Ходячее бедствие!

Дверь машины закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Жанна села на переднее сиденье, щелкнула ремнем и повернулась к окну, превратившемуся в черное зеркало, отражавшее её тщательно выстроенное спокойствие. Внутри всё дрожало и рвалось на миллион острых осколков — досада, та самая предательская боль уколотой гордости и, как бы она ни хотела признавать себе, — ревность. Но ни один из этих осколков не должен был прорезать поверхность. Она сжала пальцы в замок на коленях, заставив их не дрожать, и сосредоточилась на ровном, глубоком дыхании. Она была крепостью и никому, даже самой себе, не позволяла увидеть трещины. Пётр, трогая с места, украдкой взглянул на неё. Ему стало безумно грустно. Он видел, как Александр готовился к этому вечеру, с каким редким для него светлым оживлением. И то, как всё оборвалось — этим низким, театральным появлением Елены — казалось особенно несправедливым. Он всегда относился к ней нейтрально, но с одной твёрдой убеждённостью, которую однажды даже позволил себе высказать сестрам шефа: «Елена — прекрасная женщина. Но не для него. Она ему не пара». Молчание в ответ тогда красноречиво подтвердило, что многие это понимали. Даже сам способ, которым она ушла от Александра — найдя замену в поездке, которую он же для неё организовал, — оставил у Петра горький осадок. Он верил, что люди должны расходиться по-человечески. А Жанна… Он не мог понять, почему она так цепляла его, почему её энергия — эта странная смесь стальной силы, огня и нежного сердца — казалась ему такой… правильной. Он видел их как пару. Не просто красивую, а крепкую. Потому что в их тишинах не было пустоты, а в диалогах — игры в одни ворота. Она была ему ровней. Не добычей, не трофеем, а союзницей. И в глазах Александра, когда он смотрел на неё, Пётр видел не просто вожделение, а интерес, вызов и то самое редкое уважение, которого так не хватало в истории с Еленой. Он видел, что она сидит разрушенная, хоть и скрывала это под маской невозмутимости. Наличие сестер в доме научило его считывать женские эмоции куда лучше любого учебника по психологии. — Жанна Борисовна… — начал он осторожно. — Да, Пётр, — она повернула к нему лицо, и её голос был ровным, лишь чуть более тихим, чем обычно. — И, кстати, обращайтесь ко мне просто Жанна. — Я не думаю, что получится, но попробую… Жанна, вы уверены, что не хотите выпить бокал вина или съесть десерт? Тут рядом одно хорошее заведение… — он искренне хотел как-то смягчить этот вечер для неё. — Стараетесь задержать меня в центре, чтобы потом ваш шеф подъехал и составил компанию? — она мило и немного грустно улыбнулась, и в этой улыбке была такая пронзительная ясность, что у Петра сжалось сердце. Он ответил сдержанной улыбкой. — Вы хороший работник, Пётр. Саше повезло с помощником. Спасибо… это мило с вашей стороны, но я поеду домой. К тому же ваш шеф может этой ночью поздно освободиться… кто знает. — Я уверен, что нет, — он слегка улыбнулся, но тут же сделал серьёзное лицо, глядя на дорогу. — Жанна, то, как мой шеф смотрит на вас, говорит о многом. Он забыл Елену много лет назад. Но до встречи с вами у неё ещё был призрачный шанс его вернуть. Сейчас… сейчас это точно невозможно. Жанна спрятала зарождающуюся улыбку, закусив губу, и снова повернулась к окну, но через мгновение её взгляд снова встретился с его в зеркале. — Это ведь его большая любовь, кто знает, — она вновь стала серьёзной, давая себе внутренний щелчок. — Это не большая любовь, — мягко, но уверенно парировал Пётр. — Это была первая, шумная и болезненная влюблённость. А большая любовь, мне кажется, зарождается сейчас. И если мой шеф узнает, что я говорю с вами об этом… мне точно конец. — Он ухмыльнулся, и на этот раз она ответила ему настоящей, тёплой улыбкой. — Пётр, а вы? — спросила она, в её голосе зазвучал лёгкий, почти игривый вызов. — Могу спросить, свободно ли ваше сердце? Раз уж вы вгоняете меня в краску, я могу вогнать в неё и вас. Он рассмеялся. — Вас, Жанна, нелегко в краску вогнать. И по вам не скажешь, что вы стесняетесь. А вот я, пожалуй, реально краснею. Она улыбнулась. — Поработали бы вы в разных террариумах, и вы бы научились скрывать эмоции. — Я был влюблён однажды, — начал он, глядя на уходящую вдаль светящуюся ленту дороги. — Я оканчивал школу и был влюблён в мою одноклассницу. Наши чувства были взаимны. Она была… как первый весенний день после долгой зимы. Я помню, как мы гуляли по парку, и она смеялась, а мне казалось, что ради этого смеха стоит жить. Потом я ушёл в армию. Мы писали друг другу письма каждый день. Её конверты пахли духами, которые она носила… А когда я вернулся, она встретила меня у вокзала с чужим парнем. Сказала, что два года — это слишком долго ждать. — Мне очень жаль, Пётр, — тихо сказала Жанна. — Я пережил это, Жанна. Было больно, адски больно, но всё прошло. А на новую любовь… времени у меня как-то нет. Работа. Так что как-то так. — У вас ещё всё впереди, — её голос снова стал мягким. — Вы очень хороший человек, я это чувствую. — Спасибо, — он кивнул, и в машине снова воцарилась комфортная тишина, пока он не свернул к её дому. У Петра запищал телефон. Он бросил быстрый взгляд на экран, и на его губах промелькнула лёгкая, едва заметная улыбка. Делая вид, что просто констатирует факт, он невзначай бросил: — О… Александр Юрьевич попросил забрать его из ресторана. Говорит, не спешить… Сидит, пьёт коньяк. Сам. Он остановил машину у подъезда. Жанна развязала ремень, и её губы дрогнули в милой, почти неуловимой ухмылке. Этот нарочито небрежный комментарий Петра с деталями — «пьёт коньяк», «сам» — был тончайшим, мастерски исполненным штрихом, сообщением в бутылке, брошенным ей в бурное море её мыслей. — Доброго вечера, Пётр, — её голос был ровным, лицо — безупречно спокойной маской, за которой скрывалась целая буря. — Спокойной ночи, Жанна. Она вышла, держа спину прямо, как струну. Не оборачиваясь, уверенными шагами направилась к подъезду. И только когда тяжёлая стеклянная дверь с глухим стуком закрылась за ней, отрезав от внешнего мира, по её лицу медленно, неотвратимо поползла улыбка. Не радостная, не торжествующая. Глубокая. И, чёрт побери, спокойная. Почему же она так волновалась там, в машине? Почти физически ощущала тошнотворный комок в горле при мысли, что он останется с той… с Леной? Почему мысль о том, что он может провести с ней ночь, заставляла её внутренне сжиматься, будто от удара? «Жанна, чёрт побери, да ты ревнуешь!» — пронеслось в голове с такой ясностью, что она даже на мгновение замерла в тихом, пустынном холле. Осознание ударило не как упрек, а как откровение. Она, всегда державшая свои эмоции под железным контролем, она, ставившая холодный расчёт выше всех чувств, — и вот она, вся издерганная из-за мужчины. Она миновала лифт, даже не взглянув на него. Ей нужно было движение, пространство, ритм шагов, чтобы привести в порядок этот внезапный хаос внутри. Её каблуки отбивали чёткую, громкую дробь по мраморному полу, эхо разносилось под сводами потолка. Каждый шаг был попыткой вернуть себе почву под ногами, утраченное равновесие. Ревность. Глупое, примитивное, животное чувство. И всё же… Оно было жгучим доказательством того, что он для неё — не просто пешка в игре. Что эти искры, это напряжение, эта странная синхронность мыслей — не просто инструмент для достижения цели. Это была слабость, уязвимость, которой она так боялась. Но в этом осознании, странным образом, таилась и сила. Потому что если он может вызывать в ней такое, значит, он чего-то стоит. И её решение отложить всё до его возвращения было не просто манёвром гордой женщины. Это был необходимый щит. Щит для её собственного сердца, которое, вопреки всем её планам и запретам, начало жить своей собственной, неподконтрольной ей жизнью. Александр вошёл в полупустой бар, и воздух словно сгустился, наполнившись тяжестью давно забытых теней. Он опустился в кресло напротив Елены, и его взгляд, лишённый и гнева, и тепла, выражал лишь полное, обескураживающее непонимание. Она же изучала его лицо — новые заломы у глаз, более твёрдый овал подбородка — и губы её тронула слабая, но уверенная улыбка. — Надо же, как ты возмужал… Стал ещё привлекательней. — Лена… — его голос прозвучал низко и ровно, будто из глубины. — О чём пойдёт речь? Я, признаться, больше огорчён твоим сегодняшним поведением, чем тем давним фактом, что ты когда-то предпочла мне своего «американского принца». — Правда? — она кокетливо склонила голову. — Неужели наши несостоявшиеся отношения беспокоят тебя меньше, чем прерванный ужин с очередной спутницей? Он медленно поставил бокал, только что принесённый официантом. Его пальцы сжались. — Не смей так о ней говорить. Подбирай выражения. Это моя женщина, и я требую к ней уважения. — Когда-то ты требовал уважения и ко мне, — в её голосе зазвучала язвительная нотка, — особенно когда твои сестры нашёптывали тебе, что я тебе не пара. — Да, тогда я был слеп. Теперь прозрел. И, к слову, мои сестры от моей женщины без ума. — Он выпил коньяка, давая ей прочувствовать удар. — Лена, мы всё выяснили много лет назад. Я отпустил тебя. Ты, как я полагал, обрела своё счастье. — У нас с Джорджем… сложный период, — она опустила глаза, играя соломинкой в своём коктейле. — Я приехала повидать маму. — Прекрасно. Ольга Вячеславовна по тебе безумно скучает. А с твоим Джорджем всё наладится… Но при чём здесь я? Зачем ты ищешь встречи? Она тяжело вздохнула, и взгляд её стал томным, наполненным поддельной или настоящей тоской — он уже не мог различать. — Я соскучилась. Хотела увидеться и… всё объяснить. Он горько усмехнулся и опрокинул бокал коньяка, ощущая, как огненная струя растекается по жилам. — Я хотела сказать, что тогда, наверное, поторопилась… поторопилась, бросив тебя ради другого, — её голос стал тише, исповедальным. — Все эти годы я не видела ничего, кроме стен нашего дома в чужом штате. Ты был прав — надо было пожить для себя, а я поспешила с выбором… Джордж вечно на