Ходячее бедствие!

Ходячее бедствие — именно так её звали на работе. А если верить паспорту — Екатерина Пушкарёва. В тот день она влетела в офис так, словно за ней гнался налоговый инспектор… или, на худой конец, она опаздывала на собственную свадьбу. Кличку «бедствие» она получила не из злобы, а скорее с лёгким ужасом и тайным восхищением — редкое сочетание острого ума с феерической неуклюжестью. Квадратные лаковые каблучки отбивали нервный марш, юбка на каждом шаге чуть подскакивала, волосы цеплялись за воротник старого пиджака — и, как водится, победу снова одержал порог. Каблук предательски скользнул, катастрофа уже готовилась грянуть, но Катя каким-то чудом удержалась. Модели, ожидавшие кастинг у стеклянных дверей, синхронно вытянули шеи, как фламинго, и тихо прыснули. — Да уж, с такими кадрами, как она, нас с тобой, Ленка, точно возьмут, — прошипела одна из них, прикрываясь ладонью. Катя прошла мимо с лицом Будды, которого только что толкнули в час пик в метро. Спокойствие. Отрешённость. Ноль эмоций. Лишь уголок губ едва заметно дрогнул, когда за спиной закрылись двери лифта. Она взглянула на часы, размяла шею — будто боксёр, готовящийся к бою, — и несколько раз покрутила плечами, как перед решающим раундом. Пара глубоких вдохов — и можно входить в роль: скромной, тихой, почти невидимой помощницы, которая по странной закономерности всегда оказывается в центре самых острых событий. Двери лифта раскрылись — и реальность снова решила проверить её на прочность. Шаг — и каблук едва не предал. Катя машинально выставила руку, но оказалась в надёжных объятиях Феди — офисного гуманиста и, по совместительству, штатного спасателя от внезапных падений. — Катюша, аккуратнее, — он улыбнулся так, будто только что спас ей жизнь. — Ты ж себя на работе прикончишь. — Спасибо, — буркнула она, быстро собирая в кучу волосы, сбившиеся очки и остатки самообладания. Нет, ну правда, вторая встреча с порогом за утро — это уже медицинский случай. Не снижая темпа, Катя проскользнула в приёмную и, собравшись с силами, влетела в кабинет шефа с идеально отрепетированным образом: очки на месте, папка в руках, взгляд чуть виноватый, голос бодрый — как у человека, который спал три часа и пил утренний кофе с солью вместо сахара. — Доброе утро! Всё готово, — сказала она, аккуратно выкладывая на стол документы. Андрей Жданов, как всегда, выглядел так, будто только что сошёл с обложки дорогого журнала: костюм сидит идеально, взгляд пронзителен, а в улыбке — эта фирменная смесь обаяния с хамством, от которой Катя с первого дня работы испытывала и раздражение, и… что-то совсем другое. — Ну где вас носило, Катя? — протянул он, с лёгкой насмешкой разглядывая её. — Я уже весь извёлся. До чего же красив… но хам. Моя слабость. Всё, хватит, Пушкарёва, не ведись, — мысленно шлёпнула себя по рукам и протянула ему план. — Пробки. Вот, всё готово. — Этот осёл уже на подходе. Пойдёмте в конференц-зал. Катя привычно пошла за ним, держась на полшага позади. С виду — незаметная тень, в душе — наблюдатель, готовый зафиксировать каждую его ошибку и приберечь её «на потом». И всё же, шагая следом, она снова отметила, насколько у него безупречные плечи, и тут же мысленно выругала себя за этот глупый фокус внимания. Конференц-зал встретил их прохладой кондиционера и терпким запахом бумаги, который будто дразнил нервы. Жданов сел во главе стола, раскрыл папку, а Катя устроилась сбоку — так, чтобы видеть всех, но остаться в