Ходячее бедствие!

Катя вошла в зал следом за Андреем. Он, как галантный герой девятнадцатого века — из тех, что цитируют Байрона, но только перед зеркалом, — аккуратно отодвинул ей стул и лёгким жестом пригласил: садитесь, мадемуазель. Катя кивнула машинально, с вежливой благодарностью. Но, уловив на себе острый, как укол бирки на новой блузке, взгляд Киры, опустила глаза и села без лишних эмоций и без того протестующего вздоха, который в таких случаях так и просится сам. Смотреть на Киру всегда было как любоваться кактусом издалека: красиво, экзотично… но стоит приблизиться — и ты уже с царапинами, задающими вопрос: «А зачем ты вообще это трогала?». Разговоры в зале шли привычным корпоративным способом: одновременно ни о чём и обо всём. Со страстью, достойной борьбы за национальное достояние, спорили о фиалках в свадебных композициях, концепции медового месяца и «духовном векторе бренда». Катя, изнывая от театральности происходящего, позволила себе роскошь, от которой отказывалась в последние дни: внимательно рассмотреть элиту этого бала мартышек. За последнее время они собирались уже третий раз, и о работе разговоры шли максимум полчаса, всё остальное время они болтали о всём, кроме дела. Как же отец был прав… Работают тут максимум несколько человек… — подумала Катя, но внешне осталась невозмутима. Внутренне — она уже развернула плед, налила мятный чай и устроилась поудобнее. Начинается шоу. Цирк с конями, павлинами, семейными драмами и модным бюджетом. Третье представление за три недели. Браво, акционеры. Она слегка наклонила голову вбок — как сова: мудрая, терпеливая, уже немного уставшая от ерунды, которую наблюдает. Первый объект её внутреннего обзора — Павел. Ах, Павел. Он сидел идеально прямо, с выученной терпеливой улыбкой, как пациент в кресле стоматолога, решивший, что лучше потерпеть, чем связываться. Выдержка — выдающаяся, манеры — почти мушкетёрские. «Если бы много лет назад он не вонзил нож в спину отца, они бы точно дружили до сегодняшнего дня», — подумала Катя и автоматически чуть прищурилась. Она всегда так делала, когда задумывалась. В глазах этого мужчины — трагикомедия. Катя почти слышала его внутренний крик: «Ещё один человек произнесёт “гипюр” в контексте свадьбы во время заседания совета директоров — и я разобью этот хрустальный графин о стену». Тем временем обсуждали платье невесты и медовый месяц. На заседании совета директоров. Взгляд Павла кричал: «Господи, хоть пожар, хоть бунт на складе — только не фату цвета шампань здесь, где должны обсуждать деньги». Но его мольбы, конечно, тонули в сладком голосе жены. Марго. Мама, супруга, фея и PR-катастрофа в одном флаконе с дорогим распылителем от La Prairie. Она жестикулировала так вдохновенно, что, казалось, ещё чуть-чуть — и унесёт Андрея с Кирой прямиком в свадебное путешествие. Желательно туда, где нет Wi-Fi, здравого смысла и ни одного человека, способного ей возразить. — Я просто вижу это платье: верх — гипюр, низ — мечта… — вдохновенно провозгласила она, закатив глаза. Катя сдержалась. Но мысленно перевела: «Верх — гипюр, низ — туман рассудка». Марго блистала на публике как наивная дива, но Катя прекрасно знала: дома у неё лежит блокнот, где в алфавитном порядке расписаны враги, пароли и ходы на два года вперёд. «Мама была права: редкостная змея. Даже не маскируется». Следующая в фокусе — Кира. Продукт селекционного скрещивания отцовской амбициозности с глянцевым фанатизмом. Как говорил отец Кати: «Копия отца, только в шелках». Она сидела рядом с Марго, держась за руку так трепетно, словно надеялась всосать не только поддержку, но и фамилию, статус, уверенность. «Бедная и прекрасная, но зубы показываешь там, где не надо, а там, где стоит — забываешь. Влюбилась в бабника, решила, что станешь частью семьи Ждановых… Как будто это прививка от одиночества. Покажи клыки, девочка, или тебя сожрут». Катя скользнула взглядом дальше — Кристина Воропаева. Отец когда-то сказал: «Держись от неё подальше. Притворяется странной, но умна. Очень. Все эти дяди, тёти, чакры — маска. Золотая. На липучке». В этот момент