работе. Я не работала ни дня, целиком ушла в декрет и быт… А теперь, когда дети подросли, я могу выйти из тени, но не знаю — куда? Джордж говорит: «Делай, что хочешь». А я разучилась хотеть… Я так одинока. Перегорела. И мне кажется, что всё это — расплата за то, как некрасиво я с тобой поступила… Александр с силой потер глаза, будто пытаясь стереть и её образ, и этот поток жалких самооправданий. — Твой выбор был сделан. Я его принял и двинулся дальше. Меня не волнуют твои текущие трудности. Кризис? Обратись к психологу. Найди дело по душе, получи профессию. Но ко мне, Лена, не лезь. Я не в настроении злорадствовать — да и не стану, я уже не тот мальчишка. Ты стала для меня… безразлична. Я не чувствую ни горечи, ни злости — ничего. Искренне желаю тебе найти себя. Но подальше от меня. В баре повисла тягостная пауза. Она впилась в него взглядом, выискивая хоть искру былой боли, но наткнулась лишь на ледяную, монолитную стену. — Ты не хотел бы… попробовать всё сначала? — выдохнула она, и последняя надежда сделала её голос хриплым. Он смотрел на неё несколько секунд, а затем рассмеялся — коротко, беззвучно, с нескрываемым презрением. — Я правильно понимаю? Ты хочешь использовать меня как лекарство от депрессии? Взбудоражить кровь, ведь я всегда умел это делать, верно? Видимо, твой Джордж на это не способен. А потом, насытившись острыми ощущениями, ты вернёшься в свою благополучную семью… Блестящий план, Уютова. Но я не намерен участвовать в этом спектакле. Господи… Мне, наверное, стоит мысленно попросить прощения у всех тех, кого я сам когда-то использовал столь же цинично. — Всё не так, Саша… — она попыталась нанести ответный удар, но это вышло жалко. — Я слышала, ты и сам все эти годы был один… Без серьёзных отношений. Неужели эта… шатенка так тебя опутала? Он откинулся на спинку кресла, и его лицо внезапно преобразилось. С него спала маска холодности, исчезло раздражение. Взгляд стал отрешённым, будто он смотрел куда-то вглубь себя. — Лена… — он произнёс это тихо, почти с изумлением перед собственной откровенностью. — Я влюблён в неё. Слова повисли в воздухе, чистые и неоспоримые, как удар колокола. Он и сам, кажется, осознал их истинность лишь в тот миг, когда они сорвались с губ. Елена сглотнула, и лицо её побелело. Она видела — это не было бравадой или уколом в её сторону. Это была правда, обнажённая и пугающая в своей простоте. — Влюблён? — прошептала она с недоверием. — Столько лет одиночества — и вдруг, ни с того ни с сего? — Это не укладывается в твои представления о времени. Она… другая. Она со мной на равных. И она не сбегает, когда трудно. Наоборот. Чёрт… она просто моя. Понимаешь? Он поймал взгляд официанта и жестом подозвал его. — Наш разговор окончен, Лена. Я от всей души желаю тебе наладить жизнь. Но нашей общей полосы на карте больше не существует. Ни в каком виде. Ни романа для встряски, ни чего-то большего… Просто живи своей жизнью. Без меня. Он встал, оставив на столе купюры. — Официант вызовет тебе такси. Прощай. Он не стал ждать ответа, не стал смотреть на выступающие слёзы. Развернулся и пошёл прочь. С каждым шагом тяжесть на плечах таяла, уступая место странному, новому чувству — абсолютной, кристальной ясности. Дверь закрылась за ним, оставив Елену наедине с осколками её иллюзий и горьким осознанием, что поезд ушёл. Окончательно и бесповоротно. Александр зашёл в первый попавшийся бар, пахнущий дубом и табачной пылью, и заказал двойной коньяк. Пока бармен наливал, он с трудом выцелил клавиши телефона: «Будешь свободен — заезжай. Бар напротив. Напиваюсь. Зайди за мной.» Он едва сдержался, чтобы не вызвать такси и не рвануть к ней, к её тихой, неприступной крепости. В её взгляде он ясно прочёл железное правило: сегодня дороги к её порогу для него нет. Это осознание обожгло сильнее коньяка. Появление Елены всколыхнуло ил, подняв со дна памяти все призраки прошлых отношений — их неизбежную изнанку: ссоры, непонимание, мучительные расставания. Он злился — на себя, на абсурдность ситуации, на Елену, впутавшуюся в его настоящее. Но злость понемногу растворялась, сменяясь странным, новым чувством — волнением. Может, Жанна ничего не чувствует к нему, как же она красиво ушла, не опустив взгляд, с высоко поднятой головой. Неужели даже немного не приревновала? Это сводило с ума. Как и память о её губах, властно запечатлевших на его устах немой вызов. Он понимал с кристальной ясностью: за время командировки ровным счётом ничего не изменится. И впервые в жизни ему отчаянно не хотелось уезжать, хотя поездка ещё даже не началась. Эти отношения сулили им обоим ураган проблем, но ему было плевать. После командировки всё останется прежним. Только ещё острее, ещё невыносимее. Петр, войдя в бар, сразу увидел своего шефа. Тот восседал на барном стуле, и картина говорила сама за себя: пиджак был сброшен на соседнее кресло, рубашка расстёгнута, галстук, снятый барменом в жесте братской помощи, болтался на стойке. В руке Александр сжимал бумажную салфетку, которой время от времени размахивал, словно дирижируя невидимым оркестром, под собственное громкое напевание: «Аэропорты». Бармен в такт выбивал дробь шейкером. Петр с трудом сдержал смех и направился к стойке. — Александр Юрьевич, — мягко коснулся он его плеча. — А?.. О, Петя! А ты как здесь?.. А, точно, я же написал… — шеф обернулся, и его взгляд был мутным. — Я пьяный. В хлам. Констатирую факт. — Давайте поедем домой. Вам нужно поспать. — Нужно! — с внезапной деловой серьёзностью согласился Александр. — Мне завтра… нет, уже сегодня… с утра вставать. В эту чертову командировку. Петр с нежностью посмотрел на него. Шеф обожал командировки, новые города, смену декораций. Но, видимо, тяжело уезжать надолго, когда впервые за долгие годы не хочешь никуда уезжать. — А ведь всё ещё хуже, — мрачно философствуя, продолжил Александр. — Потому что моё прошлое, похоже, отогнало от меня такую женщину, что кровь кипит… — Саня, да твоя Жанна никуда от тебя не денется, — неожиданно вклинился бармен, вытирая бокал. — Она просто гордая. Конечно, не станет прыгать тебе на шею, когда бывшая маячит на горизонте. Дай ей время. Петр ухмыльнулся ещё шире. Да, шефа накрыло по полной, раз он умудрился излить душу бесстрастному, неизвестному бармену. — К тому же, девушка в машине… она явно ревновала, — тихо, конфиденциально, добавил Петр. Александр оторвался от бокала, его взгляд на секунду прояснился. — Ревновала? — Уверен на все сто, — кивнул Петр, глядя на него по-братски. В глазах Александра вспыхнул огонёк, тут же сменившийся решимостью урагана. — Я хочу к ней. Прямо сейчас. Я должен её видеть. — Думаю, сегодня это не лучшая идея, — осторожно парировал Петр. — Вы не в форме. Да и она просила время, разве нет? — Я сказал, я хочу её видеть! — заявил Александр с таким видом, будто только что подписал указ государственной важности. Он попытался встать, поправил воображаемый галстук на шее и с достоинством, подобающим королю, внезапно оказавшемуся в таверне, изрёк: — Мы едем. Сию секунду. Это приказ. Спорить было бесполезно. Петр, пряча предательскую улыбку в уголках губ, шёл за своим шефом словно для надёжности, чтобы в случае чего подстраховать, ловя на себе смесь сочувственных и потешающихся взглядов немногочисленных полуночников. Александр, хоть и шёл, изящно покачиваясь, держал спину струной и даже милостиво кивнул на прощание бармену, словно покидал званый ужин в посольстве, а не бар, где пахло алкоголем и стойкими духами. — В её апартаменты, Пётр! — скомандовал он, с достоинством грузясь на заднее сиденье и тут же пытаясь придать своим взъерошенным волосам вид творческого беспорядка. — Максимальная скорость! И… чтобы она была там. Нет, чтобы я был у неё. В общем, ты уловил суть. Пётр, глядя в зеркало заднего вида на своего внезапно охваченного романтическим порывом и изрядно поддавшего патрона, лишь молча вздохнул и плавно тронулся с места. Эта ночь определённо готовила сюрпризы. Уже перевалило за полночь. Жанна была в своей любимой атласной ночнушке цвета тёмного шоколада, собрав волосы в высокий небрежный пучок, из которого выбивались тонкие пряди. Она только что смыла с лица макияж и ночную маску и теперь наливала себе кружку ромашкового чая, пытаясь унять дрожь в пальцах. Весь вечер её будоражили события, и, поняв, что сон не придёт, она пыталась утопиться в бумагах, чтобы отвлечься. Внезапный звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Она посмотрела на часы и нахмурилась. Подойдя к глазку, увидела то, чего уж точно не ожидала. Удивление медленно сменилось широкой, непроизвольной улыбкой. Она открыла дверь. На пороге стоял Воропаев — едва держась на ногах, но с впечатляющей для его состояния выправкой. В руке он сжимал букет белых роз и, галантно протянув его, кивнул головой: — Госпожа грешница… я зайду. Она впустила его, всё ещё ошеломлённо глядя на него и на розы в руках. — Я ценю твоё желание взять паузу и проверить чувства, — его голос звучал низко, с приятной хрипотцой, которую крепкий напиток сделал ещё более бархатной. — Но я просто хотел тебя видеть. И чтобы ты видела меня. И чтобы ты знала, что я один. И… надень халат. Это не пижама — это пытка для мужчины. А я, как ни крути, должен уважать твоё решение подождать. Жанна прислонилась лбом к косяку двери, не в силах сдержать улыбку, и прикусила нижнюю губу, наблюдая за ним. — Но чтобы ты знала… — он сделал шаг вперёд, и его дыхание, и без того чертовски горячее от коньяка, обожгло её щёку. — Когда я вернусь из командировки… тебе от меня никуда не деться. Вообще. Ни-ку-да. Я стану твоей тенью, но я тебя добьюсь. Выбью из твоей красивой головы все сомнения… и забью её другими мыслями. И желаниями. Она наблюдала, как он, сохраняя остатки достоинства, опускается на стул в прихожей и поправляет воображаемый галстук, который, вероятно, остался в машине. Затем перекидывает ногу на ногу и делает серьёзное лицо — насколько это вообще возможно в таком состоянии. — Я тут подумал… — он уставился