тени. Она потянулась за ручкой, и та совершенно не случайно выскользнула и укатилась под стол. Катя нырнула за ней и… со всего размаху стукнулась головой о кромку. — Ай! — коротко, но достаточно громко вскрикнула она. И Жданов поднял бровь. — Катя, аккуратнее, — в его голосе звучала смесь снисхождения и веселья. — Вы ценный сотрудник, не покалечьтесь. Ценный сотрудник… ага. Особенно, когда надо вовремя упасть и отвлечь тебя от собственного бешенства. Отлично. Улыбайся, Андрюша. Верь тому, что видишь. Она улыбнулась в ответ — смущённо, как школьница, у которой нашли записку от одноклассника, — и вернулась на место. — Где этот осёл?! Сколько можно ждать? Мерзавец… — зашипел Жданов. — Вика!.. Вика!!! Тишина. Катя закрыла глаза, защищаясь от его децибелов. Жданов вскочил, выглянул за дверь — Вики не было. — Уволю. Всех. Кто саботирует рабочий процесс, — прорычал он и взял телефон: — Крепкий кофе. С двумя ложками сахара. Он перевёл взгляд на Катю: — Вам, Катя? — Капучино. Дверь открылась, и в зал вальяжно вошёл он — Саша Воропаев, «дьявол в Prada» собственной персоной. Всё в нём было вызывающим: от идеально выглаженного пиджака до ухмылки, с которой он оглядел каждого. — Ну, наконец-то нашёл себе работу по уму, Андрюша, — произнёс он так, будто сделал всем подарок своим появлением. О, начинается. Два самца встретились. Сейчас будут бодаться за территорию. Интеллектуальный возраст — лет шесть с половиной. — Что ты хочешь, Воропаев? — Жданов мгновенно перешёл на деловой тон, но по напряжённым пальцам на столе было ясно: он держит себя из последних сил. Саша скользнул взглядом к Кате: — На прошлой встрече твоя… хм… Пушкарёва подправила твой план. Чтобы цифры сошлись, урезала расходы на производство. Я здесь, чтобы сказать: ткани покажешь до отшивки. Знаю я тебя, Андрюша — выберешь 80 % полиэстера, и глазом не моргнёшь. Хорошо играет, Сашенька. Уже один-ноль в его пользу. Ну, Андрей, соберись. — Катя договорилась о скидке с PrimeTextile. Материалы — высший класс, скидка 15 %, кредит — гибкий. Контракт на три года, — отчеканил Жданов. — PrimeTextile? Они скидок не дают. — Сделали исключение, — ровно, почти без эмоций, добавила Катя. — Оплата в два этапа, снижение нагрузки на оборотный капитал. — Этого мало, — покачал головой Саша. — Мы перепланируем производство. Экономия — ещё 15 %. Вот подробный план, — она передала ему папку. Он пролистал, взглянул на неё так, будто собирался сказать что-то колкое, но в глазах промелькнуло… уважение и раздражение — как приправка. Если бы папа знал, что я — мозг этой схемы… его бы разорвало. Как сейчас рвёт Воропаева. — Всё равно. Жду образцы. После обеда — собрание. До него ничего не делайте, — он вышел, громко хлопнув дверью. Счёт стал 1:1. Игра продолжалась. — Катюша, вы меня спасли. Я уже думал соглашаться на «Айти Коллекшн», — выдохнул Жданов. — А вы выбили скидку и сделали план за ночь. Впечатляет. За три часа, Андрюша. И не потому, что я твой спаситель… Может, просто не смогла смотреть, как ты рушишь проект. А может, не захотела слишком лёгкой победы. Почему, чёрт побери, я тебя пожалела? Она поймала его взгляд. Глубокие, тёплые, почти опасные карие глаза. И на секунду забыла, как дышать. Он провёл рукой перед её лицом: — Катя? — Пожалуйста, Андрей Палыч. Всегда рада помочь, — тихо сказала она, стеснительно поправила очки и опустила взгляд. Как будто вспомнила, что зрительный контакт — это роскошь, которой серая мышка себе не позволяет.