Кристина подняла руки, как дирижёр, и… из рукава посыпались конфетти. — И надо сказать: Хари Кришна! — возвестила она. — Тогда вселенная обязательно ответит! Это невероятно важно для ауры свадьбы! Катя прикусила язык, чтобы не рассмеяться. «Мама говорила: копия своей матери. Только с нервным срывом на десерт. И что удивительно — в этом странном круге она, похоже, единственная, кто искренне счастлива быть собой». И тут — взгляд встретился с Александром. Тихо. Почти случайно. Он, как и она, не участвовал в этом балагане. Он смотрел. Анализировал. Выбирал. Только если Катя мысленно разворачивала плед, то он точил ножи. Пальцы — тихий стук по столу, губа — чуть прикушена. Их взгляды встретились. Он поднял бровь — вопросительно. Катя отвела глаза. Настоящее смущение. Не страх. Не игра. Уязвимость, которую она точно не заказывала. Малиновский, сидящий поодаль, вертел в пальцах ручку, кивая так, будто всё понимает, хотя по выражению лица явно был в параллельной реальности, где он спасает мир от нехватки любви. Милко страдал театрально, как актёр французского кино на последней сцене. Шарф «не по погоде» делал его пародией на модного критика, взгляд — философа на последнем дыхании. Катя прищурилась: «Творческая истеричка с амбициями от Prada и устойчивостью мокрой ваты в шторм...И когда в моду вернётся нормальный стиль, чтобы этот мужчина пошёл на покой», — скептически подняла брови Катя. Урядов — вечный киватель. Соглашался телом, лицом, плечами, носом, возможно, даже внутренними органами. Катя мысленно подписала его в своём личном реестре: «Кадровый хамелеон. Эволюционирует под любого босса за два рабочих дня». Так и проходит день на совете директоров. Приходишь за кофе и парой подписей, а уходишь с двухчасовым психологическим сканированием каждого участника бала. И лёгким подозрением: тебя вот-вот раскроют. — Итак, семейные дела мы продолжим за ужином, — наконец проговорил Павел с томным нажимом, который повис в воздухе, как невидимое «и не смейте спорить». — А так как следующее заседание состоится уже после первых продаж новой коллекции, предлагаю перейти к делам компании. Марго, сидящая рядом с ним в позе женщины, уверенной, что она как минимум королева, а как максимум — вся династия целиком, чуть наклонилась вперёд, едва качнув безупречными локонами. — Поддерживаю, муж, — сказала она бархатным голосом, в котором слышалось: «Я дала добро. Теперь можно работать». Катя, до этого пребывавшая в состоянии глубокого медитативного безразличия к происходящему, чуть вздрогнула — будто кто-то внезапно включил верхний свет в комнате, где она пряталась от реальности. Медленно выпрямилась в кресле, расправила плечи, поправила очки на переносице — жест точный, отточенный, почти священный. Боевой режим включён. — Андрей сказал, что новые ткани поступят от PrimeTextile. Приятно удивлён, — произнёс Павел, повернув голову к Кате. Голос у него был ровным, даже мягким, но в глазах отражалась усталость — возможно, от самого факта совета директоров, где с одинаковой серьёзностью обсуждали и поставки тканей, и цветы для свадьбы. Катя встретилась с ним взглядом на долю секунды и едва заметно улыбнулась — не как женщина, которой делают комплимент, а как командир, получивший от союзника сигнал: «Да, Павел. Это я. Я и три ночи без сна. Удивляйся дальше». — И, — продолжил он, бросив короткий взгляд в сторону Воропаева, — Александр сообщил, что план перепланировки производства уже готов. На этих словах у Андрея дрогнул уголок губ. Получилась улыбка, которую можно было бы принять за дружелюбную, если бы в ней не прятался привкус раздражения. — Когда ты всё успеваешь, будущий шурин? — с кривоватой ухмылкой спросил он, и за бравадой явственно прятался вулкан из самолюбия, обиды и ревности. — Не называй меня так, — отрезал Воропаев спокойно, даже не взглянув на него. — Вы успеваете писать планы, я успеваю держать акционеров в курсе. Он поправил галстук и отпил кофе — с тем же выражением лица, с каким шахматист невинно двигает пешку, заранее зная, что следующим ходом снимет короля. Андрей сдержался, но взгляд его