негнущуюся спину и пронзительный, аналитический взгляд. Папс — за более мягкий, почти хрупкий внутренний стержень. Он начал их обучать. Математика, логика, языки, физика. Все давалось им с невероятной легкостью. Их мозги, сконструированные чтобы быть совершенными, впитывали информацию как губка. Но образование — это было лишь полдела. Главной задачей Гастера было воспитание. И здесь царила железная, незыблемая доктрина. — Вы — мое творение, — говорил он им, его голос был ровным, как гул оборудования. — Ваша жизнь, ваши способности, ваше само существование — это результат моей воли, моего интеллекта, моих усилий. Вы — продолжение меня. А значит, ваша единственная цель — служить этой воле. Он прививал им чувство долга. Но не перед человечеством или собой, а исключительно перед ним. Любое действие, любая мысль, любое желание, не направленное на пользу Гастера или его работы, объявлялось эгоизмом. А эгоизм был самым страшным грехом. Кросс помнил, как однажды, ему было тогда лет шесть, он нашел на полу яркий болт с красной шляпкой. Он подобрал его, и весь день сжимал в кармане, чувствуя странную, смутную радость от обладания этой маленькой, никому не нужной, но его вещью. Гастер заметил. Он не кричал. Он спросил холодно: —Зачем тебе это, Кросс? —Я… он красивый, — пробормотал Кросс. —«Красивый»? — Гастер поднял бровь. — Это предмет. Мусор. Ты потратил умственную энергию на его оценку, физическую — на то, чтобы нести его. Энергию, которую мог направить на изучение новой формулы. Ты подумал о своем сиюминутном удовольствии, а не о нашем общем деле. Разве это не эгоизм? Он не отобрал болт. Он заставил Кросса самого положить его в мусорный бак. И чувство стыда, жгучего и всепоглощающего, которое он испытал тогда, было хуже любого наказания. Он предал их общее дело. Он был плохим созданием. Папс, с его более мягкой натурой, страдал сильнее. Он пытался рисовать на полях тетрадей. Смеялся слишком громко, когда Гастера не было рядом. И каждый раз после этого его охватывала мучительная вина. Он подходил к Кроссу и спрашивал тихо: «Мы плохие, брат? Мы его подводим?» Гастер создал систему. Он мог неделями быть холодным и отстраненным, если они «провинились». Или, напротив, показать редкую благосклонность — разрешить лишний час за компьютером или дать кусочек шоколада — если они безоговорочно следовали правилам. Это была идеальная манипуляция. Их мир сузился до простой формулы: послушание = одобрение = отсутствие боли. Своя воля = эгоизм = стыд и вина. Когда Гастер, воодушевленный успехом, начал создавать новых «людей» по их образцу, Кросс и Папс стали его первыми помощниками. Они следили за показателями новых инкубаторов, помогали с базовым обучением. Они чувствовали себя частью чего-то грандиозного. И это чувство окончательно зацементировало в них мысль, что их ценность — лишь в их полезности для проекта Гастера. Помнит Кросс и тот день, когда Гастер, с сияющими глазами, объявил, что едет на крупнейший научный симпозиум, чтобы представить свое открытие миру. Он оставил их одних в лаборатории на несколько дней, дав строгие инструкции. Это были самые тревожные дни в их жизни. Они не боялись остаться одни. Они боялись подвести. Не оправдать доверие. И даже сейчас, спустя годы, вырвавшись из той лаборатории, пройдя через ад и оказавшись в мире Найтмера, эта установка сидела в Кроссе глубже, чем кость. Эта внутренняя программа, вшитая в самое ядро его сознания. Когда он делал что-то для себя — позволял себе расслабиться с книгой, наслаждался тишиной, а не использовал ее для планирования, или, самое страшное, полюбил Дрима — в его голове звучал тот самый холодный, безразличный голос: «Ты думаешь о своем сиюминутном удовольствии. Ты тратишь энергию на себя. Ты ставишь свои желания выше долга. Ты — эгоист. Ты — плохое создание». И тогда его охватывал тот самый, знакомый с детства, всепроникающий стыд. Чувство, что он совершает что-то порочное, неправильное, предает того, кому должен служить. Даже несмотря на то, что Гастера давно не было в его жизни, его призрак жил внутри, вечный надсмотрщик, напоминающий Кроссу, что он — не человек, а инструмент. И инструмент не имеет права на личное счастье.