Театр абсурда

Тихо плачет манекен бесполый,

Кукла с человеческим лицом.

Просит одинокими ночами,

Просит он у неба одного:

Чтоб огонь от искры изначальной

Разгорелся в сердце у него.

«Кукла с человеческим лицом» – Пикник

В кошмарах ему всегда снится огонь. Он вырывается из окон, жрёт остатки кислорода и перекрывает дыхание, оставляет после себя угли и липкий пепел. Каждую ночь его окружают горячие языки, падающие балки и разлетающиеся огненные страницы. Он не может сделать ни единого шага, падает на пол, пачкается в саже и заходится кашлем – в ушах звенит надрывный крик, по носу бьёт запах плавящегося пластика. Когда с треском падает шкаф, и перед ним вперемешку с гроздями искр появляется обожжённое кукольное лицо, он просыпается. Тело пропитывает холодный пот, лёгкие сжимаются от нехватки воздуха, а сердце больно бьётся о грудную клетку. На обратной стороне век стойко отпечатывается эта картина: выкатывающиеся глаза, торчащие из дыр болты и шестерёнки, и капающий на пол пластик. В семнадцать лет у Джуёна сгорел дом. Это было не так, как в кошмарах – внутрь его не пустили. Приходилось стоять на улице, наблюдать, как пожарные пытаются совладать со стихией, стены покрываются чёрным, а мать громко рыдает, и бездействовать. В пепел превращалась вся их жизнь: мебель, одежда, документы и последние сбережения. Пожар начался, когда дома было пусто – ничего спасти не удалось. Джуён следил за огненным танго и чувствовал, как щёки царапают колючие слёзы. Его мало волновала небольшая библиотека и коллекция запчастей – в этой печи горел его друг. Внутри они оказались лишь после того, как потухли последние очаги пожара. Смысла от этого было мало – лучше бы и не заходили вовсе. Они топтали под ногами руины свежего прошлого, а Джуён лихорадочно копошился в углях. Никто не понимал, почему он переворачивал вверх дном всё помещение, пачкался в копоти, пускал из глаз солёные ручьи и крупно дрожал – списали на спровоцированную шоком истерику. В тот день он ничего не нашёл – от Чонсу не осталось ни одной шестерёнки. Как они с семьёй покидали тот дом, он не помнил, и больше он никогда туда не возвращался. Джуён не сдержал своё обещание – не уберёг. И как бы он ни пытался уговаривать себя в том, что это не его вина, у него не выходило. Он не мог себя простить, не прощает сейчас и не простит уже никогда. Долгие восемь лет прошли в бесконечной погоне за мечтой и отголосками счастья, за ежедневным трудом и горами книг, а главное – в щемящем одиночестве. Ему всегда не хватало чего-то, и всегда всё было не так. Джуён плохо помнит, когда в последний раз чувствовал радость, не сгибался под весом ответственности и мог позволить себе отдых. В какой-то степени это окупилось. Дыхание удаётся успокоить. Джуён уныло рассматривает потолок крошечной квартиры: довольно скромное жилище, но всё же своё, и даже с собственной ванной и кухней. Вокруг лишь кромешная тьма и давящая пустота, намёка на огонь тоже нет – становится чуточку приятнее. Слишком аккуратным Джуён никогда не был: на столе разложены чертежи, на полу расставлены ящики с инструментами – из них торчат погнутые болты, на стуле висят рубашка и потасканный коричневый костюм, полки забиты книгами, макетами двигателей и паровозов, миниатюрами кукол и статуэтками в виде небольших котлов, а на стенах несколько рамок с детскими фотографиями внутри. Джуён натягивает на себя шерстяное одеяло – почему-то холодно даже весной. Нужно любыми способами уснуть – через несколько часов вставать на работу, и меньше всего хочется там отключаться, стоя на ногах. Единственную мечту удалось исполнить: уже второй месяц Джуён работает механиком в кукольном театре. Теперь он стоит за ремонтом сцены и кукол, созданием новых механизмов и их подготовкой к каждому новому спектаклю. Каждый день ему приносят огромных кукол в человеческий рост, заваливают его горами сценариев, где выделены те сцены, в которых работа актёра даёт сбой, и вешают на него ещё сотню задач. Руками Джуёна создаётся то самое чудо, которое так захватывало дух в детстве, и бархатный занавес с вышитыми шестернями он видит практически каждый день – на каждом спектакле сердце замирает. Оказалось, что не так уж и сложно вместить все необходимые механизмы в куклу – впервые Джуён видел их внутренности на столе своего наставника. В реальность произошедшего он иногда не верит даже сейчас. В мастерской Гониля Джуён оказался случайно. Она находилась рядом с тем местом, куда его семья перебралась после пожара, и пару раз родители носили вещи на починку её хозяину. Гониль был приветливым и слишком добродушным, помогал пострадавшей от огня семье за бесценок и мог своими руками собрать, казалось, что угодно. Его способности Джуён заприметил сразу, но навязываться не хотел до скрежета зубов. Отправной точкой стала книга, которую как-то раз получилось заметить на столе мастера: «История использования пневматических механизмов в кукольном театре». Когда-то Джуён обыскал все библиотеки, но так и не нашёл этот учебник, поэтому сдержаться не смог. Сначала он одолжил у Гониля книгу, потом согласился её же с ним обсудить, захватив с собой парочку собственноручно собранных механизмов, и вот он стал подмастерьем. Сначала Джуён работал ради опыта и обучения, проводя у Гониля всё свободное время после школы. Когда выпустился, начал брать плату за свои труды – так и остался в крохотной мастерской Гониля, губкой впитывая всё, что тот ему передавал. О мечте Джуёна оказаться в театре Гониль узнал довольно быстро, практически в первые дни. Поэтому, когда он от старого знакомого раздобыл ушедшую в утиль куклу, тут же притащил её на стол Джуёну – с этого началось его настоящее знакомство с театральными механизмами. Возиться над новым приобретением пришлось долго. Запчасти на замену он искал по Богом забытым лавкам торговцев и в каждом запылившемся углу – оживить куклу получилось спустя несколько долгих недель. Это было первым значимым достижением в карьере Джуёна, и он безумно собой гордился. Была сломана тысяча шестерней и собрано множество паровых двигателей. Он работал сначала в одной мастерской, потом в другой, а иногда в нескольких сразу, пытался возвращаться к жизни и знакомиться со всеми, кого подкидывала судьба – на душе всегда было тоскливо, но ступенек до главной цели оставалось всё меньше. Джуён помнит, как он впервые перешагнул порог театра. Помнит, как дрожали колени – боялся, что не справится, помнит, как дыхание замирало, и в воздухе витал аромат короткого детства. Свечки на тортах затухли не зря, падающие с тёмного небосвода звёзды принесли на своих хвостах счастье – заветные слова претворились в жизнь. И всё точно было бы хорошо, если бы из сердца нагло не выдрали главную деталь, оставив не залатанную брешь. Будильник запевает какофоническую мелодию – собирая его, Джуён не думал, что предмет станет главным исчадьем ада его рабочих будней. Выспаться не удалось – как всегда. Худое, остроконечное тело поднимается с кровати, костлявая рука бьёт по будильнику – звон прекращается. Ноги шаркают по полу в направлении ванной. С возрастом многое изменилось: лицо заметно вытянулось, его черты потеряли детскую округлость и стали более резкими. Из зеркала на Джуёна смотрят уставшие глаза, обрамлённые хмурыми бровями, колючий горбатый нос и обкусанные губы – нервное. Домашняя одежда висит мешком на угловатых плечах: правды ради, так смотрится любая одежда – с каждым годом кости отчётливее виднеются под кожей, можно считать позвонки. Вес уходит сам собой, объяснения этому Джуён не находит – возможно, медленно испаряется, стремится прочь от этого проклятого мира. – Ничтожество, – хрипит Джуён, роняя взгляд в пол. Руки тянутся к тёмным волосам и пытаются собрать их в хвост – с распущенными умываться неудобно. В голове вихрем вращаются сцены