в пространство перед собой с глубокомысленным выражением. — Если бы перед тобой вдруг появился этот… мерзкий Хамон… как там твоего бывшего звали? Или этот Жданов, который на тебя свой паршивый глаз положил… я бы их прибил. На месте. Но ты… у тебя эта выдержка, это самообладание… — он покачал головой с искренним восхищением. — А потом я понял, что это просто я ревную. А ты, наверное, не ревнуешь… Но потом мне сказали, что ты ревнуешь, и я успокоился. Её поражала эта пьяная, детская прямота, смешанная с неуклюжей галантностью. И слегка путающиеся мысли сейчас так трогали её. — И это ты ещё без «чудо-сиропа»? — не удержалась она от колкости. — Будь я под этим сиропом, — он прищурился, и в его глазах блеснула знакомая искра, — я бы не сдерживался. — Я постелю тебе здесь, — мягко, с заботой предложила она. — Переночуешь в гостевой. Спать тебе осталось всего ничего. — Я не смогу уснуть рядом с тобой, — заявил он с такой обречённой искренностью, что у неё ёкнуло сердце. Он протянул руку и начал рисовать в воздухе контуры женской фигуры, потом подмигнул ей, поймал за талию и притянул к себе. Сначала его губы коснулись её щеки, нежно, почти благоговейно — сначала левой, потом правой. А потом нашли её губы. Поцелуй был горячим, влажным, полным невысказанных обещаний и коньячной откровенности. Когда он отпустил её, она с трудом открыла глаза. — Я серьёзно, — сказал он, и его взгляд внезапно стал трезвым и ясным, словно он и не пил. — Ничего не изменится. Для меня — точно. И у тебя не останется ни единого шанса от меня избавиться… До встречи, грешница. Он подмигнул на прощание, развернулся и, пусть и немного покачиваясь, с той же королевской осанкой направился к лифту. Она медленно закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и, закрыв глаза, позволила себе широкую, безумную улыбку. «Чёрт… — прошептала она в тишину прихожей. — Я влюбилась». Она зашла в офис в лёгком, почти воздушном замешательстве после ночного перформанса. Лифт плавно поднимался, когда в телефоне вибрировало сообщение: Воропаев: Извини, если вчера напугал. Но в коньячной откровенности нет лжи. До встречи, грешница. Уголки её губ дрогнули. Пальцы сами потянулись к экрану. Жанна: Я заметила, что шутить ты разучился. Посмотрим, хватит ли у тебя пороха в пороховницах, дьяволенок. Удалось поспать? Она вышла из лифта и направилась к бару, всё ещё улыбаясь своему телефону. Воропаев: Авиакомпания позаботилась обо мне на все сто. Рейс отложили на час. Я даже успел выспаться и… хорошенько подумать о тебе. Она заказала капучино, оперлась о барную стойку, чувствуя, как по телу разливается сладкая, тревожная теплота. Жанна: О чём же так пристально думалось, пока ты наслаждался внезапно свалившимся сном? Воропаев: О том, как именно я буду снимать с тебя это чёрное кружево, в котором ты, я уверен, сейчас скрываешься под строгим костюмом. И о том, как ты будешь шептать моё имя, когда я доберусь до цели. Она сглотнула, ощутив внезапную сухость во рту. Её пальцы сжали телефон. Жанна: Смелые планы для человека, который за полчаса до вылета сидит в зале ожидания. Или ты уже в самолёте и представляешь себе рай, которого лишился из-за собственной спешки? Воропаев: Я не лишился. Я его отложил. Как самый ценный приз. И поверь, когда я его получу, он будет стоить того ожидания. Воздух у барной стойки был густым от аромата свежемолотого кофе и утренней офисной лени. Жанна, опершись локтем об стойку, с наслаждением делала первый глоток капучино, когда за её спиной раздался голос — наполненный таким непривычным для него теплом, что Жанна сначала не поверила своим ушам: — Доброе утро, Катя. Она медленно опустила телефон, на экране которого всё ещё догорала переписка с Воропаевым. Сделала ещё один глоток, давая себе секунду, чтобы стереть с губ вызванную улыбку и надеть привычную, слегка отстранённую маску. Затем плавно повернулась, и её взгляд упал на Романа Малиновского. — Доброе утро, Роман Дмитрич. Он сегодня буквально светился. Глубокие синяки под глазами, его верные спутники последних дней, казалось, отступили, побеждённые сиянием широкой, по-юношески счастливой улыбки. С ним сейчас, подумала Жанна, и впрямь можно было бы смело идти в кромешной тьме — его собственный свет освещал бы путь. — Прекрасно выглядите, Катя, — сказал он, заказывая двойной эспрессо и жестом спрашивая разрешения присоединиться. Она кивнула, придвигая свою чашку. — Спасибо. Вы сегодня тоже… весьма воодушевлены. Похоже, вчерашний вечер принес приятные известия? Она взяла трубку? — Да, Катя, — его улыбка стала ещё лучезарнее. — Она взяла трубку. Мы поговорили… по-настоящему. Без упрёков. Мне даже показалось, что с Элей у нас… всё ещё может быть. — Это замечательно, — Жанна улыбнулась, сама не поняв, почему так искренне. — Вы хотели о чём-то спросить? Он пригубил эспрессо, задумчиво покручивая крошечную чашку в пальцах. Видно было, что он подбирает слова. — Да… если можно. Совета. Мы договорились с Элей пообедать. — Полагаю, вы метили на романтический ужин, а она предложила деловой ланч? — угадала Жанна. Роман с лёгким смущением кивнул. — Именно. И вот сейчас я думаю… как мне не облажаться? Я так взбудоражен, что, кажется, могу всё испортить одной неверной фразой или неправильным местом для обеда. Жанна прищурилась, её взгляд стал игриво-снисходительным. — А как вы объясните ей своё лицо? — спросила она, указывая пальцем с безупречным прозрачным маникюром в сторону его всё ещё заметных синяков. — Что? — Ну, вы же избитый, Роман Дмитрич. И даже ваша ослепительная улыбка не скроет того факта, что ваше лицо напоминает дневник школьника, который рассыпал на него чернила, чтобы скрыть двойку. — Точно… — он машинально прикоснулся к лицу, и его энтузиазм слегка поугас. — И тут даже самый плотный тональный крем не поможет, — с лёгким придыханием, словно вынося приговор, констатировала Жанна. — Так что продумайте версию. Если, конечно, её не озвучил второй участник вашего… разбора полётов. — Не думаю, — он мрачно хмыкнул. — Она может разозлиться, что я с ним подрался. Вы же, женщины, бываете странными в своих гуманистических порывах по отношению к тем, кто этого не заслуживает. — Ой, мы-то странные… — она с насмешливым вызовом подняла бровь, перевернула глаза и даже чокнула скептически, заставляя его улыбнуться. Он всё чаще видел в этой новой Кате не скромную сотрудницу, а живого, остроумного человека, и это было неожиданно. Где был этот человек, когда он только пришёл в офис? Где он прятался… — Ну, попробуйте пообедать в «Темноте», — предложила она. — В «Темноте»? — Да, новый ресторан на проспекте. Там люди едят в полной темноте. Прям в непроглядной тьме. Этическая и эстетическая проблема решится разом. А если обед пройдёт хорошо, после можно будет объяснить, откуда эти синяки. — С Сашкой туда ходили, — он хитро улыбнулся и поднял бровь. — Там нам неинтересно, мы в темноте видим оба, — парировала она, и он рассмеялся. — А где же тогда проходят ваши свидания, если не секрет? — поинтересовался он, приподняв бровь. — Уля…ля…! Какой неожиданный вопрос, Роман Дмитрич, — она притворно-возмущённо приложила руку к груди. — Может, мне ещё фото показать? — Фото? — Ну да, — её глаза хитро блеснули. — Саша уехал в командировку, и у меня сейчас в телефоне просто архивы его фотографий. Хотите продемонстрирую? Роман с комическим ужасом поднял руки в знак капитуляции и потряс головой, будто пытаясь рассеять картинку, которую сам же и вызвал. — Спасибо за совет, Катя. Идея, надо признать, блестящая. Вы — чудо. — Не за что. На здоровье. Идиллию грубо разорвал голос, возникший за спиной Жанны словно из-под земли. Андрей Жданов стоял, слегка отклонившись назад, с выражением лица человека, вынужденного наблюдать, как другие бездельничают, пока он несёт на своих плечах весь мир. — Рынок уходит, — заявил он, цедя слова сквозь зубы. — Через шесть недель франчайзинг должен заработать. А вы тут кофе гоняете. Работать кто будет? Вы вообще когда это начали — так мило общаться за кофе по утрам? Жанна с трудом натянула на лицо вежливую, ледяную улыбку. В её воображении чашка с капучино уже летела в его нагловатое лицо, но в реальности она лишь изящно склонила голову набок. — 1861-й, — спокойно произнесла она. — Что 1861-й? — опешил Андрей. — В 1861 году император Александр II подписал Манифест об отмене крепостного права, — с убийственной вежливостью пояснила Жанна. — Без двух минут девять, Андрей Павлович. Мы уже бежим спасать мир моды от отсутствия «ЗимаЛетто» на прилавках. Прямо сейчас. Андрей ухмыльнулся, а Роман не сдержал открытого смеха. Жданов, оправившись, снова уставился на Жанну, и его взгляд, тяжёлый и влажный, пополз по ней, выражая неприкрытую похоть. — Любите историю? — с фальшивым интересом поинтересовался он. — О, обожаю, — её голос стал сладким, как сироп, но глаза остались ледяными. — Помню такие даты, о которых некоторые, кажется, уже и забыли. — Да что вы? — Такая уж я коварная ботаничка-заучка. В прошлом, — она сделала паузу, — с железными зубами. — Да уж, явно в прошлом, — он снова окинул её наглым оценивающим взглядом, задерживаясь на линии бедер. Жанна встретила его взгляд таким леденящим презрением, что он невольно отвёл глаза. — Катенька, ещё раз спасибо, — Роман галантно поцеловал ей руку, а затем с лёгким пренебрежением хлопнул Жданова по плечу. — Увидимся в кабинете. Жанна допила кофе и, не удостоив Андрея больше ни взглядом, направилась в свою каморку. Жданов, фыркнув, поплёлся следом, а она чувствовала его взгляд на своей спине, как прикосновение чего-то липкого и неприятного. Но внутри она лишь улыбалась. Её «кузен» был счастлив, а этот моль — пока что полезен. Игра продолжалась. Абсолютная тьма. Не та, что бывает с закрытыми глазами, а густая, бархатная, осязаемая материя, в которой исчезало само понятие пространства. Роман слышал только голос Эли, доносившийся слева, и собственное сердце, стучавшее где-то в горле. — До сих пор не понимаю, как не пролить на себя суп, — её