вспыхнул. Если бы раздражение имело цвет, оно бы сияло багрово-красным. Катя почти видела, как на его виске проступает пульс в форме логотипа компании. Она негромко, но выразительно откашлялась. Пора спасать мужское эго от перегрева. — Перед вами папки, — сказала она ровно, не поднимая глаз. — Внутри: полный план перепланировки, договор с новыми поставщиками, описание логистики, образцы тканей. Милко, с видом человека, у которого аллергия на буквы, поднял образец ткани и стал крутить его в пальцах, как музейный экспонат. — Оказывается, у страшилища есть вкус, — протянул он лениво, с тем удовольствием, с каким гурман смакует тухлый афоризм. Катя не подняла взгляда. Лишь чуть сдвинула очки, словно настраивала прицел. «Я бы тебя этим шёлком задушила. Медленно. С эстетикой. Как ты любишь, Милко». — Поуважительнее, Милко, — резко бросил Андрей. Она не поблагодарила. Просто сместила папку ровно на два сантиметра влево. Если бы в компании был секретный рычаг самоуничтожения — он находился бы там. После короткого молчаливого просмотра документов, сопровождавшегося кивками в стиле «лишь бы сработало», Андрей подвёл итог: — Ткани прибудут через два дня. Презентация — через две недели. Ещё через две — анализ продаж. И тогда мы соберём очередной совет… Катя слегка ухмыльнулась: «Да ну, столько времени вы не будете собирать ненужные советы… как жить с этим?..». Эта ухмылка была почти незаметной. Наверное, заметил её только дьявол, что носит Prada. И как по репетиции — влетела Вика. Каблуки громыхнули по полу, смех разрезал воздух так, будто кто-то запустил мюзикл на похоронах. Голос — привыкший к панике, но не к протоколу: — Андрей Палыч, звонок из PrimeTextile! Хотят уточнить детали поставки — именно с руководством… — Соедини, — коротко бросил он, уже вставая. Катя почувствовала лёгкое касание к плечу — жест из разряда «пойдём», настолько привычный, что уже почти интимный. Но вмешался Воропаев: — Погоди, — лениво сказал он, откинувшись в кресле. — Говори здесь. Покажи, что ты не просто вывеска. Или… кишка тонка, Андрюш? Катя внутренне застонала. И вот он, раунд. Петушиные бои: корпоративная версия. Интеллектуальный мордобой. Бей или сдохни. Либо молчи и наслаждайся тем, как они рвут друг друга. Андрей сел, стиснув челюсть. Катя — уже с белым листом, заранее спрятанным под папкой, — взяла ручку. — Алло… Нет, я не её… — он запнулся. Едва не вырвалось «секретарь». — Я Жданов Андрей Палыч. Президент компании ЗимаЛето. Фраза, брошенная в лицо Воропаеву, как перчатка. Александр не моргнул. Он слушал — с вниманием гурмана, пробующего чужое блюдо. — Какие детали? Ярлыки… маркировка?.. Катя написала: «Да». Воропаев заметил движение. Подбородок — на кулак, улыбка хищника, которому рассказывают, как добычу догонят и загонят. — Да, нужны. Оба или только что-то одно?.. Она вывела: «Оба. Строгий учёт остатков и соответствие партиям». Он повторил. Почти дословно. — Способ отгрузки? Катя быстро написала: «Транспортная компания “Титан”». — “Титан”, — зачитал он, взглянув на неё, — и она кивнула, почти закрыв глаза: подтверждаю, капитан. Плывём. — Номер заказа и внутренний индикатор… Она набрала цифры. Он споткнулся на третьем символе. — Боже, — не выдержал Воропаев, тихо рассмеявшись, но так, что смех звенел, как хрустальный бокал на чужом банкете. — Отдай уже трубку Пушкарёвой. Ты же читаешь её подсказки. Господи, мы что, в школе? Ещё чуть-чуть — и ты попросишь: «Катя, надиктуй, я запишу на диктофон». Андрей прикрыл динамик ладонью, раздражение больше не пряча: — Ты даже шпиона толком не смог найти, шурин. А туда же — бизнес строить. Вернулся к трубке: — Сейчас передам трубку… Катерине Валерьевне. Спасибо. Катя встала. Всё сказано — без слов. На выходе она прошла мимо: ухмыляющегося Александра; полурасслабленной, но внимательной Марго; Киры, влюблённой в собственные фантазии; и Милко, задумчиво жующего свою обиду. За дверью, позволив себе роскошь театрально закатить глаза, Катя чуть не сбила оправу. Если бы ткани умели говорить, они бы сейчас сами отказались от этой поставки. И я бы их поняла. Более чем.