из прошлого – его единственный счастливый сон. – Всё угробил… И какой толк был в этих мечтах. Пальцы сжимаются на болтающемся на шее ключе и быстро стягивают подвеску вместе с потёртой верёвкой. Цель достигнута, но она оказалась до тошноты отвратительной. В театре всё приносит боль, душит, режет, вспарывает живот и играет с внутренностями. Слишком многое связано с этой мечтой, чересчур крепко в душу впились вышитые на кулисах шестерни и детские обещания. Он ищет в куклах призрачное нечто, всматривается в каждое лицо, но ничего не видит. Они бесполые и бездушные, набитые железками сосуды – воспоминания всё больше походят на вызванные горячкой бредни. – Лучше бы я просто оказался сумасшедшим, – ключ со звоном ударяется о полку. На работе – самый обычный день. Утром подготовка новой партии кукол к очередному спектаклю: приходится добавлять в их механизмы необходимые функции и убирать лишние. Потом проверка и перестройка всех рычагов на сцене, потому что вечером их ждёт спектакль, и ответственность за его успех лежит отчасти на плечах Джуёна. Когда оборудование готово, а пар от двигателей взлетает под потолок, начинается генеральный прогон. Все куклы закреплены на своих местах, скрипят шурупы и шестерни – сцена начинает двигаться. Волшебным это всё кажется только со стороны зрителя: за кулисами творится полнейший балаган. За пышными декорациями скрывается целая куча народа: почти десяток кукловодов, светотехники и звуковики, дежурный костюмер и декоратор на случай, если нужно будет срочно подколоть костюм или заменить треснувшее украшение на сцене, и ответственные за спектакль механики в лице Джуёна и его партнёра – в связи с отсутствием опыта его пока не оставляют за кулисами одного. Контролирует работу этой команды крикливый режиссёр – ему вечно всё не нравится. Поговаривают, что не было ни одного спектакля, на генеральной репетиции которого он не заставил бы менять свет, перешивать одежду или вовсе перестраивать механизмы на сцене. Джуён работает не так давно, но пока слухи оправдываются целиком и полностью: работники пыхтят в попытке изменить фигуры, которые складываются из лучей, кто-то обрезает юбку прямиком на кукле, а пара механиков пытается мимикрировать со стеной, чтобы и им не придумали очередное глупое поручение. – Почему суставы не смазаны? Этот скрип даже музыку заглушает! – надежды разбиваются вместе с упавшей с лампы хрустальной подвеской – где-то звучно ругается один светотехник. Утверждение определённо спорное, и позитивных эмоций оно совсем не вызывает. Мириться с этим Джуёну не нравится, и поэтому сдержать недовольное шипение не выходит. – Надоел, вчера же смазывали, – возмущается он, подхватывая с пола две баночки с маслом – одну из них всовывает в руки напарнику. – Скажи спасибо, что сцену не заставил разобрать, – монотонно цедит Хёнджун и плетётся следом. Работать с ним Джуён особенно любит, хоть и кажется молодой механик весьма чудоковатым. Привыкнуть к странностям получилось быстро – не Джуёну со своими тараканами в голове его судить. Хёнджун не сильно старше, но работает в театре уже больше года, поэтому на позицию помощника в адаптации вписывается идеально. Стоит сказать, что его способностям и характеру Джуён иногда завидует: за два месяца он не наблюдал ни одной ошибки в работе со стороны Хёнджуна, а что самое поразительное – ни одной вспышки гнева или нервного срыва, даже когда приходится задерживаться на работе до ночи. Такие стальные нервы вызывают восхищение и вопросы о том, осталось ли в этом человеке хоть что-то живое. – У тебя много работы сейчас? – внезапно спрашивает Хёнджун, смазывая локоть очередной куклы. – Нет, после спектакля домой планировал, – Джуён увлечённо сгибает и разгибает кукольную ногу, поэтому взгляда не поднимает. – Можно тебе часть работы отдать? – такой вопрос Хёнджун задаёт впервые за два месяца их знакомства – пластиковая часть выпадает из рук слушателя. – Чего так? – отзывается Джуён и всё же вздёргивает голову, хлопая округлыми глазами. – Слышал может, «Сон в летнюю ночь» планировали ставить, – начинает объяснять он, пока переходит к смазыванию следующей конечности. – Было дело, – кивает Джуён, – но это на перспективу, разве нет? – Перспектива перспективой, но повесили это на меня, – масло капает мимо и стекает по руке манекена – Хёнджун морщится. – Кукол не хватает, все заняты другими спектаклями, а менять механизмы перед выступлениями ради какой-то репетиции – идея так себе, сам понимаешь. Вот и было принято решение достать из театральной кладовки старых поломанных кукол и экстренно их починить. Короче говоря, у меня таких с десяток в мастерской, а до первой репетиции два дня. – Какой же бред, – закатывает глаза Джуён, – будто театру репертуара не хватает. Поставили бы к новому сезону, с нашим расписанием этого Шекспира будет некуда впихнуть. И Джуён прав. Программа расписана на месяц вперёд, в день минимум два спектакля, в остальное время сцена занята либо ремонтом, либо репетициями – уж совсем не вяжется сюда выступление кукол-калек. Джуён окидывает взглядом сцену – теперь все актёры смазаны, остался последний сустав, с которым активно борется Хёнджун. – Меня не спрашивали, – пожимает он плечами, – тебя, собственно, тоже. Моё дело уложиться в срок, а я явно не успеваю. Хёнджун отпускает кукольную руку – она безжизненно повисает вдоль тела. В его холодном взгляде чувствуется безысходность и отголосок нервной напряжённости – Джуён видит эмоции на его лице впервые. Долго наблюдать такую картину не приходится: Хёнджун ловко ныряет за кулисы – нужно следовать за ним. Джуён забирает банки с маслом, спотыкается об искусственный куст и оказывается за сценой. – Постой, – выкрикивает он, когда наконец удаётся сравняться с беглецом. – Всё ты успеешь, я помогу. Хёнджун всё же тормозит, переводит взгляд на Джуёна и молча смотрит – выходит проницательно. Выражение лица становится мягче – это верный знак того, что их рабочие отношения с этого дня станут сильно лучше. – Попрошу принести тебе парочку тогда. И сценарий тоже, я там всё необходимое пометил. – После спектакля посмотрю. В бархатных кулисах тонет тихое «спасибо» – Джуён тут же отмахивается, мол ему несложно, и много времени это не займёт. Хёнджуну остаётся только поддакивать, хотя оба прекрасно знают – две кособокие развороченные куклы займут минимум полдня, и то лишь в том случае, если не возникнет особых сложностей. От такого подарка судьбы можно ожидать всего: от нехватки деталей до ржавых суставов, каждый из которых придётся заменить. Репетиция продолжается: на весь зал гудят голоса кукол, а Хёнджун уходит к одному из работников – просит перенести злосчастных калек в другую мастерскую. Сами механики кукол не таскают по причине их большого веса. Джуён радуется этой особенности театра каждый раз, как в первый – с его телосложением под одной из таких кукол его бы однажды похоронили. Репетиция заканчивается гладко. Последние приготовления не требуют особого участия механиков, и это позволяет впервые за день отдохнуть, если попытку доесть обед в углу кладовки можно так называть. Иногда в такие моменты получается даже успеть вздремнуть – непозволительная роскошь. В своей работе Джуён больше всего любит моменты спектаклей, когда зал наполняют кучи воодушевлённых глаз, рассматривающие каждый сантиметр сцены. Трещат поршни, звенят шестерни, витают облака пара и куклы оживают – происходит магия. Он всегда вспоминает детство и свой первый и единственный поход в театр как зрителя – сердце каждый раз невыносимо саднит. После того раза он больше не был в театре – не хотелось. Почему-то он просто не мог себе позволить оказаться там в одиночестве или с кем-то другим – ощущалось неправильно. Теперь он наблюдает за спектаклями только из-за кулис, потому что Чонсу мечтал именно об этом.