смех прозвучал совсем рядом, смущённо и тепло. Он слышал, как её пальцы осторожно скользят по скатерти, нащупывая ложку. — Инстинкты, — отозвался Роман, стараясь, чтобы в его голосе не дрожала непривычная робость. Он сам с трудом находил тарелку, и каждый глоток супа был маленькой победой над беспомощностью. — Говорят, в темноте обостряются все чувства. Кроме зрения, разумеется. Я, например, слышу, как ты улыбаешься. — Догадливый, — она снова рассмеялась, и этот звук в полной темноте был для него единственной точкой отсчёта. Эта вынужденная беспомощность стирала все барьеры. Здесь не было места оценивающим взглядам, гордыне или старым обидам. Здесь оставались только голоса. — Знаешь, — его слова прозвучали в темноте тихо, доверительно. — Я не буду лгать, что думал о тебе все эти годы. Но я часто вспоминал. Прокручивал в голове наш последний разговор… и мне было до боли жаль, что я так поступил. Что так сильно тебя оттолкнул. — Ром… — в её голосе послышалась лёгкая защитная нотка, привычный щит, возникающий при любой попытке заговорить о прошлом. — Нет, дай договорить. Пока я тебя не вижу, это проще. Я был ослом. Самовлюблённым, слепым идиотом, который думал, что мир вертится вокруг его персоны. Я не ценил тебя. Но когда я увидел тебя на той презентации, я понял, что хочу тебя… а утром понял, что чувствую к тебе что-то очень сильное и глубокое… а в больнице я понял, что люблю тебя и что любил в этой жизни только тебя. И я понимаю, если ты не захочешь этого слышать, но не сказать я не могу. Он замер, прислушиваясь к тишине с её стороны. Это была самая долгая пауза в его жизни. Он слышал лишь её ровное дыхание и отдалённый звон бокалов где-то в другом конце зала. — Я слышу, — наконец сказала она. И в этих двух словах не было отказа. Была усталость, груз пережитого. — Но, Ром, прошлое не сотрёшь. Слишком много боли. Слишком много обидных слов, поступков, которые… болят до сих пор. Как занозы. — Я знаю, — он прошептал. — И я не прошу стереть. Я… я прошу дать мне шанс написать поверх. Новый текст. С другими словами. Он почувствовал, как его рука сама потянулась через стол, нащупала её пальцы — тёплые, чуть дрожащие — и сжал их. Она не отняла руку. Это маленькое доверие в темноте значило для него больше, чем любые клятвы при свете. — Я не готова… ко всему сразу, — прошептала она, и в её голосе слышалась незаживающая рана. — К отношениям, ко всей этой истории с самого начала. Слишком страшно. — А к дружбе? — быстро, почти с отчаянием, предложил он. — Можем ли мы попробовать хотя бы это? Просто… общаться. Гулять. Ругаться на плохие фильмы. Я научусь быть другом. Обещаю. А потом… может быть, ты сама захочешь стереть этот барьер. В темноте он услышал её тихий, сдавленный вздох. Потом — лёгкое, почти невесомое ответное пожатие его пальцев. — Дружба… — она произнесла это слово, будто пробуя его на вкус, перекатывая на языке, проверяя на прочность. — Ладно. Давай попробуем. Начнём с дружбы. В его груди что-то распрямилось и зацвело таким безумным, ослепительным счастьем, что темнота вокруг вдруг перестала быть пугающей. Она стала их личным, интимным пространством, где родилось это хрупкое перемирие. Он сидел, держа её руку в своей, и слушал, как она наконец расслабленно вздыхает. Когда они, наконец, вышли на улицу, его на мгновение ослепило солнце. Он зажмурился, и, когда снова открыл глаза, увидел, что Эля смотрит на него не отрываясь. Её улыбка, с которой она вышла из темноты, медленно таяла, сменяясь шоком и тревогой. — Боже мой, Роман… твоё лицо! — она шагнула к нему, её пальцы осторожно, боясь сделать больно, прикоснулись к щеке, к сине-жёлтому разливу вокруг глаза. — Что с тобой случилось? Это же ужас! Он стоял, заворожённый, под прикосновением её руки, и всё его тело отзывалось на эту заботу тихим, болезненным трепетом. Он готов был ежедневно ходить по тёмным переулкам и подставлять лицо под кулаки, только чтобы она снова так за него волновалась. — Да так… неудачно прогулялся, — он попытался отшутиться, но голос дрогнул. — Напала парочка… гопников. Отбился. Эля смотрела на него, и в её глазах читалась настоящая боль. Она провела пальцами по краю самого большого синяка, и он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Господи, ты что, с Синицким подрался? Из-за меня? Я же говорила — не надо! — в её голосе звучали страх, укор и что-то трепетное, жалостливое. — Эличка… я просто объяснил человеку, что так нельзя с женщиной себя вести, — тихо сказал он, глядя прямо в её глаза. Она покачала головой, и вдруг её лицо исказила горькая, почти истерическая улыбка. — Знаешь, в чём мы с тобой похожи? — прошептала она. — Меня избил мой бывший муж. А тебя… твой бывший дружбан. — Тоже бывший дружбан, — поправил он, не отводя взгляда. — Да… — Она горько рассмеялась, и в этом смехе слышались и слёзы, и абсурд, и облегчение. — Мы выглядим как идеальная парочка… пара алкоголиков после тяжёлых запоев. Роман смотрел на неё — на эту смеющуюся сквозь боль женщину, которая гладила его разбитое лицо, — и чувствовал, как тает последняя льдинка вокруг его сердца. Он поймал её руку и прижал к своей щеке, уже не скрывая, как ему нужна эта близость, это простое человеческое участие. — Зато теперь мы пара, — тихо сказал он. — Пусть и в синяках. И пусть пока только друзья. Она не отняла руку, а лишь покачала головой, но в её глазах, полных слёз и смеха, он прочёл то, чего не было в словах — надежду, прощение и начало чего-то нового. И для него в этот миг этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Жанна шла коридорами «ЗимаЛетто», сжимая в руках папку с техпаспортами новых станков. Эти монстры были куплены на деньги тайного инвестора, и теперь предстояло проверить, выдержат ли они запланированные нагрузки. Каблуки отбивали четкий ритм, но мысли витали где-то далеко. У лифта она на мгновение закрыла глаза — и он возник перед ней, как живой: Воропаев, непринужденно опершись о косяк, с той самой хищной и нежной ухмылкой, от которой перехватывало дыхание. Она позволила себе горьковатую улыбку. Силы ругать себя за эти эмоции уже не осталось. И тут же почувствовала, как сзади кто-то обхватил ее за талию. Жанна инстинктивно отпрянула, обернулась — и лицо ее озарила снисходительная ухмылка. — Зорькин! Ты вернулся! Перед ней стоял запыхавшийся, явно невыспавшийся и взбудораженный Николай Зорькин с дорожной сумкой через плечо, сбитой набок. — Мать моя женщина! — выдохнул он, поправляя сумку. — Ларина, я думал, подохну! В прямом смысле. От скуки, от неудобств и от попутчиков! — Что так? — притворно-сочувственно спросила Жанна. — Первая командировка, а ты уже как обугленный. Я думала, тебе понравится. — Понравится?! — он воздел руки к небу, будто взывая к высшим силам. — Мой горе-шеф, светоч мысли и отец отечественного текстиля, отправил меня в командировку. Не самолетом, о нет! Поездом! Три дня в одном купе с дядей Ваней, который всю дорогу рассказывал, как правильно солить огурцы, и тетей Глашей, делившейся рецептом холодца каждые два часа! Я теперь знаю о студне больше, чем о себе! А гостиница… минус пять звезд! Я с тараканом Васькой пил кофе по утрам. Мне даже жаль его было убивать — я ведь уничтожил всех его родственников, он остался сиротой. Пришлось подружиться. Но к концу командировки он уже новую семью завез в мой номер, где потолок протекал, потому что мы были на последнем, двадцатом этаже! И лифта там не было. Это был не отель, а фильм ужасов с элементами документального кино о насекомых! Они зашли в лифт, и Жанна, прислонившись к стене, залилась смехом, представляя Зорькина в плацкарте, окружённого людьми, делившимися рецептами домашней кухни, и в гостинице с тараканом Васькой. — И это еще не все! — продолжал Зорькин, размахивая руками. — Мне поручили проинспектировать рынок. Я ходил по районному универмагу, где главный тренд — бабушкины платки с оленями! А потом была ярмарка швейных машин! Я, Николай Зорькин, который отличает Prada от Gucci с закрытыми глазами, два часа выслушивал, почему челнок «Подольск 142» — вершина инженерной мысли! Я делал выписку, что покупать, а что — нет. В итоге написал: «Ничего. Бежать отсюда. И не оглядываться». — Ну, с боевым крещением тебя, друг, — сквозь смех проговорила Жанна. — Теперь ты настоящий, обстрелянный офисный клерк. — Боже, какой ужас! — он драматично провел рукой по лицу. — А потом приезжаю сюда, заглядываю в отдел… а мне девочки шепчут новости, от которых волосы дыбом! Что ты уволилась! Что тебя вернули! И что ты… ЧТО ТЫ… — он понизил голос до конспиративного шепота, — в отношениях с самим дьяволом Воропаевым! Мать моя женщина, что здесь вообще происходит?! — Успокойся, сплетник, — покачала головой Жанна, но глаза ее смеялись. — Новости есть, куда без них. Но что поделать — ты их благополучно пропустил, и теперь уже ничего не узнаешь. Они вышли на производственный этаж. — Стоять! — он вытянул руку, как регулировщик. — Л… — он остановился и поправил свои мысли, — Пушкарева! — Стою. — Что происходит? От начала и до конца. Я требую полный брифинг! Она шла между гудящих станков, под аккомпанемент ворчания прессов и шипения паровых утюгов, уворачиваясь от тележек с тканями, и начала рассказ. Она говорила в общих чертах — о франшизе, о Ждановых, о своем возвращении. Зорькин шел рядом, и его лицо постепенно менялось от возмущения к изумлению, а от изумления — к полному, абсолютному офонарению. — Ну вот, — подвела итог Жанна, нажимая на кнопку лифта. — Если вкратце: пока ты изучал флору, фауну и кулинарные пристрастия глубинки, здесь вовсю шло «Выживший» в текстильном исполнении. С интригами, предательствами… Зорькин наконец обрел дар речи. — Так, — сказал он, глядя на нее с почтительным ужасом. — Значит, так. Пока я слушал лекции о солении огурцов, ты тут под себя уже всех удачно так прогнула. Тот индюк Жданов шел тебя возвращать на работу… сильно. Понял. Принял. Мы близки к окончанию этого спектакля. А как же романтика с Воропаевым? Правда, что ли? — Игра… мы