***

Каморка Кати была размером с приличный шкаф и по атмосфере напоминала убежище партизана, который одновременно ведёт бухгалтерию и планирует переворот. Стол — старый, с парой заусенцев, которые, казалось, уже пытались отгрызть офисные мыши. Она сидела на углу стола не для того, чтобы отдохнуть — в её посадке было слишком много намерения. Ноги расставлены твёрдо, будто она держала равновесие не телом, а собственной уверенностью. Каблуки впивались в линолеум, как якоря, не позволяя даже мысли о шаткости. Спина прямая — ни малейшего намёка на уступчивость. Плечи опущены, но это не мягкость: это расслабленность человека, привыкшего к контролю. Её поза говорила без слов — здесь нет суеты, здесь нет нужды что-то доказывать. Она не требовала внимания, но пространство само признавалo её присутствие, как признают силу, которая не нуждается в оправдании. Телефон она держала левой рукой, прижав трубку к уху, а правой небрежно листала бумаги. Её нога отбивала ритм, будто она ментально дирижировала целым оркестром из поставщиков, курьеров и бухгалтеров, которые и понятия не имели, что играют по её партитуре. И именно в этот момент дверь каморки распахнулась так резко, что петли жалобно пискнули. Катя вздрогнула — не сильно, но достаточно, чтобы лёгкое движение плеч выдало момент неожиданности. На пороге, как из рекламного буклета для опасных знакомств, стоял Воропаев. Его взгляд скользнул по ней сверху вниз, цепляясь за позу, за эту слишком уверенную расстановку ног, за приподнятую линию подбородка. В глазах мелькнуло одобрительное «м-м» — и он хмыкнул. Катя, не меняя выражения лица, аккуратно сползла со стола. — Да, и вам всего хорошего… — произнесла она в трубку так ровно, будто её не только что оценила потенциальная акула. Но едва она поставила телефон на стол, за спиной Воропаева, словно по какому-то скрытому сигналу, материализовался Андрей. — Как ты смеешь сбивать рабочий процесс Кати?.. — бросил он, обернувшись к Воропаеву. — Я закончила разговор. Могу чем-то помочь? — ровно спросила Катя, хотя внутри уже чувствовала, как над каморкой сгущается гроза. — Где документы о станке, о котором говорит Жданов? — голос Воропаева был мягким только на поверхности, но внутри в нём звенел металл. — Он сказал, документов нет, но если он рассматривает предложение, должны быть хотя бы рекламные материалы. — Мы ещё не покупаем, — вмешался Андрей. — Я только сказал, что рассматриваю вариант из Германии. И у тебя нет прав требовать ничего. — У меня есть все права, — холодно отрезал Воропаев, делая шаг вперёд. Они снова сцепились — короткими, жёсткими фразами, в которых каждая интонация весила тонну. Катя только перевернула глаза и тяжело выдохнула. Если бы был способ монетизировать мужское эго, они уже купили бы офис побольше. В этот момент в дверях появилась Кира. — Так, мальчики, на выход, — сказала она тем самым тоном, каким няни разнимают дерущихся подростков. И, не дожидаясь возражений, захлопнула дверь так, словно в каморке вообще никого не было. Катя поставила трубку на стол, но через секунду её мобильный ожил характерной трелью.Она посмотрела на экран и закатила глаза так высоко, будто пытается разглядеть собственные нейронные связи. Абонент: Зорькин. Она нажала на приём. — Чего тебе надо? — спросила холодно и спокойно, но в глазах плясали искры злости и желание метнуть телефон в стену. Или, лучше, прямо в него. — Ларина… ты чего такая злая с утра пораньше? — голос у него был самодовольный, ленивый. — Уже почти обед, тунеядец. — Так ты голодна? Или дело не только в гастрономическом голоде? — Чего тебе надо, говори. Я на работе. — Госпожа Ларина, мне нужны документы о нашем разводе. — Вышлю на почту скан. И копию реальной почтой. Всё. — Не совсем. Я хотел бы увидеться. — В снах твоих только что… У меня нет времени. Она сбросила вызов и глубоко вдохнула, словно выталкивая из себя раздражение вместе с воздухом. За дверью слышался глухой спор — Андрей и Воропаев явно продолжали выяснять, у кого в офисе длиннее список полномочий. Катя выдохнула, поправила очки и тихо усмехнулась: «Не день, а хроника триумфального краха».