***

В мастерской горят лампы – их заботливо решили не выключать, подозревая, что Джуён явится сюда после спектакля. Усталость жрёт с костями, но всё же решение разведать обстановку самое правильное. Засиживаться долго Джуён не планирует, нужно быстро осмотреть состояние кукол, прикинуть временные затраты на их починку и с чистой совестью направиться домой – полчаса, не больше. Мастерская не выглядит сильно лучше его дома. Из мебели здесь только расцарапанный стол, потёртый диван, на котором в особенно тяжёлые дни Джуён ночует, пара книжных шкафов и одинокая вешалка в углу, а стены покрыты полками. Всё до противного однотонное, деревянно-коричневое, но выбора не было – всё закулисье театра выглядит именно так, а до ремонта в собственной мастерской руки просто не дошли. Детали разбросаны по всем поверхностям, на полу в ряд стоят ящики с инструментами, книги криво лежат на полках и почему-то на диване – хаос, в котором только Джуён прекрасно знает местоположение каждой вещи. Аккуратно здесь относятся только к одному – к куклам. Манекены расположены на стойках вдоль стены – пять кукол в одинаковой позе, чьи раскрытые глаза упираются в любого, кто зайдёт в мастерскую. Каждую отремонтированную куклу Джуён сам бережно располагает на нужном месте, поправляет костюм и открывает глаза, а некоторых заставляет улыбаться. Его всегда злит отношение к актёрам театра со стороны остальных работников – никто их не бережёт. Кукол сваливают в тележки для перевозок, бросают на любые поверхности, а на стойки цепляют как придётся, потому что лишнего времени ни у кого не находится, и куски пластика с перекособоченными лицами ничего не чувствуют. Джуён знает, что это верная истина, но не может с собой ничего сделать: каждый раз кажется, что неверное касание вполне способно принести боль беззащитным фигурам. И сколько бы кукол он ни вскрыл, всегда будет не по себе, будто он роется в независимом организме. Повторяется привычная история: на диване он замечает новую стопку бумаги, а на столе одна на другую взвалены две куклы. Джуён тянется за сценарием – перед глазами действительно появляется выведенное крупными буквами «Сон в летнюю ночь». Напряжённый вздох сдержать не получается – смысл всего происходящего в этом театре не всегда выходит понять, и остаётся только смиренно следовать указаниям сверху. Долго вчитываться тоже не приходится – Джуён слишком хорошо помнит сюжет, поэтому обращает внимание он только на карандашные пометки Хёнджуна. Важные моменты жирно обведены, подписаны обязательные механизмы и те, которые лучше убрать во избежание неполадок – кратко и по делу. – В белом костюме – Мигва, в синем – Пигва, – вслух повторяет Джуён и отбрасывает сценарий – в целом всё запомнил. На столе стандартная картина: в неестественной позе, с выгнутыми в обратную сторону конечностями лежит кукла в белом. Один глаз закрыт, второй – повёрнут вверх и влево, а рот глупо приоткрыт – Джуён отчего-то морщится и прикрывает пластиковые веки. Одежда, обтягивающая мужскую фигуру, оставляет желать лучшего – от белого в костюме только название, и на нём то и дело мелькают грязные пятна. Невооружённым взглядом заметно, что кукла старая, и кучу лет она провела в тёмной кладовке – от осознания щемит сердце. Под манекеном лежит второй: поза такая же странная, но рассмотреть её под другой фигурой сложно. Единственное, что попадается на глаза – части того самого тёмно-синего костюма, о котором писал Хёнджун. Джуён встряхивает головой и промаргивается – на ткани вышиты крупные золотистые шестерёнки. – Лучше бы показалось, – недовольно шепчет он, когда рисунок не пропадает с кукольной одежды ни спустя минуту разглядывания, ни спустя две. О детстве и без того напоминает каждый шаг в театре, а это уже просто слишком для потрескавшихся нервов Джуёна. Вышить шестерни – банальное решение для костюма куклы, но от этого орнамента в венах стынет кровь – чинить таких кукол Джуён обычно не брался, но сейчас попытка соскочить вызовет слишком много вопросов. Хёнджун явно отдал ему не самых сложных в ремонте кукол, и врать о том, что он не смог – удар по репутации. Джуён поднимает фигуру в белом и закидывает на плечо, а после помещает на находящуюся поблизости стойку. Персонаж под ней явно интереснее: и роль привлекательнее, и работы над ним предстоит больше, судя по сценарию, и отделаться от перемалывающих душу в пыль шестерней хочется поскорее – Джуён поворачивается к открывшейся взору фигуре. Из-под шляпы с очками и пришитыми к ней пуговицами выглядывают тёмные волосы. Лицо бледное, и на нём яркими пятнами выделяются окрашенные розовым пухлые щёки и губы, а по опущенным векам ровной линией тянутся густые ресницы – Джуён точно видел нечто похожее. Пугающее чувство дежавю пробивает гвоздями грудную клетку, и глаза закрываются сами собой – попытка изменить реальность становится безуспешной. Под костюмом виднеется белая рубашка, слегка помятая, но с безумно знакомым фасоном, а на вороте пиджака – ночной кошмар. Джуён прекрасно помнит эти разноцветные осколки кварца, помнит, как доставал обломки шестерней из жутко скрипящего механизма и склеивал всё воедино под светом масляной лампы – самодельная брошь снится ему каждую ночь. Голова взрывается тысячами искр – самый настоящий перегрев. Одинаковые лица, идентичная одежда и общая брошь на двоих – полная копия игрушки из детства в человеческий рост. Отрицание. Верить в это Джуён отказывается, отшатывается назад и широкими глазами бегает по пластмассовому телу – кульминация пьесы в театре абсурда. Пошевелиться страшно, вдохи теряются в пространстве – лёгкие сжимаются в разношёрстное месиво. В мастерской лишь он и куклы, за её пределами – звенящая пустота. Джуёну никто не поможет, не ответит на вопросы и не найдёт выход. Пальцы сами теряются в волосах, сжимают их и пытаются вырвать с корнем. – Бред… Просто бред… – пытается успокоить себя Джуён, глядя в пол. Избавиться от страшных картин перед глазами не выходит: кукла наотрез отказывается пропадать со стола. Эмоции берут верх, и осознание медленно проникает под кожу: расстояние между ними сокращается. Джуён неуверенно тянется к холодному лицу и касается пластмассовых век – осторожно их поднимает. В раскосых глазах зияет пустота. Зрачки неестественно направлены в разные стороны и кажутся болезненно мёртвыми – Джуён испугано шарахается. Знакомо лишь одно – глубокий синий цвет, обрамляющий безжизненные чёрные точки на стеклянных бусинах. Похожие глаза смотрели на него всё сознательное детство, только в них сияло счастье и плясали солнечные зайчики. Джуён одёргивает руку, не решаясь касаться тела. Перед ним словно лежит труп, и злая судьба принуждает его играть роль патологоанатома – явно не об этом он мечтал много лет назад. Нарушать целостность огромного тела страшно, хоть он и делал это множество раз, а рыться во внутренностях лучшего друга детства в разы болезненнее, чем наблюдать за сотней кошмаров подряд. – Чонсу? – удаётся выдавить сквозь зубы, ломая окаменевший язык. Ответная тишина бьёт наотмашь – Джуён никогда не произносил это имя в пустоту. За ним всегда следовали радостный смех, куча вопросов и широкая улыбка. Бездушный манекен не может предоставить того же. Гнев. Джуён врезается корпусом в деревянный стол – предмет вздрагивает и противно скрипит. Пальцы впиваются в ткань рубашки, наровят разорвать и оголить широкую грудь. Дрожь мешает, затрудняет неравную борьбу с мелкими пуговицами – Джуён сдаётся на половине, когда доступ к охраняющим тело болтам становится открытым. На столе всегда лежит дежурная отвёртка – он крепко сжимает её в руке. Тремор не даёт попадать в пазы, металлический наконечник соскакивает и царапает поверхность. Болты закручены на совесть, но всё же медленно поддаются – каждый со звоном отскакивает от деревянного стола. Крышку Джуён поддевает той же отвёрткой. Пластик остро щёлкает, петли напряжённо поскрипывают, а единственное человеческое сердце в мастерской пропускает удар. Неизвестно, сколько лет кукла провалялась в забытых пыльных углах театра, и боль от этого осознания трещит под кожей. Зрачки лихорадочно бегают по мёртвым внутренностям, не знают, за что зацепиться, и тонут в хаосе шестерней. Механизм самый обычный, абсолютно стандартный для любой театральной куклы, которой совсем не предполагается иметь в себе хоть что-то живое. Джуён бы точно решил, что свихнулся, если бы некоторые мелкие детали не были украшены тёмными плевками и не выделялись скривившимися формами – размытые следы гари и последствия зашкаливающей температуры. Механизм горел. Добрая половина запчастей купалась в огне, и яркие языки пламени плавили острые углы шестерней. Всё это не может быть совпадением – перед ним Чонсу. Джуён кулаками опирается о стол и нависает над раскрытой грудной клеткой некогда лучшего друга – глаза сами закрываются. Полученные факты нехотя складываются в подобие линейного повествования: после пожара он оказался в театре, его внутренности стали основой для создания очередного бездушного актёра, а изувеченное тело – идеей для внешности куклы. Остальное традиционно скрыто за плотным занавесом. Торг. Руки отказываются слушаться. Они лезут внутрь, беспорядочно копошатся в механизме, вертят шестерни и пытаются выдрать болты, в попытке найти хоть что-то необычное. Горелые запчасти скрипят и бьются друг о друга, и в конце концов Джуён находит единственную странность – тонкую железную пластинку, покрытую пылью. Она прикручена к одной из цепи шестерней и, основываясь на знаниях Джуёна, не несёт в себе абсолютно никакой функции. На этом всё. Остальное – классические неисправности и пара сломанных болтов. Это просто невозможно оживить, малейшая мысль о подобном бросает в дрожь, и о стены ударяется болезненный стон. Эта отвратительная картина: лежащее на столе тело с вывернутыми конечностями и таращимися в потолок глазами напоминает об ошибке прошлого и собственной никчёмности. На плечи давит чувство вины. Хочется застрять во временной воронке, пытаясь изменить былое. И лучше было бы самому сгореть заживо, чем сейчас тлеть в муках. Депрессия. Джуён обессиленно пятится назад и падает на пыльный диван. Он снова возвращается в детство, снова чувствует себя беспомощным ребёнком, на чью совесть рухнули взрослые проблемы. Взгляд скользит по мятой одежде и бледному лицу: между ними – резная пропасть и тонкая нить прошлого. Одно неверное движение – порвёшь. И Джуён чувствует этот треск, чувствует собственным нутром и каждым сантиметром кожи. Потому что он – далеко не волшебник, ему не хватит знаний и умений, чтобы совершить невозможное. Швы, которые он старательно накладывал всё своё детство, ему же придётся вспороть. Тело сковывает боль, неприятные разряды бьют глубоко под кожей, сосуды стягиваются в тугие узлы. В этом виноват он, он и только он, и сетовать на отсутствие помощи – довольно глупо. Ему нужно что-то предпринять в кратчайшие сроки, но руки отказываются подниматься. Не считая этой ночи, у него осталась одна. Что сделают с Чонсу после – покрытая мраком загадка. Силы покидают его, а веки плотно сжимаются – Джуён попросту не знает, куда податься и за что схватиться первым делом. Он стал механиком в городском театре, но не стал Богом, способным вершить судьбы и даровать души мёртвым. Принятие. Дать слабину сейчас – зарыть под землю все планы и мечты, поставить крест на собственной судьбе и утонуть в бушующих волнах вины. Это его последний шанс, конец неведения и бесконечных страданий. Исход весьма очевидный: успех или тотальный провал, ведущий к новой порции горя и перманентно маячащему перед глазами заводному телу бездыханного друга. Его лицо осталось таким же даже спустя столько лет – хотелось бы Джуёну знать, чьи руки превратили его детскую игрушку в самого настоящего актёра театра. И он должен попробовать именно ради этого – чтобы Чонсу вновь увидел себя, чтобы узнал, что его мечты сбылись, и чтобы его друг был на сцене, а он сам – за кулисами очередного спектакля. Взгляд падает на старый шкаф – всё не то. Он забит непонятными книгами о театральных механизмах, они рассказывают об устройстве сцены и её жильцов, говорят о развитии искусства и всё в таком духе, но пользы с этого никакой. Джуён читал каждую из них, знает содержание от корки до корки и уж точно не видел ничего о попытках оживить кукол. Подобное осудит общество и не примет правительство, такие эксперименты вызовут кучу проблем, и о них не говорят вслух. Не мудрено, что труды на эту тему хранятся на самых пыльных полках отдалённых мест, и, чтобы добраться до них, нужно быть кем угодно, но не Джуёном. В его руках нет никакой власти, отсутствие тайных знакомств и ключей от скрытых библиотек – самый что ни на есть законопослушный гражданин. Подняв себя на ноги, он вновь оказывается около стола – туда его притягивает нечто невидимое и совершенно нематериальное. Развороченные внутренности скорбно глазеют на него, а бледное лицо великомученика таращится в потолок. Чем дольше он смотрит, разглядывает гору шестерней, тем чётче в сознании мелькают яркие пятна картин из детства – самая настоящая пытка. Стрелки настенных часов отбивают незамысловатый ритм. Время ускользает в пустоту, оставляет глубокие царапины на стенах крошечной комнаты и проникает сквозь дверные щели. Оно играет против Джуёна, и он не в силах это изменить. Глубокой ночью ему остаётся лишь одно – покинуть покосившиеся стены театра и вновь бросить друга в одиночестве. Мысли разъедает чёткий план – его последняя надежда.