***

Воропаев вышел из конференц-зала так резко, будто за дверью его ждал шторм, и он решил шагнуть прямо в него. Дверь хлопнула — не просто закрылась, а поставила жирную, нервную точку, как в переписке, когда больше нечего сказать, но молчать невозможно. Он шёл по коридору быстро, не глядя на людей, которые автоматически прижимались к стенам, уступая дорогу. Лицо — каменное, но в глазах — искры. Добравшись до кабинета сестры, он толкнул дверь так, что ручка ударилась о стену. В кабинете было пусто, и он шагнул к окну. Жалюзи дрогнули и разошлись с резким шорохом — он дёрнул их, словно свет мешал думать. В лицо ударил слишком ясный день. — Жданов, Жданов… — почти шёпотом, но с такой интонацией, что каждое слово могло бы резать стекло. — Почему с тобой всё так сложно? Он усмехнулся — без радости, без тепла, чистая издёвка над ситуацией и, возможно, над самим собой. — Угораздило же взять себе в помощницы вундеркинда… — слова вышли сухо, но за ними таилась раздражённая зависть. — Хотя нет. Это точно не твоя заслуга. Тут Павел руку приложил. У тебя бы ума не хватило. Воропаев резко развернулся, прошёлся по кабинету и остановился у стены. Удар кулаком — сухой, короткий, не от боли, а чтобы сбросить накопившееся напряжение. Он выдохнул — резко и шумно, достал телефон. Пальцы двигались быстро, но дрожали едва заметно — от злости или от той самой странной смеси раздражения с интересом. Список контактов, прокрутка, выбор нужного имени. Щёлк. Гудок. Второй. — Алло. Слушай внимательно, — голос стал ровным, но под ним угадывался металл. Пауза, чтобы вдохнуть глубже, будто каждое слово стоило сил. — Найди мне всё… всё до мелочей на Пушкарёву Катерину Валерьевну. Только устроилась в «ЗимаЛето». Дата рождения? Не знаю. Найди. Адрес, диплом, кто крестил, чем дышит, что любит на завтрак… слабые места — всё. Он сделал короткую паузу. Взгляд скользнул в окно, по отражению собственного лица. — Мне нужно, чтобы она перешла на мою сторону. Или вообще ушла. — Голос стал тише, опасно тише, словно он спустился в нижний регистр, где слова уже не просто угрозы, а приговоры. — Иначе Жданова с кресла не сдвинуть. Он в ней опору нашёл. Он сбросил вызов, даже не дождавшись ответа. Телефон лёг на стол с глухим стуком. Пальцы постучали по стеклу. Отражение в окне ответило ему кривой усмешкой. В ней смешались злость, тревога… и лёгкий намёк на страх. Тот особый страх, что приходит к хищнику, когда он вдруг понимает: добыча может оказаться с клыками.

***

Катя выходила из конференц-зала с видом человека, который только что выиграл схватку с самим собой, но безвозвратно проиграл битву за чистоту своих очков. Линзы были усеяны крошечными брызгами — память о нервном утре. Туфли тихо поскрипывали, будто тоже пытались пожаловаться на то, что их хозяйка держит внутри больше напряжения, чем советская пружинная кровать. В голове крутилась единственная светлая мысль: «За это утро я заслужила шаурму с двойным соусом. И пусть кто-нибудь попробует мне её запретить — укушу». Но стоило переступить порог — бац! Визуальный контакт. Вернее, физический. Она грудью влетела в дорогой пиджак Романа Малиновского, который возник прямо перед ней, как назойливая реклама посреди финала любимого сериала. Малиновский, к его чести, среагировал молниеносно: поймал её, придержал и поставил обратно на ноги так, как ставят на зарядку сбившегося с курса робота-пылесоса. «О, мой любимый клон цирковой программы… Куда это ты так несёшься? К шефу отчитаться, что нашёл новых “девочек на вечер” для корпоративчика?» — Прошу прощения… — выдавила она, уже натягивая на лицо маску скромной труженицы, которая вот-вот получит медаль «За терпение и самоконтроль». — Извините, Катенька… — протянул он с нарочито виноватой интонацией и