***

Весь остаток дня мысль о том, что Андрей на полном серьёзе озвучил на совете тему с «тем самым станком», грызла Катю, как голодная мышь краешек хлеба. Это был классический случай: сам себе яму вырыл, табличку «не копать» поставил… и прыгнул туда с фейерверками. По идее, её это должно было радовать — один конкурент сам себя закапывает, ей меньше мороки. Но внутри вместо победного гимна звучал странный, раздражённый марш. С трудом дождавшись конца рабочего дня, она почти бегом поймала такси, мечтая только об одном: ванна, тишина и чтобы никто из Ждановых-Воропаевых не прорвался к ней через слив. Квартира встретила тёплым, домашним запахом жареного мяса и пряностей. Катя прикрыла глаза, с удовольствием стянула туфли и простонала так, что в соседней квартире, наверное, решили: кто-то получил в наследство виллу на Лазурке. Мама. Конечно. Наверняка заехала, приготовила ужин и уехала, как это бывало. Всё закрыто, на все замки. Она шагнула вглубь, уже представляя, как ужинает своей любимой картошкой с зеленью, фрикасе из кролика, салатом из огурцов и зелени, а ещё овощами на гриле. Когда мама готовила, она никогда не останавливалась на одном блюде. На десерт будет нежнейшая панна-котта с любимым малиновым конфитюром, запах которого она уловила ещё на лестничной клетке. Но тут, словно в дешёвой комедии, из кухни вышел Зорькин и прервал её мечты о тёплом ужине после расслабляющего душа. Журнал — в одной руке, кусочек цветной капусты на гриле — в другой, и наглая ухмылка, которую можно было бы запатентовать как вернейшее средство против женского спокойствия. — Батюшки, Ларина, — произнёс он с видом критика моды, поймавшего катастрофу века. — Что за аутфит? Ты ограбила гардероб дома престарелых или участвовала в конкурсе «Работник месяца в собесе»? Катя взвизгнула — от неожиданности и от чувства моментального страха, схватила туфлю и запустила в него. — Твою мать, Зорькин! Ты что тут делаешь? Как ты попал в квартиру?! — Твоя мама, — невозмутимо ответил он, доев овощ в руках, — приготовила нам ужин и оставила меня тут. Они хотят, чтобы мы… помирились. — Ага. Из-за того, что у тебя такие маленькие яйца, что ты не рассказал правду, почему мы развелись? — Ну ладно тебе, Ларина… — протянул он, явно наслаждаясь её злостью. — Хватит хранить старые обиды. — Убирайся. — Давай поужинаем, а ты расскажешь, что за ужас на тебе надет. Это новая работа так влияет? — Он скользнул взглядом по столу, где дома у Лариной лежала стопка журналов об этих семейках. Он перевернул один так, чтобы на первой полосе сияли фамилии Ждановых и Воропаевых, но взгляд его тут же вернулся к сегодняшнему облику хозяйки. Дурацкая юбка в клетку в пол, белоснежная рубашка, застёгнутая до самого горла, пиджак, намеренно скрывающий грудь и вообще всю фигуру. Волосы собраны в пучок, больше похожий на случайный узел проводов, и очки — явно не по рецепту, а исключительно ради имиджа. Бровь его медленно поползла вверх. Всё это явно не случайность. У Лариной всегда был безупречный вкус, врождённое чувство стиля. Что-то здесь не сходилось. И эта пластина для зубов… Зачем? У неё же прикус — идеальный, как на картинке. Катя молча зашла в ванную и подошла к умывальнику, вымыла руки и, с тихим, почти сладострастным выдохом, сняла зубную пластину. Зорькин тихо присвистнул. — Значит, и это часть образа… — Коля, — холодно бросила она, — я иду в душ. Потом скажешь, что хочешь. Но нервы мои — не мишень. — Жду тебя на кухне, Жанна… с твоим любимым белым сухим… Она фыркнула, закатив глаза, и ушла в ванную. Когда она