***

Утро начинается раньше обычного не только из-за острой необходимости – спалось неспокойно. Джуён уже долгие годы не может похвастаться здоровым сном, но именно сегодня ситуация усугубилась. Кошмары мучали безостановочно, бесконечно гоняли по кругам ада и топили в колючем огне. Когда он в очередной раз очнулся в холодном поту, было принято решение встать с кровати – лучше страдать от ноющей усталости, чем снова и снова возвращаться в пучину страхов. Это очередная весна, тепло которой не пробуждает от долгого сна. Очередная весна, которая напоминает о разорванном в клочья прошлом. Он поднимает с полки в ванной старую подвеску – ключ возвращается на шею. Джуён плетётся по знакомым дорогам. До работы ещё два часа, а ноги ведут его в противоположную сторону – единственное место, где, быть может, ему помогут. Пачкая ботинки в лужах он пытается подобрать слова, заранее сложить свою речь так, чтобы не показаться умалишённым – успехи попеременные. Нужно сказать ровно столько, чтобы вызвать доверие и не посеять зерно сомнения. Ни в коем случае нельзя сболтнуть лишнего и пробудить море вопросов – это будет не к месту. Солнце ещё не успевает согреть землю и войти в бразды правления, когда Джуён оказывается у нужного места – перед ним небольшая одноэтажная постройка с раскосыми стенами и приоткрытой дверью. Она серая, совсем неприметная, но именно в ней скрывается магия и тепло, сравнимое с домом – лишь избранным доступно это знание. Сквозь щели сочатся тихие звуки, шуршание вперемешку со щелчками выскальзывающей из пазов отвёртки. Джуён не сомневался, что придёт вовремя и застанет здесь нужного человека. Он осторожно заглядывает внутрь, слегка толкая дверь. В помещение проникает лишь голова на тонкой шее, а ладонь невесомо жмёт на дверную ручку. В попытках разглядеть тонущую в тенях фигуру. Пара глаз часто моргает – получается считать человеческий силуэт, сгорбившийся над заваленным деталями столом. – Доброе утро, – полушёпотом произносит он и неуверенно шагает через порог. – Джуён? – вопрос сопровождается резким поворотом головы – по чужому лицу проскальзывают слабые лучи утреннего солнца. – Проходи, будь как дома. – Я, наверное, слишком давно тут не был, чтобы позволять себе такое, – но всё же Джуён слушается, ныряет глубже и погружается в знакомый мир. Всё завалено ящиками с инструментами и скрюченными железяками, воздух пропитан пылью и маслом, а стены заклеены неразборчивыми чертежами – ничего не изменилось, всё на прежних местах. – Тебя не было всего пару месяцев, перестань, – с улыбкой протягивает хозяин крохотной обители. – Я всё понимаю, привыкнуть к работе в театре нелегко, не вини себя за редкие визиты. – Я обязательно исправлюсь, правда, – у двери обнаруживается стул – Джуён перетягивает его ближе к рабочему столу, порождает глухой скрип деревянных ножек о половицы и опускается рядом с мастером. – Часы чините? – Да, соседка принесла, говорит, от деда достались. Гониль возвращается к погнутым шестерёнкам. Он увлечённо возится с механизмом, что-то крутит внутри и удовлетворённо рассматривает складывающуюся картину. Таким же он и запечатлён в воспоминаниях Джуёна – лучший наставник, вечно занятой и редко покидающий свою старую мастерскую. Трудолюбие в совокупности с опытом и безграничными знаниями всегда будут вызывать уважение, и именно поэтому даже спустя годы Джуён не может перейти с Гонилем на «ты», хотя тот не единожды об этом просил. – Не пыльная работа, быстро справитесь, – оценивающе кивает Джуён – понять причину поломки удаётся с первого взгляда. – Подобное для ваших знаний слишком просто. – Знаешь, иногда хотелось бы знать чуть меньше, – зубья шестерёнки щёлкают и сливаются с соседней. – А мне знаний как раз не хватает, – Джуён укладывает руки на стол, а на них располагает острый подбородок – снизу получается заглянуть в сверкающие от тёплых лучей лампы зрачки. – Спрашивай, я слишком хорошо тебя знаю, – тихо смеётся Гониль. Реакция мгновенная: Джуён приподнимается, практически врезается своим лицом в чужое – это заставляет Гониля повернуть голову и отвлечься от своего дела. – Не подумайте, что я душевнобольной, – почему-то шёпотом начинает Джуён. – Неужели люди не пытались создать живых кукол? Чтобы избавить себя от переделки механизмов в театрах или закрыть другие свои потребности. Может, где-то сохранились записи о подобных опытах или… – Джуён, – голос становится грубым, режет уши и колет кожу, – ты понимаешь, о чём говоришь? – Именно поэтому я здесь, а не в государственной библиотеке. Молча, глаза в глаза – Гониль выдерживает предостерегающую паузу. Он знает, что Джуён не передумает, но лишить его последнего шанса не может. Тишина пугает и разъедает стены крохотного помещения, а Джуён упорно смотрит, умоляюще и с последним огоньком надежды в глазах – такой в нём не загорался уже многие годы. Гониль поддаётся, встаёт с места и перемещается к одной из книжных полок. Не то чтобы он совсем низкий, но встать на скрипучий табурет ему всё же приходится – самые старые книги он всегда хранил под самым потолком, там, куда нерадивый взгляд не в силах добраться. Он долго шуршит страницами, поднимает клубы пыли и щурится, в попытках разыскать необходимые корешки. Поиск приносит свои плоды – к столу он возвращается с двумя толстобокими книжками в руках. – О подобных практиках ходят легенды, – начинает он, смахивая с обложек осевшую грязь. – Рискнувшие заниматься подобным мастера держали всё в тайне, поэтому это единственное, что у меня есть. Не могу обещать, что методы рабочие, но большего я не знаю. Дрожащие зрачки бегают по обложкам, рассматривают выведенные на них контуры кукол и разноразмерные шестерёнки – у Джуёна замирает сердце. – И вы не спросите, зачем оно мне нужно? – роняет завороженный видом магических книг механик. – Если ты просишь о таком, значит, у тебя нет другого выбора. Джуён протягивает костлявую руку к таинственным сокровищам. Пальцы сжимаются на потёртых обложках и через секунду книги оказываются на его коленях. – Бери, только будь осторожен. Предостережение зависает в воздухе и сочится в лёгкие. Наверное, это неправильно, но ещё хуже будет опустить руки и не сделать ничего – преступление против собственной личности. И он готов выполнить все свои детские обещания ценой морали общества. Безумный кукольник со старинными писаниями в руках – о таких пишут сказки и снимают кинокартины. Джуён ещё никогда не был так благодарен судьбе. С губ слетает тёплое «спасибо», и внезапный гость покидает мастерскую так же быстро, как и оказался в ней. Полученные книги он прячет под полами старого пальто – чтобы точно ни одна живая душа не заметила, какие драгоценности ему достались. Ноги ведут в театр по уже заученной дороге. Там его ждёт привычный рабочий день, подготовка к вечернему спектаклю и бесконечный бубнёж режиссёра. А ещё его ждёт развороченный Чонсу с металлическим сердцем навыкат. В нём трепещут обрывки старых воспоминаний и тлеют искры жизни. В мастерской Джуёна плачет кукла с человеческим лицом.

***

«…Исходя из проведённых опытов можно сделать следующие выводы:

В процессе придания куклам человеческих качеств лучше всего себя показали следующие экземпляры: малахит, селенит и розовый кварц. Малахит отвечает за активацию куклы и её взаимодействие с внешним миром. Селенит способен обеспечить куклу мыслями и чувствами. При добавлении в механизм кварца кукла приобретает способность к эмпатии и эмоциональной связи, так ей становятся доступны такие чувства, как любовь, ненависть, дружелюбие и т.д.

Оптимальная температура нагрева минералов – 330-370 градусов. Таким образом удаётся сохранить в них все необходимые свойства.»