глазами пуделя, которого застукали над разодранной подушкой. Сзади раздалось характерное фырканье Жданова: — Ты где шлялся, Малиновский? Я тут с Катей от Воропаева отбиваюсь, а ты, видите ли, прогуливаешься. Нам бы союзники не помешали… — Я знаю Катеньку… — Роман сделал широкий жест, как конферансье на открытии ярмарки тщеславия. — Она наверняка тебя защитила, Андрюш. А я, между прочим, нашёл прекрасное предложение! Катюш, присаживайтесь, тоже послушайте. Катя скользнула по нему взглядом врача, которому пациент радостно сообщает, что лечит ангину чесноком и молитвами. Но села. Правда, села так, будто это кресло стоматолога, а впереди — удаление нерва без анестезии. «Ну давай, клоун, удиви меня своим “прекрасным предложением”. Может, гастроли с медведями на велосипедах? Или всё-таки батутисты?» Она машинально поправила рукава белой рубашки — словно надевая доспехи. — Помнишь, ты говорил, нам нужны новые мощные распошивальные машины? — начал Роман, и в голосе зазвенели нотки победителя, нашедшего клад. — Да, но они стоят безумных денег, — отозвался Жданов. — Пока побудут старые. А что такое? Малиновский засиял энтузиазмом, каким обычно светятся люди, нашедшие «горячий тур в Турцию за 500 рублей» на сомнительном форуме. — У меня есть знакомый в частной грузоперевозочной компании. Недавно он возил такие машины в Самару для «ЛайтТекстиль». И, Андрюш… В Узбекистане они стоят в два раза дешевле. Абсолютно те же, что и немецкие. Там, за Ташкентом, на базе… ну, вроде как завод. Или склад. Или гараж с амбициями. Но делают чудеса! Внешне — точь-в-точь, внутри — никто не жалуется. Цена — в два раза ниже. Завозят фурами, официально — в «строительное снабжение», а дальше… ну, без бумаг. Ну, почти без. Главное — знать, кому звонить и куда заехать, чтобы не светиться. Катя почувствовала, как её лицо медленно трансформируется в живую иллюстрацию мема facepalm. Если бы этот мем придумали в 2005-м, на нём определённо была бы она. Брови приподнялись с таким артистизмом, что даже Жданов уставился на неё: — Катя? Что у вас с лицом? «Да ничего. Просто я страшная, как смерть, вот и всё. Ты что, забыл, Андрюш?» — подумала она, но вслух сказала: — Прошу прощения… Но начало этой истории звучит так, будто от него пахнет… контрабандой. — Катюш, — Малиновский поджал губы и синхронно приподнял брови. — Вы даже не посмотрели условия, а уже говорите о контрабанде. — Извините, Роман Дмитриевич… Но если оборудование продаётся в два раза дешевле и «через знакомого водителя», то тут явно что-то не так. Это не бизнес — это «что-то из багажника у вокзала». Она, конечно, не произнесла это вслух — только скромно уставилась в пол. Но внутри её буквально распирало от желания провести мини-лекцию на тему «Почему это плохая идея, и как это закончится через три месяца». — Это хвалёная женская интуиция? — фыркнул он. — Это здравый смысл, — ответила Катя тихо, но с такой ровной уверенностью, что её слышно было в каждом углу. — Я уверена, эта фирма ненадёжна. Жданов поднял руки, как дирижёр, прерывающий дуэль двух скрипок: — Давайте так. Я посмотрю детали, проверю условия — и там решим. Просто послушаем. Катя взглянула на обоих и медленно подняла руки, словно сдаваясь в плен. Но в глазах ясно горело: «Ну как же ты так, Андрюш… Сам себя закапываешь. Лопату только не забудь купить». — Я пойду… работать, — сказала она с нажимом, будто слово «работать» было новым способом проклятия. Вышла, поправив очки. За дверью ждал её привычный мир: кофейный автомат с капризным латте, дедлайны, Excel и ощущение, что она в этом офисе — и швейная машина, и тормоз, и голова. А ещё — стойкое чувство, что вокруг начинают собираться тучи. И что очень скоро кто-то поймёт: у этой «серой мышки» когти куда острее, чем кажется.