вышла из ванной, Пушкарёва осталась за дверью. На кухню вошла Ларина Жанна… Та самая, которую он помнил — и та, с которой шутки всегда плохо кончались. Шикарная даже когда уставшая, эффектная даже в пижаме и безумно привлекательная даже в гневе. Шёлковая пижама глубокого вишнёвого оттенка мягко обнимала её фигуру, струилась по линиям тела лёгкими, живыми складками. Тонкие бретели, будто рассеянно зацепившиеся за плечи, едва удерживались на влажной коже, по которой ещё медленно скатывались прозрачные капли воды, оставляя прохладные дорожки. Волосы — тёмные, тяжёлые, чуть спутанные после душа — сползали на ключицы, запутываясь в ткани. В кухню она вошла с той размеренной, завораживающей грацией, что бывает лишь у женщин, уверенных: каждый их шаг — не просто движение, а выверенное, безотказное оружие. Она села напротив. Молча взяла с тарелки кусочек баклажана, чуть прищурилась — и посмотрела прямо в глаза. — Пушкарёва Катерина Валерьевна… — начал он, не мигая. Повернул к ней её пропуск на работу и паспорт, которые, как выяснилось, успел вытащить из её сумки. — Ты что, шпионка у нас теперь? — Похоже, шпион тут ты, — отрезала она, ни на секунду не теряя спокойствия. — Лазаешь везде. — В чём ты сегодня была, Жанна? Или Катя? Или кто ты там? — Я — Валькирия, — сухо парировала она. — Ты вино открыл? Он усмехнулся, открыл бутылку и налил вино в бокалы. Она разложила по тарелкам еду и поставила её перед горе-бывшим мужем. — Ешь, шпион. — Да и вы ешьте, Валькирия, — кивнул он, но в глазах было что-то слишком внимательное. — Вы ведь сегодня, наверное, тяжёлый день проработали… Она откинулась в кресле, отпила вина и подумала: Коля, тебе и не снилось, сколько у меня сейчас проблем. — Что тебе нужно, Зорькин? Свидетельство, наверное, уже сам из комода достал. Так зачем ты здесь? — Жанна… Катя… Валькирия… — он нарочно растянул, будто пробовал её имена на вкус. Она цокнула и закатила глаза: — Ближе к делу. — Мне нужны деньги. Она улыбнулась без веселья — тонко, почти устало: — Ну вот, уже ближе к реальности. А я тут при чём? — Я открываю новый бизнес. Старый… прогорел. — Это было ожидаемо, — её голос был мягким, но острым, как игла. — Какой из тебя брокер, Коля… — Понял, что мне ближе реклама. Прошёл курсы, есть идея. — Ты ребёнок с детства с золотой ложкой во рту. У тебя, наверное, и пелёнки были норковыми. Попросил отца денег?.. — Да, но отец после того, как мы развелись, сказал, что мои проблемы — это мой крест. И помогать не будет. Он заблокировал все мои карточки. Мне только мама помогает, но большие суммы он сразу вычисляет, понимая, для кого она снимает… А мне не хватает двадцати тысяч евро, чтобы запустить пробный проект. Показать рынку, кто я такой. Она встретила его взгляд и прочитала там большим жирным шрифтом: ЛОЖЬ. — Надо было рассказать отцу, что ты гей. — Я би-сексуал, Жанна. — Отлично. Надо было это рассказать, а не придумывать сказку, что я тебе изменила. Моим родителям. И своим. Ты правда думаешь, что я тебе сейчас помогу? Ты мог уйти спокойно, когда нашёл свою любовь в другом парне. Мне было неприятно, но я бы тебя отпустила. А вместо того, чтобы уйти с достоинством — вывалил на меня грязь. — Я знаю, что у тебя есть эти деньги… — он, будто не слышал её, продолжал гнуть свою линию. — У меня куда больше денег, — холодно парировала она. — Потому что у меня есть мозги. — Никто мне не поверил. Все решили, что я сам всё испортил… — начал оправдываться он, опустив взгляд в стол и нервно поправляя вилку рукой. — Кроме моего отца. Который до сих пор мне это