Двери театра давно под охраной тяжёлых замков, и на своём привычном посту дремлет сторож. По замысловатым проходам гуляет пустота, в кромешной тьме невозможно разобрать узоры на стенах, остывшие двигатели погружены в глубокий сон. Отдалённым эхом по половицам скользит шорох, разбавляемый дребезжанием падающих предметов. Джуён находит себя в громадной костюмерной – местном «сундуке» из потрескавшихся кирпичей. В руке дрожит крохотная лампа, свет которой разбрасывает по комнате жуткие тени от мёртвых манекенов. Здесь спрятаны сотни костюмов и украшений, реквизит и куча прочих вещей, которые просто необходимы здешним актёрам. Где ещё могут храниться настоящие драгоценности, если не тут? В городском театре экономят на многом, но не на образах кукол – именно это делает их воплощением лучших детских сказок. Джуёну приходится перебирать всё, от платьев до ожерелий, в попытках найти необходимые ему осколки настоящего волшебства. Это кажется абсурдным – никакой камень не может быть способен оживить годами выверенный механизм и как-либо его изменить, но почему-то Джуён верит. Верит своему наставнику, неизвестному автору и царапающей сердце магии прошлого. Кусочки малахита он находит в серёжках, кварц получается заметить на вышивке пиджака, а селенит прячется на золотистой трости. Он подносит каждый камень к глазу, внимательно рассматривает со всех сторон и прячет в кармане будничных брюк. Вскоре его пакость навредит театру, взбудоражатся все костюмеры, начнут искать виновного и лихорадочно ликвидировать последствия ночного грабежа, но всё это совсем неважно – на кону целая жизнь. Ноги шаркают по полу – Джуён с трудом тащится в мастерскую. Идёт вторая бессонная ночь, время растворяется между пальцами, перед глазами всё расплывается. Кажется, что дорога по привычным лабиринтам занимает несколько долгих лет, прежде чем у него получается вновь окунуться в уже привычные стены. Спокойствие подрывает раскоряченный труп на столе – он не подходил к нему с прошлой ночи. Тайные книги спрятаны в самый дальний угол комнаты. Джуён успел прочитать практически всё. Он сбегал с репетиций под глупыми предлогами, пропустил обед, просидел несколько часов в темноте и всё же нашёл ответы на самые важные вопросы. По словам неизвестного, процесс не такой сложный, как могло ожидаться. Нужно привести в порядок механизм куклы, разогреть камни и вставить в шестерни – это приведёт к нужному результату. Он вновь заглядывает во внутренности некогда живого организма – тело непроизвольно дёргается. В этот раз приходится рассматривать его досконально, чтобы не упустить ни одной детали. Джуён медленно опускается на стул и пододвигается ближе, деревянные ножки недовольно скрепят. Руки пропадают в недрах переплетения винтов и гаек, а лицо вплотную прижимается к раскрытой груди – взгляд тонет в пространстве между поршнями. Устранить поломки удаётся быстро – требуется лишь смазать детали и установить шестерни на нужные места, поменяв болты на новые. Применение Джуён не находит лишь одной запчасти – той самой одинокой металлической пластине, прижатой за острыми зубцами общей системы. Судя по покрывающему её слою копоти и пыли, Джуён не первый, кто не разобрался в предназначении предмета и решил оставить, как есть. На стол падает тройка разноцветных камней. По ним растекаются тусклые лучи одинокой лампы. Перед глазами стоит схематичная зарисовка из книги: местоположение шестерней, на которые лучше всего расположить осколки минералов. Дело осталось за малым, но чем ближе конец, тем страшнее становится. И Джуён совершенно не знает, чего боится больше – своего провала или того, что совсем не знает, что первым делом сказать Чонсу. Пальцы сжимаются вокруг газовой горелки, вторая рука поднимает со стола тяжёлые щипцы – пламя обволакивает камни, раскаляет до необходимой температуры, пытается их оживить. Джуён поочерёдно опускает их в кукольную грудь. Малахит – в самый центр, селенит – в правый нижний край, кварц – слева, словно человеческое сердце. Горячие камни подплавляют края шестерней, сливаются с ними и застревают в механизме навечно. Джуён молча наблюдает, бегает глазами по пластмассовому телу, считает болты, и, кажется, задыхается, когда шестерни начинают самостоятельно двигаться. Зубья медленно цепляют друг друга, запчасти с тихим скрипом прокручиваются и приводят в движение соседние. Внутренности горят, жар от разогретых минералов опаляет лицо, заставляет отпрянуть и наблюдать издалека. Джуён не успевает захлопнуть грудную клетку – кукольные веки медленно разлипаются. Первыми оживают глаза – зрачки медленно вращаются, изучают комнату, что-то в ней ищут и не находят ничего. Мёртвая тишина вцепилась в стены железной хваткой и не собирается покидать помещение. Попытка прогнать её звучит робко: – Чонсу? Он не произносил этого имени вслух полжизни и совсем забыл, как мелодично оно звучит и как приятно ощущается на языке. У него наконец-то получилось. С сердца спадают проржавевшие оковы, хочется выдохнуть и отпустить жрущую изнутри вину, пока в спину не стреляет сотня точёных игл. – Что? Вы кто? Ошибка, невнимательность, отсутствие опыта или всё сразу – приходится пожинать плоды. Во рту горький вкус поражения, горло сжимается от подкатывающих слёз, отчего не получается произнести ни единого слова. Сил хватает лишь на одно роковое движение – рука погружается в механизм и с силой выдёргивает оттуда первую попавшуюся деталь. Кукла пытается недовольно перехватить цепкие пальцы своими, но не успевает – жизненные силы её покидают, а на лице застывает перекошенная гримаса боли. Осечка безжалостно бьёт. Клокочущий страх не может заглушить даже обожжённая кожа – механизм ещё не успел остыть. Джуён перемещается к шкафу и вываливает нужные книги прямо на пол. Где-то, видимо, прочитал между строк, чего-то попросту не заметил. В них должно быть сказано о кукольной памяти, какая-то запчасть должна хранить в себе сцены прошлого, если таковую ещё не утилизировали. Тело опускается на холодный пол, покрасневшая рука перелистывает страницы, глаза бегают по мелким строчкам в тех местах, которые были недочитаны. Куча неудачных опытов, провальные попытки оживить пластмассовые тела, отчёты их поведения и взаимоотношений с ними – всё бесполезно. Так пролетает несколько часов. Стрелки угрожающе указывают на цифру пять – до рабочего дня остаётся всего ничего, скоро театр начнёт наполняться лишними людьми, днём должна пройти первая репетиция злополучного «Сна в летнюю ночь», а у Джуёна ни единой идеи. Тело мёрзнет на потёртых досках, сердце истекает кровью и превращается в осколок айсберга. Когда глаза упираются в пустой форзац последней книги, приходится поднять себя с пола. В секретных структурах организма придётся разбираться самостоятельно. Джуён решает вернуться к самой загадочной детали – странной пластине, закреплённой в теле куклы. Он запоминает её расположение, подмечает особенности крепления и аккуратно вытаскивает из пучины шестерней. Под светом лампы удаётся рассмотреть необычный предмет. Пластина покрыта густым слоем пыли и чёрными пятнами копоти – следы страшного прошлого. В них Джуён видит языки пламени, расплавившееся тело и разорванную одежду, от них пахнет гарью и леденящей смертью. Он изучает изгибы пятен и их замысловатые формы, проводит пальцем по металлу и чувствует шероховатую поверхность. Оказывается, что пластина совсем не гладкая, её треть забита замысловатыми полосами и точками, оставленными трением шестерней. Они соединяются друг с другом и походят на борозды самого настоящего мозга, забитые пылью и грязью. Это похоже