играем в игру, — легко сказала Жанна, но в ее глазах было что-то еще. Он понял: похоже, это уже не просто игра. — Есть еще что-то, что хочешь рассказать мне? — спросил он, входя за ней в лифт. — Нет… А, да, — она нажала кнопку. — Мне нужно, чтобы ты следил за Федей. — Зачем? — Он сын Жданова и знает об этом. Может сорваться. Я хочу быть в курсе, если что. Зорькин поднес бутылку к губам, и от этих слов его передернуло так, что он закашлялся, обрызгав все вокруг. — Что?! — просипел он, едва переводя дух. — Федя?! Шутник Федя, который приносит почту?! Сын… Жданова?! Да ты, женщина, тут не «Выжившего» устроила, а целый «Спартак. Кровь и песок» с внезапно объявившимися бастардами! Ладно, — он с обреченным видом вытер подбородок. — Буду следить. Но если он внезапно начнет орать «Я король!» и размахивать линейкой, я сразу к тебе. Жанна закрыла глаза и улыбнулась. — Едрить-колотить! — выругался Зорькин, заметив, что его пальто оказалось в воде. Жанна громко рассмеялась — как же неорганично это звучало с его уст и как это ее развеселило. Дни текли с неестественной, почти пугающей скоростью, словно само время в стенах «ЗимаЛетто» подчинилось незримому ускорителю. Компания неслась вскачь, не успевая оглянуться, и каждый час приносил решения, от которых зависела судьба бренда — бренда, что пока ещё не осознавал, как стремительно рушится изнутри. Эта лихорадочная спешка была нужна Жанне, но ещё больше — Андрею: он сам подхлёстывал события, требовал бешеный темп, будто пытался обогнать собственную нарастающую тревогу. Нужно было успеть вывести новую коллекцию на рынок франшиз, привлечь покупателей, завершить всё до возвращения Саши — того, кто непременно начал бы задавать неудобные вопросы, на которые пока не было ответов. Он спешил, она спешила, и всё вокруг превратилось в клубок напряжённых нервов, срывающихся голосов и команд, сыпавшихся, как беспощадный ливень. Его пальцы дрожали на клавиатуре, взгляд метался в поисках контроля, ускользавшего с каждым днём. А Жанна стояла чуть позади, наблюдая, как под ногами всей этой суеты расходится трещина — невидимая, но неумолимая, грозившая поглотить всё здание. На первой неделе компания, охваченная лихорадкой, разослала документы о франшизе первым и пока единственным покупателям. Папки, договоры, брендбуки — всё было собрано наспех, «на коленке», но залито глянцем и упаковано в дорогие переплёты, словно внешний блеск мог скрыть зияющую внутреннюю пустоту. Президент расправлял плечи и с гордостью повторял всем: «Мы быстрее всех в стране выходим на рынок франшиз в этом сезоне!» Не подозревая, что сама эта скорость превращалась в смертельную ловушку. Стандарты не были проверены, процедуры не отлажены, а каждая подпись в договорах становилась шагом по хрупкому, уже трещавшему льду. Первая франшиза в истории «ЗимаЛетто» стала фактом, но это была пиррова победа, построенная на зыбком песке. К исходу второй недели темп лишь нарастал. Покупатели, получив долгожданные пакеты прав, в восторге назначали даты презентаций новых моделей. Их энтузиазм лишь подливал масла в огонь, отвлекая от очевидных провалов: франчайзинговый пакет был неполным, инструкции отсутствовали, расчёты поставок тканей висели в воздухе, а маркетинговые планы являлись пустой формальностью. Каждый новый шаг увлекал компанию всё глубже в трясину грядущего хаоса. Милко, отбывший в Латвию, бдительно следил за творческой стороной. Он вникал в каждую деталь, каждый изгиб ткани, каждый штрих в оформлении будущего бутика. Но он не знал главного: на прилавки должны были отправиться совсем другие ткани — грубые, дешёвые, не имеющие ничего общего с его замыслом. Лимитированные модели, которые компания продала в виде уже отшитой одежды и которые Милко лично привёз в Латвию, не должны были попасть на прилавок — в цеху уже шили низкопробные копии. Милко видел, что бутик обустраивают не так, как он задумал, и требовал срочных корректировок. Жанна предлагала поехать и всё решить на месте, но Андрей был непреклонен: «Вы никуда не поедете. Следите за всем отсюда. Нам поступает третий транш от инвестора, нужно закупать оборудование. Без вас никак, Катя. Милко там справится — он просто истерит. Я говорил с латышами, у них всё в порядке». Жанна же наблюдала. Она видела, как звонки, письма, уточнения — каждый новый запрос — становились крошечными, но верными трещинами в фундаменте империи. Магазины готовились к открытию, но вещи не соответствовали стандарту, ткани для отшива привозили с опозданием, на складах царили огромные завалы, персонал пребывал в растерянности. А Милко, не выдержав, впадал в истерику по телефону, требуя отозвать франшизу и взывая к голосу разума и эстетики. Он видел иллюзию того, что по лекалам отшивают коллекции из хороших тканей, но чутьё дизайнера подсказывало: всё идёт не так. Пускай он неистовствовал, доказывая, что стены в магазине не должны быть оранжевыми и что этот цвет убивает его модели — его никто не слушал. Всё было «договорено» и не подлежало обсуждению. В конце третьей недели случилось неизбежное. Милко исчез. Он вернулся из Латвии, но не пришёл на работу. Почтой пришло заявление об увольнении и просьба собрать все его эскизы из мастерской. Мастерская опустела и стала холодной, будто из неё вынули душу. Его творческий посыл был растоптан, и компания в одночасье осталась без главного дизайнера накануне подготовки новой коллекции. Одновременно пришёл третий транш от инвестора, и началась закупка нового оборудования — того, что должно было укрепить компанию, но теперь не радовало никого. «Никакая больше коллекция не будет продаваться по франшизе, раз меня не слышат — я ухожу», — гласило прощальное послание Милко. Начались поиски нового дизайнера. Десятки молодых людей приходили на собеседование и отвергались один за другим из-за «неподходящего стиля». Но вот он — новенький, чешский дизайнер Сироб — был принят. Он начал активно работать над новой коллекцией, и Андрей позволил себе расслабиться. Зря. Четвёртая неделя принесла сразу две «волшебные» новости для Андрея. С ним связалась эстонская компания, наслышанная о выходе «ЗимаЛетто» с франшизой в Латвии, и пожелавшая купить права на продажу готовой одежды в своих магазинах, чтобы прискорить процесс и не играться с лекалами. Его не интересовало, почему об этом узнали так быстро и почему эстонцы приняли такое решение. Магазин был известный, крупный, представлен во всех балтийских странах. Андрей оживился, и на производстве начался настоящий хаос. Станки заработали ещё активнее, и даже опытные швеи тревожились, что новые машины могут не выдержать такой нагрузки. Но начальство сказало: «Вперёд!» — и рабочие ответили: «Есть!» Вторая «волшебная» новость: в Латвии запускали бутик. После того как отшили первую партию, её сразу решили вывести на рынок. Устроили показ-презентацию, куда собралась вся дизайнерская элита Латвии. Ехать из «ЗимаЛетто» туда никто не мог — модернизация производства поглощала все силы. Новый контракт с Эстонией требовал полной отдачи. Все ресурсы были брошены в бой. Они смотрели фото и видео через интернет. На экране картинка была безупречной: модели неслись по подиуму, свет ласкал складки, улыбки сияли, ткань переливалась. Но Жанна знала: ткани — не те. Почти незаметно, едва уловимо фальшивая нота в идеальной симфонии. Магазин был организован странно, нелогично. Кира робко намекала, что стоило бы поспорить с латышами насчёт оформления, но Андрей настаивал: «Главное — одежда и качество!» Она сдалась. Оттенки фирменного стиля слегка плыли, ценники не соответствовали продукту. Всё вместе создавало едва уловимое напряжение, как натянутая струна, готовая лопнуть. Компания сжималась, как перегруженная пружина, и развязка была неизбежна. Жанна чувствовала её приближение кожей. Через две недели придут первые отчёты о продажах, и тогда начнётся настоящий шторм. Через неделю в Эстонии выставят на прилавки первые партии одежды «ЗимаЛетто» — но не ту, что швеи так старательно шили, а ту, что уже ждала своего звёздного часа на эстонских складах с момента выхода коллекции в Москве. Совсем скоро поставки не совпадут с заказами, совет директоров увидит провальные цифры, а в офисе разразится вихрь паники и ошибок. Инвесторы захотят вмешаться в процесс модернизации... И в преддверии этого хаоса, стоя в полумраке своего кабинета, Жанна позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку. Всё шло строго по плану. Её плану. Шампанское шипело, взрывая тишину кабинета, и пузырьки, словно маленькие фейерверки, танцевали в бокалах. Андрей Жданов, сияя и довольный собой, аккуратно открыл бутылку, а Рома, Кира и Жанна с улыбками приняли предложение поднять бокалы. — Друзья… мы такие молодцы, — сказал Андрей, широко улыбаясь, словно вся тяжесть прошедших недель испарилась одним взмахом руки. — Ты наконец успокоился, на тебя было больно смотреть… — вставила Кира, с лёгким уколом в голосе, но с теплотой в глазах. — Я бы подождал продаж, тогда бы радовался, — вкинул Рома, и Жанна невольно одобрительно кивнула: «Кто-то научился думать», — пронеслось у неё в голове. — Я думаю, всё будет хорошо, у нас же продажи идут просто отлично, сколько купили оборудования… и модернизация в самом разгаре, — добавила Кира, поднимая бокал. Жанна слегка коснулась своего, почти молча, и, сделав глоток, подумала: «Продажи идут нормально, а вся эта модернизация идёт за счёт инвестора… скоро они это узнают». Жданов недовольно посмотрел на Рому и, слегка подняв бровь, пробормотал: — Вот, вот, Кира, ты права… — Мальчики, а что между вами… кошка пробежала какая-то? — с улыбкой спросила Кира, сразу заметив напряжение между ними. — Да нет… Рома просто отдалился от меня, — буркнул Андрей. Роман ухмыльнулся, а Жанна, сдерживая улыбку, наблюдала за сценой. Всё это звучало как лёгкая обида второй половинки, а не друга. Кира тоже ухмыльнулась, явно поймав вайб ситуации. — Просто я больше времени провожу с… — Роман запнулся, застенчиво опустив взгляд. Кира и