припоминает. — Что мне сделать? — Просто исчезни. Тебе мало того, что я застала тебя в нашей постели с твоим массажистом? — Прости… но у меня нет выхода. — Он нервно постучал ногой по мраморной плитке, сделал глоток вина и, опустив голос, добавил: — Я уверен, что здесь никто не знает, кто ты на самом деле. Он поднял журнал. На первой полосе — Ждановы и Воропаевы. — Не посмеешь, — тихо, но жёстко сказала Жанна. — У меня нет выхода. Мне нужно доказать, что я не… ничтожество. — Ты хуже. Ты — чмо. — Пойду и расскажу. Я не знаю, в чём там дело, но если ты нарядилась как сотрудница собеса — значит, дело серьёзное. Бокал вина оказался у него в лице быстрее, чем он успел моргнуть. Белые капли потекли по его подбородку, а сам бокал с глухим звуком разбился о стену. — Пошёл к чёрту! — её голос стал низким и опасным. — Кто ты такой, чтобы мне угрожать? Она схватила тарелку с ужином и швырнула в стену, мимо его головы. Грохот посуды ударил в уши, но он даже не успел испугаться — лишь вскочил и укрылся от осколков, продолжая смотреть на неё. Она знала, что его слова — не пустая угроза. Если он раскроет её фамилию, все её игры закончатся в один миг. Но даже зная это, она не позволила бы собой вертеть. — Ты кого из себя строишь?! — схватила полотенце и начала стегать его по плечам. — Забыл, кто я? Я — Ларина Жанна Борисовна. Захочу — устрою тебе такую рекламу, что сам в Гренландию сбежишь! Он поднял руки, словно сдаваясь. В их истории было слишком много общего: они знали друг друга с первого класса, и долгие годы их связывала лишь дружба. У каждого за плечами были неудачные романы, свои поражения, — и, пройдя через это, они решились искать любовь друг в друге. На втором курсе университета их роман вспыхнул стремительно, и свадьба оказалась столь же неожиданной. Из привычной близости выросло чувство, которое стало их началом — и которое, в итоге, привело и к разводу. Но даже после этого он по-прежнему знал её силу, её внутренний стержень: ведь они знали друг друга всю жизнь. Он понимал, что зря сказал то, что сказал, и сожаление жгло сильнее, чем собственная гордость. Оказавшись в безвыходной ситуации, он ясно видел: выбора у него больше не было. — Жанна… — он попытался подойти ближе, но получил полотенцем ещё раз. Вырвал его из её рук и вдруг резко обнял. Крепко, почти отчаянно. — Извини. Она вывернулась, сунула ему в руки веник. — Подметай. Он замялся, потом опустил глаза. — Я соврал. Я проиграл эти деньги в казино. Если я их не достану — меня убьют. Она замерла, посмотрела ему прямо в глаза. И поняла — не врёт. Молча достала из сумки пачку тонких сигарет, открыла окно, прикурила. — Ты же бросила, — тихо сказал он. — Как бросить, если кругом идиоты? — спокойно ответила она. — Подметай. Он тут же принялся убирать, а она, затянувшись, смотрела в окно. Вечерний город мерцал огнями, но в её голове царила ледяная ясность. Она умела быть стальной, но в ней всегда оставалось слишком много доброты. Именно поэтому он пришёл именно к ней. — Денег просто так не дам, — сказала она наконец, глядя в даль. — Но ты сможешь их заработать. — Скажешь — сделаю. — Пол мой сейчас… — от её тона он вздрогнул и сразу принялся мыть. Она смотрела куда-то в даль, словно прислушиваясь к собственным мыслям, и всё ещё решала — озвучить ли то, что пришло ей в голову минутой раньше, или оставить это в тишине. — Дай мне подумать. И да, пойдёшь к психологу. Это условие: будешь лечиться от зависимости. Ещё не хватало, чтобы через два года ты снова пришёл за деньгами. — Я больше ни ногой за стол… — он