на то, что искал юный механик – нечто, на что под давлением шестерней записываются воспоминания, самое сердце кукольной души. По крайней мере в это хочется верить. Вооружившись иглой и кистью, Джуён принимается за дело. Нужно привести всё в первозданное состояние, очистить поверхность от лишнего и приложить все усилия, чтобы ничего не повредить. Каждая линия разной глубины, лишняя царапина может всё исказить, если догадки верны. Так руки Джуёна не дрожали ещё никогда. На кропотливую работу уходит очередная куча времени, солнце уже поднимается и пытается пробиться сквозь единственное окно, плотно закрытое коричневой шторой. Смахивая последние ошмётки чего-то невнятного Джуён решает, что лучше уже не получится. Устанавливая пластину на прежнее место он лишь надеется на то, что не повредил самые главные воспоминания, то, что поможет другу узнать его. Вслед за этим в грудь погружается и вырванная в приступе страха деталь, и теперь Джуён быстро захлопывает пластиковую крышку. Он в спешке вставляет болты в нужные места и чувствует дрожь под оболочкой – шестерёнки пустились в пляс. Руки не успевают застегнуть рубашку до того, как голубые глаза начинают скользить в глазницах. Лицо медленно принимает расслабленное выражение, снимая с себя маску боли. Джуён молчит. Всё так же сидит за столом смотрит на до рези в сердце знакомое тело. Заговорить первым страшно. Кукольный взгляд наконец фокусируется на нём – человек явно интереснее, чем скромное убранство комнаты. Зрачки бегают по лицу, бродят по доступным взгляду частям тела и останавливаются где-то на груди. Они цепляются за одну из тонких нитей прошлого – поблескивающий в лучах тусклой лампы ключ. Запускается мыслительный процесс, он заставляет болты и гайки скрипеть от напряжения. – Ты… Так изменился… – слова даются кукле с трудом – многолетний сон даёт о себе знать. Джуён не находит ответ, он вскакивает и падает на холодное тело – молча обнимает. Они не виделись многие годы, прошлое осталось где-то в другой жизни. Джуён крепко сжимает веки, сдерживает жгучие слёзы и не верит – он выполнил своё обещание. Теперь Чонсу совсем другой, тело крепче, а руки, упавшие на спину, сильно тяжелее, но в душу смотрят всё те же глаза-стекляшки, а голос по-прежнему сладко-кукольный. – Постой, я… – неуверенно начинает Чонсу, поднимает руки над чужой головой и вертится, пытаясь их разглядеть. – Ах, да, ты тоже слегка изменился, – Джуён подрывается и находит на полке зеркало – протягивает другу. Он послушно приподнимается, остаётся сидеть на столе и подносит ближе рамку из тёмного дерева. По комнате проносится скрип – то ли от шестерней, то ли от старого стола. Чонсу долго смотрит, изучает взглядом отражающую поверхность и удивлённо раскрывает глаза. Свободной рукой он проводит по лицу и волосам, приглаживает помятую рубашку и поправляет пиджак. Быть полноразмерной куклой непривычно, сотня вопросов перемешивается в сознании, но ни одного задать не удаётся – Джуён понимает без слов. – Ты не помнишь, как тут оказался? – бьёт по самому больному – не нарочно. – Я… Мало чего помню, – признаётся он. Сохранить целостность памяти не удалось – всё же Джуён повредил крохотные линии кукольного «мозга». Успокаивает лишь то, что самые важные были сохранены – он помнит его, и это самое главное. – Что ты помнишь? – не самый приятный, но такой необходимый вопрос. – Помню, как меня тебе подарили, как мы познакомились и искали запчасти на заброшенной фабрике, как ты учил меня читать и как мы ходили в театр… – Чонсу перечисляет фрагменты колючих осколков детства и запинается. – Помню… Пожар. Лёгкие сжимают безжалостные тиски. Джуён плетётся к столу – ноги каменеют. Перед ним проносятся все ужасы его жизни, виданные как наяву, так и в самых страшных кошмарах: языки пламени, треск досок, запах гари и прилипшая к пальцам сажа. Говорить об этом не хочется, но этот диалог должен произойти, и лучше раньше, чем позже. Джуён опускается рядом, приобнимает, располагает руку на широком пластмассовом плече – непривычно. – Дома никого не было, огонь быстро пробрался в комнату, окутал стены. Было… Жарко. Жарко и больно. Полки и шкафы ломались, падали на пол, преграждали дорогу. Я не знал, были ли соседи в своих комнатах, но всё равно решился бежать. Всё было в дыму, помню только как горела моя одежда и конечности. Я не знал, что могу чувствовать боль… Или, может, это было фантомное ощущение из-за страха. У меня получилось выбежать на улицу, но чем дальше я шёл, тем сложнее было передвигать ногами. Сначала суставы окаменели, сознание спуталось, я перестал понимать, от чего я бегу, а потом – темнота. На этом всё закончилось. Слушать исповедь главного пострадавшего страшнее самых изощрённых кошмаров. Представлять эти сцены, складывать эти картины в живой фильм и понимать, что изуродованный Чонсу из снов был в реальности – это разрывает залатанное сердце в клочья. Джуён не может подобрать слов, бессильно вздыхает и непроизвольно сжимает пальцами синий пиджак. – Тебя нашли работники театра и создали куклу по твоему подобию с использованием твоих запчастей. Это всё, что я знаю. – Тетра? В смысле? – Чонсу непонимающе косится на склонившего голову Джуёна. – Ты актёр театра кукол. Ты участвовал в спектаклях ранее, но пришёл в негодность, а недавно режиссёр решил тебя починить и использовать вновь. А я… Я недавно начал работать тут, и мне принесли тебя для починки. – Ты стал механиком? – Чонсу почти кричит от восторга, выпрямляется и наклоняется ближе. – Ты исполнил мою мечту и подарил новую жизнь! Да ты не просто механик, ты самый настоящий волшебник! – Мне… жаль, что я не смог спасти тебя раньше. Прошло почти десять лет, – шепчет Джуён, горько улыбаясь. – Неважно, сколько прошло, главное, что у нас получилось! Восторженный Чонсу вскакивает с места – непривычно длинные ноги путаются и подкашиваются, тяжёлое тело клонит вбок. Джуён поднимается следом – ловит в тёплые объятия. – Тебе ещё придётся научиться обращаться… с этим. Чонсу впервые смотрит на Джуёна сверху вниз. Теперь он выше и шире, а хрупкое тело друга тонет в его руках. Кажется, любое кукольное прикосновение сломает его. Первые шаги приходится делать с помощью со стороны. Выходит неуверенно и как-то криво, но это всё дело техники – Чонсу помнит. Спустя несколько минут он уже в состоянии сам балансировать на ногах и делать мелкие шаги. Джуён с опаской его отпускает – руки всё ещё дрожат, дыхание спирает. Будто это сновидение, будто он вот-вот очнётся, и в ногах будет валяться разбитое на запчасти тело. – Сегодня у тебя первая репетиция, – Джуён поднимает с дивана разбросанные листы со сценарием. – К тебе подключат механизмы на сцене, и тобой будет управлять кукловод, но, я думаю, тебе будет приятнее это делать осознанно. – А что это? – Чонсу двумя руками хватается за стопку и принимается с интересом разглядывать буквы. – «Сон в летнюю ночь». Оставшиеся до начала рабочего дня часы они проводят в мастерской. Джуён помогает Чонсу читать и заучивать строчки сценария, лепит из него нового актёра – сегодня имя ему Пигва. Неумолимо летят минуты, их освещает умирающая масляная лампа. Чонсу зачитывается строками, вновь и вновь повторяет реплики, размахивает руками, всё увереннее топает по импровизированной сцене. Его глаза горят сияющими искрами, с кукольных губ слетает смех – здесь его призвание. Джуён губкой впитывает это счастье. Он больше не одинок, рядом его самый дорогой подарок прямиком из детства, и, как и прежде, ничто не сможет их разлучить. Впервые за многие годы ему снова тепло, и греет его пластик кукольной кожи.