Жанна, прекрасно понимая, о ком речь, тактично промолчали. Кира только сказала, игриво подмигнув: — Андрей, твой друг, похоже, влюбился по уши, а ты, кажется, ревнуешь. — Ну что ты… я его прекрасно понимаю, я ведь и сам влюблён, — ответил Андрей и, не дожидаясь возражений, демонстративно поцеловал Киру в губы. Рома и Жанна синхронно отвели взгляд. В мыслях Жанна провалилась во вторую неделю командировки Саши, когда они в порыве ночной откровенности обсуждали дела по телефону, и он устало добавил: «Представляешь, она вернулась опять к нему… Приеду — убью этого гада». «Подожди… Скоро его жизнь сама прибьёт», — спокойно ответила она, сидя в кресле с телефоном у уха и бокалом прохладного вина в руке. — Ладно, ребята… я пойду, мне надо заехать в свадебный салон, а то мой жених совсем не заморачивается подготовкой, всё на мне висит… а ещё забрать бутоньерки… — сказала Кира, ставя бокал, и на прощание обернулась к Жанне: — Вы не в курсе, когда он будет на связи сегодня? — После восьми, — спокойно ответила Жанна. — А вы когда будете разговаривать? — В десять. У меня важное дело после работы… Ни у кого не возникло вопросов, о ком речь. За последние недели вечера Саши были строго расписаны: всё свободное время он разговаривал или переписывался с Жанной. Дозвониться до него было сложно, почти невозможно. Это трогательное постоянство одновременно умиляло и забавляло его близких. Улыбнувшись и кивнув в благодарность, Кира вышла, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение, что всё вокруг под контролем. Кроме, разве что, нарастающей суматохи в компании. Жанна поставила бокал на поднос с лёгким звоном. — Рабочий день уже закончен, думаю, можем разойтись… — Катя, а может, отпразднуем успехи за ужином? Я, вы, Рома… или только я и вы? — с нарочитой небрежностью предложил Андрей, слегка наклонившись к ней. Роман, наблюдая за реакцией Жанны, едва заметно приподнял бровь. Она же сложно надела маску воспитанного человека и мягко, но с железной твердостью парировала: — Я вынуждена отказаться. Я занята… Хорошего вечера. Слово «занята» прозвучало так, что сомнений в его значении не оставалось: занята во всех смыслах. Она заметила, как Андрей слегка напрягся — его невеста только что вышла за дверь, а он уже заигрывает, не замечая, что в этой комнате его прозрачные игры давно никого не обманывают. Он вызывал в ней очередную волну острого, почти физического отвращения. — Несправедливо, что вы прячете себя от всего мира… — начал он с притворной задумчивостью. — Чем вы занимаетесь по вечерам, пока ваш суженый мотается по командировкам? Скучаете у окна? А чем он занят? Жанна на мгновение подняла бровь. Её взгляд был ровным, без тени смущения, но с опасной искоркой дерзости. — Я занимаюсь сексом по телефону со своим суженым… — отчеканила она тихо, с ледяной серьёзностью и лёгкой усмешкой на губах. — И мастурбирую. Громко. Хотите фотоотчёт? Вы его не получите… Хорошего вечера! Она поправила бокал на столе с таким видом, будто только что подписала важнейший документ. Андрей замер, учащённо моргая. Рома, стоя рядом, изо всех сил старался сохранить невозмутимость, но щёки предательски дрожали от сдерживаемого смеха. Жанна собрала вещи, бросила им быстрый, но уверенный взгляд, попрощалась и вышла из кабинета, закинув сумку на плечо. Около лифта её догнал Роман. — Могу зайти в лифт, или ты уже в процессе проведения своего… досуга? — спросил он с ухмылкой. Она улыбнулась и закатила глаза с преувеличенной раздражённостью. — Заходи. Не дрейфь... Они зашли в лифт. Жанна быстрым движением дописала сообщение, на губах у неё играла беззаботная улыбка, и она убрала телефон в карман. Роман наблюдал за ней, за тем, как она в задумчивости прикусывает нижнюю губу, и не мог сдержать улыбки. — Когда твой суженый-ряженый возвращается? — Через две недели, — ответила она, и её взгляд на секунду стал мягким и далёким. — Соскучилась? — тихо спросил Рома. Она не сказала ни слова, но всё в ней — потухший взгляд, лёгкая грусть в уголках губ — кричало «да». Он понял. — Понял… дурацкий вопрос задал. — Как у тебя с Элей? — перевела она тему. — Отлично! — его лицо озарилось. — Она сегодня сама предложила сходить в планетарий. — Как мило… Она романтик. — Да я и сам, как оказалось, романтик, — рассмеялся он. — Ни за что бы не подумал… — он замолчал, застенчиво опустив взгляд. — Ну? — подзадорила она, прищурившись с видом любопытной вороны. — Я арендовал… весь планетарий, — признался он. — И заказал, чтобы во время шоу звёздного неба с купола сыпались лепестки роз. И чтобы играла её любимая скрипка. Жанна смотрела на него с лёгкой улыбкой. — Поразительно… Они перешли на «ты» после одного особенно нелепого совещания, когда сбежали в офисный бар, чтобы «прополоскать горло» после трёх часов выслушивания безумных идей и паники Андрея. За кофе с виски границы между «Катериной Валерьевной» и «Романом Дмитричем» незаметно растворились. Теперь он был просто Рома, а она — Катя. — Романтик, ты хоть машину починил? — поинтересовалась она. — Не-а, — он мрачно вздохнул. — Ты же знаешь, какая редиска Синицкий. Он её так искромсал, что чинить — только перечинять. Думаю, новую покупать. — Давай, я тебя подвезу, — предложила Жанна, когда лифт плавно открыл двери. — Если тебе по пути — буду бесконечно благодарен, — с лёгким поклоном ответил Роман. — Поехали, — она ткнула его локтем в бок. — А то ещё в планетарий опоздаешь, и лепестки роз зря сыпать будут. Жалко же лепестки. Он рассмеялся, и они вышли на подземную парковку, оставив за спиной тягостную офисную атмосферу. Она вела машину легко, почти небрежно, но с такой точностью и предсказуемостью, что это чувствовалось в каждом движении — будто она была продолжением автомобиля. Роман едва сдерживал удивление. — Кать, слушай, — сказал он, наблюдая за её руками на руле. На поворотах она держалась за руль одной рукой. — Ты так уверенно водишь… Складывается впечатление, что за рулём ты всю жизнь, а не последние несколько месяцев. — Меня папа учил, — легко ответила она, глядя на дорогу. — Я с подросткового возраста часто сидела за рулём. У него была классная… — она на секунду запнулась, чтобы не выдать марку отцовского «Rolls-Royce», и выдавила первое, что пришло в голову, — …на своих жигулях. — Жигулях… А, теперь понятно, почему ты так хорошо ездишь. После этой прелести промышленности можно ехать куда угодно, — он улыбнулся. — А что? — она фальшиво возмутилась. — Отличная машина! С характером. Чтобы её завести, надо было спеть и трижды пнуть по колесу. А если заглохла — ещё и фитнес бесплатный… Он засмеялся, но в его глазах промелькнула тень грусти. — Классно, когда отец учит чему-то… — он посмотрел в окно. — Мой явно не про это. Честно скажу, я прямо чувствую, что эта франшиза не принесёт ничего хорошего… Он ничего дельного посоветовать не может, только влипнуть во что-то. «Правильно думаешь», — молнией пронеслось в голове у Жанны. — Я сейчас активно ищу работу, Катя, — негромко признался Роман, перебирая ремень безопасности. — Неожиданно, — она искренне удивилась. — И в честь чего такой порыв? — Хочу уйти. Безумно хочу. И, честно… я чувствую, что эта франшиза приведёт компанию к плохим последствиям. Так что и ты присматривай новую работу. Проблем у тебя не будет — ты отличный специалист. В отличие от меня. — А я думала, ты просто зол на Андрея… из-за личных причин, — осторожно намекнула она. Он тяжело вздохнул. — Это… комплексное явление. Я зол на него, и нам лучше не работать вместе и вообще прекратить общение… Жанна прекрасно понимала, что главная причина его гнева — тот факт, что Андрей сдал его тайну с Элей Синицкому. И это была та самая капля, что переполнила чашу. — Знаешь, — начала она мягко, лавируя между потоками машин, — иногда лучше выговориться и всё объяснить человеку. Почему держишь всё в себе? Может, он даже поймёт твой гнев. Роман горько усмехнулся. — О, он обязательно всё поймёт… обязательно поймёт… В его голосе прозвучала сталь, и Жанна поняла: она была права. Он что-то задумал. И она тщательно скрыла от него радость, вспыхнувшую внутри. Отлично, Андрей давно заслужил хороший урок. — Ладно, Ромео, — она плавно притормозила у тротуара. — Беги в планетарий. Удачи с лепестками и скрипкой. — Спасибо, Катя, — он открыл дверь, но задержался на секунду. — И… передавай привет Сашке. Он, конечно, сбесится, когда узнает, что ты меня подвозила, но ты его успокоишь. Она закатила глаза с такой театральной выразительностью, что он рассмеялся, и, выпрыгнув из машины, скрылся за стеклянными дверями планетария. После целой череды звонков, касающихся и её реальной работы, и дел семейного бизнеса, Жанна наконец почувствовала то самое сладкое, заслуженное удовольствие — когда все важные вопросы решены и можно позволить себе расслабиться. Она с наслаждением распустила тугой пучок, и тяжёлые каштановые волны с приятной тяжестью упали на плечи. Не спеша закрыв ноутбук, она с удовольствием потянулась, ощущая, как усталость покидает каждую мышцу, и переоделась в мягкий бархатный домашний костюм цвета спелой сливы. Ткань нежно ласкала кожу, завершая ритуал перехода от деловой женщины к домашней версии себя. Её ждал любимый лёгкий ужин — салат с королевскими креветками. На разделочной доске хрустели свежие листья салата айсберг и пряная руккола. На сковороде с оливковым маслом и дольками чеснока зарумянивались крупные креветки, посыпанные щепоткой паприки и морской солью. Пока они шипели, обещая хрустящую корочку, Жанна тонко нарезала спелый авокадо, половинку красного лука и бросила в миску горсть черри, разрезанных пополам. Аромат морепродуктов — тёплый, насыщенный — наполнял кухню уютом и предвкушением. В этот момент раздался знакомый, долгожданный звонок Skype. Сердце Жанны сделало лёгкий радостный скачок. Она улыбнулась, поставила ноутбук на свободный угол столешницы и приняла вызов. — Привет, грешница, — прозвучал в колонках низкий, с лёгкой хрипотцой голос, от которого по коже бежали мурашки. — Привет, Локи, — она