Ходячее бедствие!

Иллюзия — это тонкая дымка, через которую мы смотрим на себя и на мир, принимая желаемое за действительное. Она обманчиво мягка, почти уютна — и именно в этом скрывается её опасность. Иллюзия убаюкивает, снимает тревогу, позволяет не замечать трещин в собственной жизни. Мы верим ей, потому что так легче: легче не видеть собственных слабостей, не признавать ошибок, не встречаться лицом к лицу с реальностью. Но всякая иллюзия требует платы. Рано или поздно реальность стучит в дверь — настойчиво, громко, без права на отсрочку. И чем дольше мы живём в мире своего выдуманного благополучия, тем болезненнее становится столкновение с правдой. Среди всех видов самообмана, пожалуй, самая коварная — иллюзия собственного успеха. Она окрашивает жизнь в яркие, почти праздничные оттенки, заставляя верить, что мы уже достигли того, к чему стремились. Она создаёт ощущение завершённости, даже когда путь ещё не начат. И тогда человек перестаёт думать, перестаёт сомневаться — а значит, перестаёт двигаться. Иллюзия успеха опасна тем, что отнимает у нас главное — трезвый взгляд на собственный путь. Она заглушает тихий, но жизненно важный внутренний голос сомнения. И тот, кто слишком рано уверовал в собственную победу, однажды может обнаружить, что всё это время стоял на месте. Жанна стояла возле принтера и под монотонный, почти гипнотический треск печатающего механизма наблюдала, как лист за листом выходят новые страницы — аккуратные, белые, но наполненные смыслом разрушения. Бумага ложилась ровной стопкой, словно каждый лист был приговором тем, кто слишком сильно верит в иллюзию собственного обмана. Она слегка перенесла вес на одну ногу, склонила голову влево и поставила руки на бёдра. Её взгляд — холодный, внимательный, наполненный тихим размышлением — скользил по свежим строчкам, будто она печатала не текст, а чьи-то судьбы. И в этот момент за её спиной прозвучал мужской голос — низкий, ровный, возникший словно из тени: — Доброе утро, Катя... Она поняла, что за спиной стоит Малиновский, и на секунду закрыла глаза, собираясь с силами. Это было похоже на мгновенную медитацию — стереть с лица все лишние эмоции, надеть привычную маску невозмутимости. Она повернулась и увидела его — и даже слегка ужаснулась. Никогда прежде она не видела его таким: синяки под глазами, словно впадины, усталость, небритость. Он всегда брился, даже если приходил на работу с трёхдневным перегаром — лицо у него было гладко выбрито. В женсовете подшучивали, что он, наверное, пользуется женским станком подруги, лишь бы выглядеть прилично. Теперь же лицо было избитым и посиневшим, заросшим и явно не выспавшимся… Жалкое зрелище. Тёмно-синяя рубашка, о существовании которой никто и не подозревал в его обычно ярком гардеробе, оттеняла его внутренний траур и подчёркивала усталость лица Её бровь едва заметно поднялась и тут же опустилась — вымученное, почти профессиональное спокойствие. — Доброе утро, Роман Дмитриевич. — Я знаю, что выгляжу плохо... так что не скрывайте удивление, — его улыбка была бледной тенью той самой фирменной ухмылки. Она молча кивнула, принимая его правила игры. — Хотите кофе? Если Шуры ещё нет, я скажу, чтобы вам его принесли в кабинет... — Составьте мне компанию за кофе. И... я хотел бы поговорить. Она собрала документы из принтера в папку. Движения её были спокойными, хотя ей совсем не нравилось, что между ними появилась эта странная, минималистичная связь. Они направились в бар возле лифта и сели на высокие барные стулья. Он протянул ей квадратную коробку. — Я хотел вас ещё раз поблагодарить за вчерашнее. Это... небольшой способ отблагодарить. Слово «способ» он подобрал точно — не «подарок», а именно знак признательности, оттенок которого она уловила сразу. — Не стоит... — лёгким движением руки она попыталась остановить его, но он был настойчив и поставил коробку на её папку. — Не заставляйте меня смущаться ещё сильнее. Это мелочь. — Ладно... — её уступка была актом милосердия, пониманием того, что его