***

Словно белое полотно искусного художника театр наполняют краски. Холодные стены пропитывает тепло, каждый угол обливают лучи света. Текут дни и недели, луна убывает и растёт, но теперь это происходит совсем иначе. Всё встаёт на свои места – так и было предначертано судьбой. Случается первая репетиция Чонсу, а за ней ещё множество других. Ему меняют одежду, украшают его тело браслетами, но тот самый костюм с золотистыми шестерёнками Джуён тихо крадёт из кладовки и прячет в шкафу своей мастерской. Наступает и первый спектакль – он наблюдает за кулисами. Чонсу необычайно красив, и даже под управлением механизмов сцены его глаза горят жизнью. Так случается настоящее чудо, такое же, как было в далёком детстве. Джуён становится своим в этом мире искусства. Больше ему не приставляют в помощники Хёнджуна, со всеми постановками, которые комом сыпятся ему на плечи, он справляется сам. И каждый раз, когда среди кукол-актёров очередного своего детища он находит Чонсу, сердце пускается в пляс. Они проводят вместе много времени – Джуён отдаёт этим часам всего себя. Он часто остаётся в театре на ночь, каждый день либо приходит раньше, либо задерживается. Воспоминания замуровываются в стены кладовки и его мастерской – именно они места их встреч. Они разбирают новые сценарии, и Джуён охотно исполняет чужие роли, помогая Чонсу запомнить текст. Они ворошат прошлое и делятся новым – о своей жизни в минувшие годы рассказывает Джуён. Чонсу изучает многое – читает, слушает, смотрит. У организма, лишённого нужны во сне и еде, перед собой целая бесконечность. Заперев тяжёлым ключом хлипкую дверь мастерской он волнует воздух своими стихами – личный Шекспир для Джуёна. В строках покоится счастье вперемешку с тоской по былому – по миру вокруг, по природе, по старому дому и скрытым от лишних глаз местам. Всё безусловно хорошо, но в такой же степени больно – они заперты в волшебной клетке, и пытаются уместить непомерно огромные души в крошечной коробке. Джуён это чувствует без слов, мысли режут без ножа. Кулисы опускаются, аплодисменты разрывают зал – отгремел очередной спектакль. Он мог бы быть совершенно обычным, таким, как и все другие, но он становится особенным – это первая главная роль Чонсу. Непослушные ноги уносят далеко от театральной сцены – Джуён находит себя в ближайшем парке. Абсурдно, но он всё же бродит по узким дорожкам, срывает устилающие землю ромашки и незабудки, складывает их в кривое, но искреннее нечто – такое же, как и его сердце. Улицу накрыл мрак, в темноте сложно разглядеть крошечные бутоны, но Джуён упрямо щурится и роется в траве, чтобы потом бегом сорваться в собственную тюрьму. Он возвращается в театр уже очень скоро, но даже так все работники успевают его покинуть. Остаётся одинокий охранник, любезно пропускающий трудолюбивого механика внутрь. Джуён петляет по коридорам, прячет букет за пазухой и на всякий случай нервно оглядывается по сторонам. Нужная дверь сама его находит – за ней его всегда ждут. Он тихо заходит в пустоту. До стола три шага влево – уже выучил. Под ногами скрипят половицы, руки нащупывают лампу, привычно её зажигают – тусклый свет озаряет мёртвые лица кукол – среди них прячется одно живое. Чонсу стоит у закрытого шторой окна, замерев в такой же позе, что и остальные манекены на стойках. Узнав в пришедшем Джуёна он расслабляется, и его лицо освещает тёплая улыбка. – А, это ты, – звонко протягивает он. – Я уже думал, что не придёшь сегодня. – Хватит говорить так каждый раз, когда я задерживаюсь, – шуточно возмущается Джуён. – Знаешь же, что я всегда прихожу. – Я просто понимаю, что у тебя есть и другие дела, ты не прикован к этому месту. Джуён намеревается недовольно цокнуть, но сдерживается. Вместо этого он подходит к Чонсу и одёргивает штору. Теперь в комнату проникает свет только-только появившейся на небе луны. – Моё главное дело – это ты, – отвечает он, всматриваясь в деревья за окном. До того, как Чонсу успевает что-то добавить, Джуён возвращает взгляд на него. – Я хотел тебя поздравить с первой главной ролью. В руке материализуется скромный букет, лихорадочно собранный впопыхах. Чонсу глупо моргает, смотрит то на цветы, то на лицо Джуёна, и неуверенно их забирает. – Пусть они напоминают тебе о том, что происходит за пределами этих стен. – Красивые… Чонсу глупо прижимает охапку к груди, рассматривает каждый листик и улыбается, но в глазах мелькает печаль – её невозможно не заметить. – Я горжусь тобой, ты замечательно справился, – и полушёпотом, на выходе, добавляет: – Я обязательно что-нибудь придумаю. Разноцветные бутоны разлетаются по подоконнику, и Чонсу садится рядом. Перебирает в руках стебли, укладывает один на другой и скручивает, пока Джуён наблюдает со стороны: он стоит сбоку, оперевшись спиной о стену и уложив голову на холодное плечо. С ним делятся эмоциями, рассказывают об улыбках зрителей и тепле, которым окутывает сцена, пока в руках рождается разношёрстный венок – цветки сияют яркими пятнами на сочном зелёном полотне. Джуён укладывает его на голову Чонсу – в лепестках путаются искусственные волосы. Жизнь идёт ему больше театральных стен.