виновато опустил глаза, словно в них мог найти оправдание, и молча вытирал пол от капель сливочного соуса, оставшихся после ссоры. Жанна докурила, медленно затушила сигарету и, не глядя на него, добавила: — Пойдёшь к врачу, — я сказала. И да , Коля... ещё раз попытаешься меня шантажировать — я сделаю так, что ты сам придёшь умолять меня забыть, что ты вообще существуешь. Он не поднимал взгляда от пола и виновато занимался уборкой. Он слишком хорошо её знал, чтобы не поверить: она не шутила. Она налила себе вина — ровно, без спешки, словно этот ритуал был для неё чем-то гораздо большим, чем просто ужин. Густая жидкость заплясала в бокале, поймав тёплый отблеск лампы. Жанна устроилась на стуле, закинув ногу на ногу, а Коля, всё ещё слегка смущённый после своей уборочной эпопеи, аккуратно поставил веник и швабру в угол, как будто сдавал оружие перед капитуляцией, и сел напротив. Она пригубила вино, чуть прищурилась, рассматривая его — и в этом взгляде уже таилась опасность. — Ты у нас маркетолог по образованию? — Что?.. — он моргнул, не ожидая подвоха. — Боже, Коля… помнишь ту смешную книжечку, которую тебе вручили в тот год, когда мы поженились? — её бровь чуть поднялась. — А… да… маркетолог. — Он пожал плечами. — А к чему вопрос? — К тому, что пойдёшь работать в «ЗимаЛето». В отдел маркетинга. Внедришься и будешь держать меня в курсе всего, что там происходит. Этот Малиновский, похоже, затеял что-то интересное. А я хочу знать — что, когда и с кем. Он чуть не выронил бокал, который машинально взял в руки. — Ты… хочешь, чтобы я шпионил? Да ещё и в этом модном гадюшнике? Ты издеваешься надо мной? — Я хочу, чтобы ты делал то, что скажу, — её голос стал твёрдым, почти ледяным. — Если тебя туда возьмут — получишь деньги. Если подведёшь — я передам всё твоему отцу. — Но… в чём вообще дело? — Не твоя забота. Он открыл рот, готовый спорить, но её взгляд — холодный, спокойный, лениво-усталый, как у человека, который видел слишком много, — моментально оборвал все его слова. — Ты меня под монастырь ведёшь? — Нет, милый. Я тебя веду на работу, — она наклонилась чуть ближе, с той самой хищной улыбкой, от которой когда-то у него подкашивались ноги. — Разницу чуешь? Он осел в кресло, ошарашенный. — А если я… ну… не подойду им? Жанна сделала глоток вина, глядя на него поверх края бокала, как будто взвешивала на весах его жизнь и лень. — Тогда тебе останется только надеяться, что я подарю тебе красивый венок на похороны. Он сглотнул, вцепившись в подлокотники. — Сделаем так, чтобы взяли. — Она откинулась на спинку стула. — А твоя задача — слушать всё, что говорят, и запоминать. И никто не должен знать, что мы знакомы. Ты меня понял? — Жанна… что это за мутная история? — Завтра я позвоню человеку. Пойдёшь, выберешь новый паспорт. — Я ещё и имя должен менять? — Нет. Просто возьмёшь чистый паспорт без штампа о разводе. Чтобы они не знали, на ком ты был женат. Он вытаращил глаза: — Ты меня подставляешь...я могу знать зачем? — Посмотрим, достоин ли ты доверия, — в её голосе промелькнула почти ласковая насмешка. — Может, и расскажу потом, в чём дело. А сейчас… — она кивнула на дверь, — уйди, пожалуйста. Он медлил, словно хотел что-то сказать, но замолчал. Заметил, как у неё под глазами легли тени — не косметика, а усталость. И в глубине взгляда мелькнула боль. Та самая, от которой не знаешь, как правильно поступить… и понимаешь, что любое решение будет стоить слишком дорого. — Ларина, я тебя всю жизнь знаю… но сейчас я волнуюсь за тебя. Что ты задумала? — Уйди. Я тебе позвоню.