посмотрела в камеру, и улыбка сама расплылась на её лице. Пальцы автоматически продолжали заправлять салат соком лайма и оливковым маслом. — Как дела? Всё, что надо контролировать, контролируется? — Да, скукота тут смертная, — он откинулся в кресле, и на экране мелькнула знакомая стерильная гостиничная комната, вызывающая у неё щемящее чувство тоски. — Как по мне… «Юридическое сопровождение строительства железнодорожных узлов» — не звучит скучно, — парировала она, с наслаждением сбрасывая золотистые креветки в миску с ярким салатом. — Бумаги… бумаги… бумаги… Ничего интересного. Даже не с кем отпраздновать выход «ЗимаЛетто» на рынок франшиз. А мне звонили и сестра, и будущий, господи прости, зять… — Даже так? Ну что ж, давай отпразднуем, — она взяла высокий бокал и налила в него холодное сухое вино, играющее на свету соломенными бликами. — Но не чокаясь, Локи. Не чокаясь, — предупредила она, поднимая бокал и притворно-строго сузив глаза. Они улыбнулись в унисон, и каждый сделал глоток — она вина, он — коньяк. Она видела, как он медленно проглатывает золотистую жидкость, и этот жест казался ей невероятно интимным. — Знаешь, я так благодарен Никласу Зеннстрёму и Яну Фриису, — задумчиво произнёс он. — Ум… Кто это? — Жанна приподняла бровь, переставая помешивать салат. — Ты точно во Владивостоке? Может, в Дании? — Разработчики Skype. Слава богу, их хватило на такую простую и гениальную идею. Она посмотрела в экран, и её губы тронула тёплая, сокровенная улыбка, которую она приберегала только для него. — И что бы ты делал, если бы они этого не сделали? — Пришлось бы прервать командировку, — без тени сомнения ответил он, и в его глазах вспыхнула та самая опасная искорка, от которой перехватывало дыхание. — Бедных владивостокчан решил оставить без контроля рождения новых железнодорожных путей? — пошутила она, чувствуя, как учащается пульс. — Нашлись бы люди… И, если честно, если бы я не приехал, для них было бы только лучше. — Мучаешь людей там, значит, — она покачала головой, но уголки губ предательски дрогнули, выдав её истинное настроение. — А разве это не очевидно? Это же я, — он провёл рукой по подбородку, делая вид, что задумался, но взгляд его был ясен и безумно теплый. — Устал там? Могу представить: месяц в гостинице… приятного мало, — мягко сказала она, понимающим тоном, и в её голосе зазвучала неподдельная нежность. — Ещё немного — и вернёшься домой… — Эти стены начинают надо мной подтрунивать. Вчера, кажется, картина в номере покачнулась, когда я в очередной раз вздохнул, глядя на твоё фото в телефоне. — Он поднял брови, изображая ужас, и она не сдержала веселого смешка. — Ничего, — она с притворной серьёзностью отломила кусочек хрустящего хлеба. — Вам стоит осторожней дышать, господин Воропаев… — повторила она, и в её глазах заплясали весёлые, дразнящие чертики. Александр улыбнулся, откинувшись в кресле. Движение было медленным, расслабленным и слегка игривым. — Это не я дышу. Это всё, что от меня осталось, — вздохнул он. — И твоё фото. Оно, кстати, сегодня особенно вредное. — А что с ним не так? — Жанна сделала вид, что внимательно изучает свой салат, прекрасно зная, что он говорит о снимке, который она отправила ему утром: она за чашкой кофе, улыбка прищуренная, солнечный зайчик играющий в её каштановых волнах. — Слишком уж ты там хороша… как всегда, принципи… Слишком хороша. А я здесь, в четырёх стенах, веду душеспасительные беседы с картиной на стене. В его голосе сквозь привычную иронию пробивалась усталая, одинокая нота, и Жанна почувствовала, как что-то ёкает у неё внутри. Острое, тёплое и бесконечно дорогое. — Картина, говоришь? А она хороший собеседник? — Она поднесла бокал к губам, пристально глядя на него через стекло и тонкую струйку прохладного вина. — Ужасный. Молчит, как партизан на допросе. В отличие от тебя. Ты хоть отчитываешь меня с должным энтузиазмом. Чего только стоил разговор на прошлой неделе, — он хмыкнул, и в его глазах мелькнула тень восхищения, смешанного с досадой от расстояния. — Я позволил себе усомниться в твоём решении по поводу того, кто именно подсунул Андрюше покупателя франшизы из Эстонии, так ты, на мягких лапках, с ледяной учтивостью разложила все мои аргументы по полочкам и накрыла их салфеткой, словно несъеденный ужин. Я потом до трёх ночи ворочался. Он не стал уточнять, что бессонница была вызвана не обидой, а горячим воспоминанием о том, как она, не повышая голоса, королевским тоном поставила его на место, — и от этого осознания её силы и его собственного поражения по спине разливался жар, не дававший уснуть. — Это не отчёт, — тихо поправила она, и её пальцы сами собой потянулись к цепочке на шее, нервно перебирая холодные звенья. — Это… беспокойство. Я тебе говорю: когда всё пойдёт под откос с этими эстонцами, они не должны думать, что это твоя вина… Ты не должен стать в их глазах ещё большим злодеем… Кстати, Андрей повелся, что эстонцы сами его нашли. Наши руки чисты, им нельзя усомниться в прозрачности этой сделки… — Она сделала паузу, позволяя губам тронуть лёгкая, вызывающая улыбка. — И да. Иногда я беспокоюсь. А иногда — заигрываю… Зависит от ситуации, Локи. Она подмигнула и сделала маленький глоток вина, наслаждаясь его вкусом и моментом. На другом конце провода воцарилась пауза, густая и звенящая. Он смотрел на неё так, словно мог видеть не просто изображение на экране, а каждый лучик света на её коже, каждую молекулу воздуха, которую она вдыхала. — Жанна, — его голос стал тише, низким бархатом, обволакивающим и опасным. — Ты сейчас сидишь в своём мягком бархатном костюме, твои волосы пахнут тем твоим шампунем с запахом миндаля, а ещё каждый день ты ходишь в логово дракона, где начала переворот века… И среди всего этого находишь время, чтобы беспокоиться обо мне… и иногда заигрывать со мной? В его голосе прозвучало не просто удивление от того, что она призналась в своей тревоге о нём — приоткрыв тем самым дверцу в свои истинные чувства, — но и удовольствие, настолько радостное, что почти болезненное: факт, что в её сложном, опасном мире для него нашлось место, казался величайшей загадкой этого сумасшедшего острова, на который они оба попали. Это не был вопрос. Это было констатацией факта, который ударил их обоих с неожиданной силой. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он видел. Чувствовал. Считывал её с полунамёка, с интонации, с взгляда. Словно между ними не было тысячи километров, а лишь тончайшая, но неразрывная нить. — Это что, запрещено? — её собственный голос звучал приглушённо, почти шёпотом, а свободная рука беспокойно теребила замок на бархатном костюме. — Пока я так далеко от тебя, то да, — так же тихо ответил он, наклоняясь ближе к камере. Его лицо заполнило экран — упрямый подбородок, твёрдая линия губ, глаза, в которых плясали чёрные огни. — Категорически. Я ведь могу подумать, что ты так сильно не безразлична ко мне. Что ты беспокоишься обо мне. А это будет не просто намёк… это будет приглашением к тому, чтобы я прервал эту чертову командировку прямо сейчас. Он говорил, не отрывая от неё взгляда, и каждое слово было похоже на прикосновение. Лёгкое, обжигающее. Жанна инстинктивно провела рукой по горлу, где вдруг стало тесно от нахлынувшего жара. — Саша… — она выдохнула его имя, но слова застряли в горле, спутанные клубком эмоций. — Ничего не говори, — мягко, но настойчиво перебил он. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Просто… сиди. Пей своё вино и закончи ужин. Позволь мне просто смотреть на тебя. А потом нас ждёт новая серия «Остаться в живых». Кто бы мог подумать, что мне понравится такой сериал, — он сделал паузу, и его взгляд смягчился, стал бесконечно нежным, — но я бы и «Золушку» посмотрел. Главное — с тобой. Жанна замолчала. Откинулась на спинку стула, сжав бокал в ладони, и позволила ему смотреть. Тишина между ними была густой, насыщенной, как дорогой парфюм, тянущаяся и томная. В ней не было неловкости — только этот тихий, почти осязаемый поток энергии, который протекал между ними. Они ужинали, обсуждая новости компании и его недавнюю ссору на объекте, но это было лишь фоном. Между ними возникла связь — сильная, необъяснимая, как будто внезапно выплывшая из глубины чего-то общего, чего они сами не осознавали… и не желали отпускать. Напряжение висело в воздухе, сладкое и мучительное, полное невысказанных слов, обещаний, ожиданий встречи. Оно словно струилось сквозь спутниковые сигналы, соединявшие их компьютеры, и окутывало её уютную кухню плотной, почти осязаемой атмосферой. Он не отводил взгляд. Жанна ощущала его глазами каждый дуновение воздуха, каждую лёгкую дрожь, пробегавшую по коже. Сердце забилось сильнее, дыхание стало чуть учащённым. «Вот чёрт», — промелькнуло у неё в голове. В этом мысленном вздохе было и отчаяние, и счастье, и острое предвкушение того, что ещё впереди. Это был всего лишь видео-звонок. Всего лишь разговор. Но в нём было больше огня и страсти, чем в некоторых объятиях. И оба это знали. Всё только начиналось, но уже ощущалось как неизбежность, как предначертанная связь, которая не оставит их равнодушными. Жанна переместилась с ноутбуком на диван, устроившись в гнезде из подушек. На экране Локи проделал то же самое, и теперь они были почти плечом к плечу, разделённые лишь тысячами километров и таинственными джунглями с экрана телевизора, где разворачивалась заставка «Остаться в живых» с тревожной, завораживающей музыкой. — Ну что, готова окунуться в парадоксы времени и загадки дымного монстра? — спросил Саша, устроившись поудобнее. В его глазах плясали отблески экрана. — Готова, если ты готов не строить теории заговора на каждое слово Джона Локка, — парировала Жанна, с наслаждением сделав глоток чая. — Иногда это просто сериал, Саша. — Ничего в этой жизни не бывает «просто», — отозвался он, в его голосе прозвучала знакомая нотка одержимости тайнами. — Смотри этот взгляд Сойера… Он явно что-то знает о том чемодане с деньгами, что не рассказывает. — А