***

Если бы отец знал… Он бы не просто разочаровался — он устроил бы ей психологическую казнь на кухне. С крепким, горьким кофе без сахара и тем самым лицом: строгим, усталым, как будто всё человечество разом подвело лично его. Монолог был бы долгим, выверенным, с паузами, от которых холодок пробирает сильнее, чем от крика, и с теми тяжёлыми вздохами, от которых тебе стыдно за поступки, которых ты даже не совершала. И он бы обязательно заставил её пожалеть о том, что она не подвела Жданова младшего под монастырь. Хотя могла. Более того — должна была. Она ведь могла просто вовремя сделать шаг в сторону. Не подсунуть доработанный бюджет. Не подставить плечо. Не прятать чужие скелеты в шкафу, когда ревнивая Кира бродила по офису, цокая каблуками и источая запах гнева вперемешку с духами Chanel. Катя работает здесь всего полтора месяца… а уже трижды спасала его. Причём, что самое абсурдное, — от самого себя. Первый раз — когда Андрей с наивным энтузиазмом мечтателя и уровнем цифр второклассника выкатил план развития, который даже при крыльях и хорошей погоде не взлетел бы. Она выровняла смету молча, без драматичных «вы что, с ума сошли?». Просто, чтобы войти в доверие. Так было задумано. Но когда он — в знак благодарности, почти машинально — обнял её… крепко, по-настоящему… она растаяла. Не вся, конечно. Но ровно настолько, чтобы этот его запах остался где-то под кожей. Тот самый аромат. И с тех пор она ловит его в коридорах, будто ищет по нему дорогу назад — к себе прежней. Той, что жила без привязанностей. Без сомнений. Второй раз — когда Кира искала его любовницу с лицом, достойным криминальной хроники. И когда «гостья» вот-вот могла быть разоблачена, Катя, чёрт бы её побрал, сама затащила девицу в конференц-зал и с каменным лицом изобразила деловую встречу с логистами. Тогда она сказала себе: «Это просто ради доверия. Ты хочешь, чтобы он положился на тебя. Вот и всё». А потом был букет. Простой. Без записки. Не заказной. И Катя — та самая Катя, которую жизнь баловала цветами в коробках, доставками и без повода, — вдруг почувствовала, как что-то в груди дрогнуло. Потому что это был не жест. Это была — благодарность. А теперь — ткани. Контракт. Условия. Переговоры, где она была и танком, и дипломатом, и пожарной машиной в одном лице. Он бы всё завалил с треском, и отец ликовал бы. Но она выстроила. Подписала. Сбила цену. Вроде бы потому, что не хочет, чтобы победа их семьи досталась слишком легко. Будет не тот вкус — не будет и самой победы. Но всё чаще ей кажется: причина глубже. Что, может быть… она не хочет этой победы вовсе. Бармен поставил перед ней чашку. Чай с лимоном и мёдом. Как в детстве. Как у бабушки — когда всё было честнее. Теплее. Без подвоха. — Спасибо… — сказала она автоматически. И только тут заметила, что сидит слишком прямо. Спина — как линейка. Взгляд сфокусирован. Пальцы сложены так, будто она вот-вот будет презентовать проект. Она тут же опустила плечи, чуть сутулилась. Взгляд — в сторону. Нельзя. Никто не должен видеть в тебе… тебя. Настоящую. Потому что если увидят — всё, то все оборона падёт. Она взяла кружку, сделала шаг от стойки и… — Ой. Столкновение. Не жёсткое — мягкое. Такое, от которого перехватывает дыхание, как от несказанной правды. Катя уткнулась прямо в чью-то грудь. Высокую, плотную… с запахом дорогого кофе, качественной кожи и непрошеного упрямства. Ей даже не нужно было поднимать глаза. Она знала. Воропаев. Конечно. — Прошу прощения, — почти шёпотом, с идеально выверенной интонацией «ничего особенного», она отступила в сторону. Но он легко, почти невесомо, коснулся её локтя. Не удержал — отметил. Их взгляды встретились. Её — сдержанный, чуть смущённый, осторожный, как шаг по тонкому льду. Его — слишком спокойный, слишком внимательный. С таким взглядом играют только в длинную партию, когда спешка — враг. Он смотрел без привычной усмешки. Без циничных оговорок. Просто… изучал. Катя чуть сильнее сжала кружку, как щит. — Чем могу вам помочь? Внутри дрогнуло — она уже знала: он не просто заговорит. — Скажите, где выпускают таких секретарш, как вы? — с полуулыбкой, чуть наклонившись, будто делился запретной тайной. Катя моргнула медленно. Без удивления. С лёгким внутренним «ну вот, началось». — В МГУ, — сухо. — Но если быть точной, я уже личный помощник. — И финансовый директор. Два в одном, — кивнул он. — Я помню. Локоть всё ещё был в его руке — не крепко, но уверенно. Деликатно. Опасно. В его манере была странная смесь: бархатная интонация, вкрадчивые слова… и наждачная бумага, скрытая под ними. — Не бойтесь, Катерина Валерьевна, — сказал он мягко, как плед, в который приятно завернуться. Но плед этот явно прятал капкан. — Я вас не съем. Разве что метафорически. Бровь Кати изящно взлетела. Ах, вот мы и начали. Официальное открытие бала лукавства. Ленты, фанфары, шампанское и маски — всем участникам выданы. — Я спешу. У меня работа, — отчеканила она, с ударением. Между строк: «А у кого-то — игры и полунамёки». Взгляд — строго в сторону. Солнце ослепительное, но недопустимо смотреть. — Конечно… — протянул он, сложив руки, как учитель, выслушивающий глупого, но талантливого ученика. — Но разве работа не становится интереснее, если изменить угол обзора? Он сделал шаг к стойке, легко заказал кофе и наклонился чуть ближе — на расстояние полутени. — Вы не из простых. Не офисный планктон. У вас… стержень. Тихая сила. Интересно, как Жданов этого не видит. Или делает вид? Кружка в её руках стала щитом обеими руками. Катя знала этот номер: «Ты особенная. Тебя никто не понимает. А я понимаю». Репертуар опытного манипулятора. — Благодарю за оценку, — ровно, словно наливает яд пипеткой. — Но моя перспектива меня пока устраивает. Он чуть сдвинул брови, не сводя с неё глаз. — Странно. Мне показалось, вы устали от… недальновидных решений. Пауза. Воздух потяжелел. Его слова не произносили напрямую, но шёпотом в подкорке звучало: «Вы же не собираетесь спасать его всю жизнь?» — Бывает, — сказала она, — что решения кажутся недальновидными, если не знать всей картины. — А бывает, что вся картина — галлюцинация. Только рамка настоящая, — мягко, но с нажимом. Она чуть наклонила голову, словно рассматривала новый экспонат в музее сомнительных предложений. — Вы хотите предложить мне… галлюцинацию покрасивее? Он подался ближе. Голос стал почти шёпотом: — Я хочу предложить вам перестать тратить себя на того, кто утонет… и даже не понимает, кто его держит на плаву. Вы можете больше. Я знаю, на что вы способны. И если однажды вы решите играть по своим правилам — у вас будет команда. Я. Это «Я» прозвучало, как ключ от запретной двери. От плана. От предательства. Катя смотрела на него. Внутри боролись разум, долг, осторожность… и крошечная, злая искра азарта. Не от предложения. От того, что её оценили не по оболочке, а по потенциалу. И всё же она улыбнулась. Тонко, почти тепло, по-женски опасно. Воропаев приподнял бровь. Не ожидал. — Я не Павлик Морозов, не Генрих Тресков, не Рудольф Гесс… и уж точно не Ярослав Ветров, — спокойно произнесла она. Он усмехнулся — Благодарю за доверие, — продолжила она, — но я говорю «нет»… не потому что боюсь однажды сказать «да»… просто нет. Она спокойно высвободила локоть, повернулась и ушла. Не оглядываясь. Воропаев смотрел ей вслед долго. С полуулыбкой — хищной, заинтересованной, почти уважительной. — Ох, Катерина Валерьевна… — тихо, пробормотал он себе под нос. — Кто же ты, чёрт возьми? Ни снаружи, ни внутри… ты точно не дурнушка.