***

Освещение тусклой настольной лампы, статуэтки на полках, тонна книг, разбросанных по углам, и кружка чая на столе. Джуён привык к своей квартире, знает её наизусть, но впервые он здесь не один. Чонсу с интересом кружит по комнате, щупает найденные запчасти и рассматривает чертежи. Ему любопытна каждая деталь, сыпется куча вопросов – Джуён покорно отвечает. У него получилось. Спрятать Чонсу от чужих глазах оказалось сильно проще, чем он думал. Плавные движения, бегающие зрачки глаз, яркие эмоции и умение подмечать поведение настоящих людей – из толпы Чонсу слабо выделяется, если скрывать от мира блестящие на теле болты. Труднее было незаметно вытащить его из театра – охранник уж точно признает в его лице актёра известных в городе и за его пределами спектаклей. Ловкость рук, украденный ключ от чёрного входа, и Чонсу впервые оказывается у Джуёна дома. – Это же мы! – радостно вскрикивает он, когда добирается до пары фотографий на стене – почему-то он замечает их в последнюю очередь. – А, да, единственное, что сохранилось, – кивает Джуён и тянется за полупустой кружкой. В одной рамке живёт целая семья, небольшая, но самая дорогая сердцу. На фотографии мать с отцом и их сын лет десяти. Джуён уже плохо помнит, по какому поводу был сделан этот кадр, но, видимо, был какой-то праздник, потому что на изображении пестрят их самые нарядные вещи. А на соседнем изображении Джуён один, он сияет широкой улыбкой и щурится от смеха, обнимая крохотную куклу – предыдущее тело Чонсу. Этот клочок бумаги остался последним материальным воспоминанием тех времён. – Ты тут такой счастливый, – комментирует фотографию Чонсу и не замечает, как губы непроизвольно растягиваются в улыбке. – Я всегда был таким с тобой, – пожимает плечами Джуён, отпивая остывший чай. Чонсу аккуратно снимает рамку с гвоздя, берёт в руку и поглаживает пальцами. Он долго смотрит на изображение, изучает каждую деталь, словно пытается что-то в нём найти. Вряд ли поиски увенчиваются успехом, потому что в конце концов он со вздохом возвращает фотографию на своё место. – Знаешь, прошло уже пару месяцев, но меня всё мучает один вопрос, – решает завести диалог Чонсу, присаживаясь на кровать рядом. – Какой? – Джуён не даёт закончить – в глазах неподдельное волнение. – Зачем ты это сделал? – режет по живому. – У тебя замечательно сложилась жизнь, ты ведь мог оставить всё как есть и… Ну… Не чинить меня. Джуён об этом много думал, задумывается и сейчас. Безусловно ему прежде всего хотелось загладить вину, сдержать своё слово и спасти, но это не единственная причина, засевшая в его сердце. Всё это время его тревожит нечто другое, более тонкое и незримое, нечто, что скребёт изнутри и сдавливает органы. Так сильно дорожить куклой, пусть даже и живой, слишком странно. Он понял это ещё в далёком детстве, и отрицать это сейчас будет неправильно. И всё же он действительно душевнобольной. – Я хотел сдержать своё слово, – непроизвольно начинает лгать. – Мы это уже обсуждали, ты не можешь себя винить за то, чего не мог предотвратить, – Чонсу пододвигается ближе, нагло заглядывает в глаза и не моргает – ему, в отличие от человека, не составляет труда так пристально смотреть. – Я спрашиваю о других причинах. – Ты самый дорогой, кто у меня есть. Сознаться оказалось просто. Так коротко, без прикрас, но до боли честно. Он сам загнал себя в это, и поздно останавливаться, когда зашёл так далеко. – Я не «кто», я не человек, – как раскат грома поздней ночью. – Я понимаю, почему так был нужен тебе в детстве. У тебя была непростая жизнь, тебе нужно было что-то, что заполнит пустоту, но сейчас всё по-другому. Вокруг столько людей, у тебя так много знакомых, но… – И они мне ненужны, – спокойно, буднично отставляя подальше кружку, перебивает Джуён. – Я тоже так думал, много раз начинал с начала, но всё повторялось. – Перед тобой же целый мир! – ещё раз пытается возразить Чонсу. – Ты стал моим миром, ещё в детстве. Джуён встаёт, вслушивается в оглушающую тишину. Чонсу не находит ответ, молча буравит взглядом стеклянных глаз. Он следит, как Джуён медленно складывает посуду, которую потом унесёт, смотрит, как он достаёт из шкафа одеяло и подушку. Уже поздно, организму человеческому стоит отдохнуть. – Не думай об этом всём так много. Я сделал правильный выбор и в нём не сомневаюсь, и я не хочу, чтобы ты переживал. – Ты же сам прекрасно всё понимаешь… – спокойно, но с долей разочарования отвечает Чонсу и встаёт с места, чтобы позволить хозяину квартиры убрать покрывало. – Ты знаешь, что я для тебя… – Да-да, обуза, как ты любишь выражаться, – Джуён делает шаг и шуточно тычет пальцем в пластиковую грудь. – Ещё раз ты так скажешь, и я придумаю, как стереть из твоей памяти это слово. В ответ он смеётся – всё как всегда, как было месяц и восемь лет назад. На лице та же улыбка и странная тревога в глазах – Чонсу всегда переживал, что получился таким, и от него отвёрнут весь мир. Как бы он ни старался, у него никогда не выходило принять, что есть один человек, который ни на что его не променяет. Чонсу всегда казалось, что для него это непозволительная роскошь. А ещё он никогда не знал, что такое любовь. Он видел её только в книгах, на страницах детских сказок и многотомных романов. Читал о том, какой она бывает многогранной, счастливой и горькой, тёплой и холодной, быстротечной и вечной. Ему всегда было страшно примерять к себе такое громкое слово, но противостоять разогретому в груди кварцу не получается. И поэтому он видит любовь в Джуёне, трагичную и жертвенную, но тёплую и прирастающую на века. Они неправильные, разломанные куски шестерней, сплетающиеся в кривом механизме – поэтичная красота спутанных ошибок и травм. Джуён убирает покрывало и раскладывает на кровати одеяло, когда Чонсу обнимает его со спины тяжёлыми каменными руками. Он тут же бросает начатое дело и оборачивается – натыкается на чужой нос и синие стекляшки глаз. Лба тут же касаются мягкие холодные губы – кукольный поцелуй. Чонсу быстро отстраняется и склоняет голову вбок, с улыбкой разглядывая удивлённое лицо. – Ты так делал в детстве, помнишь? – Конечно, – вырывается тёплый ответ, и губы изгибаются трещиной счастья, – потому что любил. – А сейчас? – Всегда. Руки тянутся к телу – Джуён обнимает в ответ и укладывает голову на плечо. Они нашли своё спокойствие и соорудили собственный дом, в котором царит любовь, пока на улице гудят паровозы, а небо красится в серый. Теперь всё позади, и даже в самых жутких кошмарах больше не вспыхнут языки пламени.

В театре абсурда ты – главный герой.