ты себя узнаёшь? — подняла бровь Жанна. — Тот, кто вечно что-то скрывает за маской цинизма? Он фыркнул, но уголки губ дрогнули в улыбке. — Я не скрываю, я просто соблюдаю режим секретности. Как и этот остров. На экране герои пытались разгадать очередную загадку «Дхармы». Саша внимательно следил за сюжетом, его пальцы непроизвольно постукивали по стопке с коньяком. — Интересно, — проговорил он задумчиво, — они там на острове от реальности сбежали, а я вот во Владивостоке застрял, и единственный мой портал в другой мир — это твоё окно в Skype. Жанна почувствовала тёплый прилив в районе сердца. — Может, ты тоже на своём острове? — тихо сказала она. — Гостиничный номер, чёрные костюмы, вечные совещания… свой собственный замкнутый мирок. Он повернулся к камере, взгляд стал пристальным, почти пронзительным. — Тогда выходит, ты — мой портал с того острова, грешница. Единственное, что не вписывается в систему. Воздух снова наэлектризовался. На экране в это время герои сталкивались с дымным монстром, но напряжение между ними было куда реальнее и ощутимее. — Боишься, что я как тот монстр внезапно появлюсь и всё переверну? — она попыталась сказать это шутливо, но голос выдал тёплую мягкую эмоцию. — Я бы сказал, ты уже это сделала, — тихо ответил он. — Только без дыма и рёва. Тихо. Незаметно. Как эти цифры, которые они всё вводят и вводят… Ты вломилась в мой кодовый замок, Жанна. Они смотрели серию, и их комментарии текли легко, но каждый взгляд, каждая пауза были наполнены новым смыслом. Когда на экране Клод бежала по джунглям, Саша провёл рукой по подбородку. — Знаешь, чем мы от них отличаемся? — спросил он. — Тем, что у нас есть горячая вода и коньяк? — предположила Жанна. — Тем, что им нужно было разбить самолёт, чтобы оказаться в месте, где нет правил. А нам… — он сделал паузу, глядя прямо в камеру, — достаточно просто закрыть все вкладки с работой и остаться наедине. Со своими загадками. Ну точнее, нам тоже надо бы разбить самолёт, но ты уже активно это делаешь… Финал серии прошёл почти незамеченным. Они досидели до титров в звенящей тишине, густой и насыщенной, как воздух перед тропическим штормом. — Завтра узнаем, что в том люке? — нарушил молчание Саша, его голос был хриплым. — Если ты не передумаешь его открывать, — сказала Жанна с вызовом в голосе. — Некоторые двери… открываются только раз, — медленно проговорил он. — Спокойной ночи, грешница… — Спокойной ночи, Локи. Она не спешила завершать звонок, и он тоже. Ещё мгновение, ещё одно… в котором таилась целая вселенная возможностей. И когда экран наконец погас, Жанна осталась сидеть в темноте, слыша лишь отголоски музыки из титров и собственное бешено колотящееся сердце. Сон, тёплый и густой, как патока, уже затягивал Жанну. Сознание уплывало, унося остатки дневных забот и приятные моменты вечера, оставляя лишь блаженную тяжесть в конечностях и умиротворяющую тишину. И сквозь эту вату, сквозь первые сновидческие образы, прорвался звонок. Личный телефон. Не рабочий, а тот, что лежал под подушкой. Она с трудом открыла один глаз, потом второй. Цифры на электронных часах пылали красным: 02:30. В полумраке комнаты экран телефона слепил, как прожектор. Сердце, только что лениво перекачивавшее кровь, сделало резкий, болезненный толчок. «Ветров». Пальцы, ватные от сна, приняли звонок, и голос в трубке прозвучал сдавленным, чужим. — Привет, Славик… — его тон был тихим, неестественно приглушённым, и в этой тишине читалось что-то неуловимо тревожное. — Ничего… Что случилось? — она уже сидела на кровати, инстинктивно сжимая край матраса. Молчание затянулось на секунду, которая показалась вечностью. — Твой крестный… Он в больнице. Слова ударили под дых, вышибив воздух. Не «попал», не «плохо себя чувствует». «В больнице». Лаконично, страшно, по-мужски. По телу Жанны пробежала ледяная волна, сменившаяся мгновенным, обжигающим жаром. Она резко встала — ноги сами понесли её к шкафу. — В какой? Он в сложном состоянии? — её голос хрипел, звучал отчуждённо, словно принадлежал кому-то другому. Пальцы автоматически хватали на полке джинсы, кофту — что попало, лишь бы быстрее. — В Первой городской. Он в реанимации. Реанимация. Это слово прозвучало как приговор, как стук захлопывающейся железной двери. Мир сузился до размеров комнаты, до оглушительной тишины после сказанного. — Еду, — коротко бросила она и положила трубку. Город в три часа ночи был другим — пустынным, призрачным, залитым неестественно ярким светом фонарей, отбрасывающим длинные, искажённые тени. Жанна мчалась по спящим проспектам, машина рычала, разрывая тишину. Руки мертвой хваткой вцепились в руль, костяшки побелели. Она не думала о скорости, камерах, правилах. Мысли скакали обрывочно, панически. Крестный. Его смех — громовой, раскатистый, от которого дрожали стёкла в серванте. В памяти сразу всплыла сцена: он учил её плавать, бросая на глубину с криком: «Выплывай, Жанка, ты же моя крепкая девчонка!» Он стоял за её спиной в день, когда отцу делали жизненно важную операцию, и его молчаливое присутствие было так ценно для нее. Светофор впереди загорелся жёлтым. Жанна вжала газ в пол. Машина с рёвом рванула вперёд, проскочив на красный. В зеркале заднего вида мелькнула чужая фара. Ей было плевать. В ушах стоял гул — гул страха, который заглушал всё. «В реанимации». Значит, серьёзно. Очень серьёзно. Сердце? С ним всегда были проблемы, но он отмахивался, говорил «ерунда». Авария? Он аккуратный водитель. Нет. Сердце. Она резко свернула на пустынную набережную, короткий путь. Колёса взвыли на повороте. В голове пронеслись картины: белые стены, запах антисептика, тихие голоса врачей, полные ложного оптимизма. Она ненавидела больницы. Ненавидела эту атмосферу бессилия и ожидания. Вячеслав принес своей Евгении стакан воды, в который медсестра по его просьбе капнула успокоительное. Он усадил её на пластиковый стул в пустом коридоре, притянул к себе и положил её голову на грудь, чувствуя, как всё её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Его ладонь медленно, ритмично гладила её по спине через тонкую ткань халата. — Женечка, всё пройдёт… Врачи его спасут… Всё будет хорошо, ты меня слышишь? — шептал он, целуя её макушку и впитывая запах её шампуня, такой хрупкий и обыденный посреди больничного кошмара. — Славик, если и с папой что-то случится… я не переживу… — её голос был разбитым, детским, полным абсолютного ужаса. Вячеслав слишком хорошо знал это чувство — леденящее душу бессилие. Пять лет назад оно сожрало его изнутри, когда врачи вынесли приговор его матери и потребовалось дорогостоящее лечение, а денег не было ни у него, ни у его семьи. Он метался как загнанный зверь: банк, насмешливо указывавший на маленькую зарплату и испорченную кредитную историю, отказывал ему в помощи. В отчаянии он брал микро кредиты и играл в азартные игры, пытаясь собрать деньги, но лишь ещё больше углублялся в финансовую пропасть. Преодолевая отвращение к самому себе, он обратился за помощью к друзьям, у которых не было таких средств, и к своему работодателю, Павлу Жданову. Он не лгал — принес выписки, историю болезни, снимки. Павел и Марго Ждановы, смотря на молодого сотрудника, не проработавшего в компании и года, предложили «максимально возможную сумму». Она не покрывала бы и двадцати процентов. Ирония была в том, что та самая «недостаточная» профессиональная пригодность — слишком малый опыт работы — не мешала им поручать ему «подчищать» грязные дела в бухгалтерии. Именно этот страх — потерять самого близкого человека — загнал его на крайность. Отчаявшись, он разработал план ограбления загородного дома, который, по словам знакомого охранника, всегда пустовал. Хозяева приезжали раз в год. Идеальная цель. Он до сих пор помнил ту ночь с болезненной четкостью. Не грубый взлом, а тихое проникновение в роскошный, пахнущий деревом и пылью коттедж Лариных. Вдруг в темноте зажегся свет, и перед ним оказались люди. Перед ним стояла богачка — не испуганная, а яростная девушка с антикварной бронзовой статуэткой в руках. Удар был стремительным, точным. Но дальше не последовали крики или угрозы — он сам рыдал, сидя на полу, рассказывая незнакомим людям о своей умирающей матери, о своих отказах, о своём отчаянии. Он был связан старшим Лариным и ждал полицию… уже прощаясь со свободой и с матерью. И случилось чудо. Не злорадство, не месть, а жалость в глазах Анны Лариной, матери Жанны. Она принесла ему воды, села рядом и приняла решение, которое перевернуло его жизнь: заявление не было написано. Биография осталась чистой. Жанна, уже холодная и собранная, на следующий день нашла его. — Я пробила твою фамилию, Ветров. Хочешь подзаработать? — предложила она сделку: деньги на лечение в обмен на «разного рода информацию». Он стал её глазами и ушами в мире, где вращался Жданов. Мать Вячеслава выжила. До сих пор живёт, дыша целебным морским воздухом в загородном доме семьи Лариных, куда её взяли смотрительницей — Жанна лично настояла на этом, узнав о необходимости климата. А потом в его жизни появилась Женя, его тихая гавань, его любовь. И теперь её отец, крепкий жизнелюбивый человек, лежал за стеной. — Инфаркт — это не приговор, Женечка, — говорил он, сжимая её плечо, пытаясь убедить и себя. — Современная медицина… Он сильный. Он обязательно встанет на ноги. — Я не понимаю, почему это случилось… — всхлипывала она, уткнувшись лицом в его грудь. — Позвонила его девушка и сказала, что ему плохо… я не понимаю… В этот момент в коридор ворвалась Жанна. Её волосы были собраны небрежно, в глазах — сталь и тревога, но голос оставался спокойным и контролируемым. Евгения, увидев её, сорвалась с места и кинулась в объятия как в последний оплот надежды. — Жанна… Ты его не видела… он был так слаб… — выдохнула она, цепляясь за неё. — Что случилось? — голос Жанны был ровным, хотя сердце рвалось на куски, и глаза были влажные от волнения. Она положила руку на предплечье Евгении, мягко, словно успокаивая её. — По порядку, милая. Всё по порядку.