мужское самолюбие и так висит на волоске. — Спасибо. — Спасибо вам, Катя. Вы меня вчера спасли... Они сделали глоток кофе. Горячая горечь была как нельзя кстати. — Я очень пугаю окружающих своим видом? — спросил он, потирая висок. В его глазах читалась уязвимость, которую он старательно прятал под привычным фасадом. — Быть откровенной? Я бы вас не узнала. Ни фирменной улыбочки, ни фирменного голоска... — она сделала короткую, точно рассчитанную паузу, давая ему понять, что видит чуть глубже, чем внешность. — Она не взяла трубку. Жанна прищурилась, и он чуть приподнял брови, удивлённо, почти ухмыляясь. — Угадали... Не подняла трубку и не ответила на сообщение. Она меня презирает, и я её понимаю. Я сам себя презираю... Она меня ненавидит, и я её понимаю. Я сам себя ненавижу. В его голосе звучала такая бездонная усталость, что Жанна почувствовала острое, почти сестринское сочувствие — и тут же мысленно выругала себя за него. Она сделала ещё глоток, давая себе мгновение на мысль. — Ну... обычно, когда девушки ненавидят, они не защищают мужчину перед отцом, который может его уничтожить за её слёзы. Он посмотрел на неё, и во взгляде вспыхнула искра недоумения, смешанная с робкой надеждой. Она лишь чуть ухмыльнулась. — Она влюблена в вас. Так же, как и во время ваших отношений. И, простите меня за честность, но угораздило же её. Он ухмыльнулся, и в этот раз ухмылка была живее. — Думаете, у меня есть шанс? — Уверена. Но есть одно «но»... — она посмотрела на него прямо, и её взгляд стал твёрдым, почти стальным. — Если вы ещё раз её обидите, она вас убьёт и без помощи отца. И я её пойму. — Как мне вымолить прощение? — Будьте откровенны с ней. Вспомните, что она любит. Покажите, что она вам действительно дорога. Погодите... — она остановилась, и на лице появилось искреннее изумление. — Вы меня спрашиваете, как подойти к девушке? Что за сюрреализм? Бабник всея офиса спрашивает «страшилку» всея офиса о таком? — Ну, во-первых, вы — не страшилка. Удачно прятали себя...вы очень красивая девушка. А во-вторых, я легко могу соблазнить девушку, но вот объяснить ей свои чувства — уже сложнее. И, не знаю почему, но рядом с вами я чувствую себя спокойнее. Парадоксально, но ваши слова вчера меня действительно успокоили. Как будто мы были знакомы в прошлой жизни. Жанна сглотнула, чувствуя странное покалывание в кончиках пальцев. Она лишь ухмыльнулась, пряча за этим жестом целую вселенную невысказанного. — Ну, тогда послушайте то, что я сказала. Возможно, это поможет... И да — вы не настолько плох, как кажетесь, раз вас грызёт совесть. Значит, вы не потерянный экземпляр. — Спасибо... А кто потерянный? — он прищурился, и в его глазах вспыхнуло любопытство. Но за её спиной появился Жданов, положив руки ей на плечи. Его прикосновение было таким же властным и неприятным, как холод металла, внезапно коснувшийся кожи. — Доброе утро, друзья! Уже на работе — прекрасно. Жанна едва сдержалась, чтобы не зарядить ему папкой по лицу. Лишь с ледяной вежливостью ответила: — Доброе утро, Андрей Павлович... Роман посмотрел на него таким пустым, мёртвым взглядом, что Андрей даже насторожился. Он пошевелил рукой у него перед лицом, и Малиновский — ухмыльнулся. Но в этой ухмылке была такая пустота, что по спине Жданова пробежал холодок. — А ты чего такой разукрашенный... весь в синяках? Жанна взяла папку и коробку. — Я пойду работать. До встречи... И ушла, оставив за спиной двух мужчин и тяжёлый клубок невысказанных слов. Она подходила к кабинету, когда заметила Федю. Он сидел на кожаном диване в приёмной — скованный, неподвижный — и смотрел даже не на дверь, а прямо на массивное президентское кресло Андрея. Дверь в кабинет шефа была распахнута — там убирались, — но его взгляд был прикован к этому символу власти с таким немым, жгучим желанием и болью, что по скулам пробегали нервные подёргивания. Это был взгляд изгоя, в чьей душе внезапно вспыхнула молчаливая, опасная решимость. Жанна замедлила шаг, и в этот момент её слуха достиг лёгкий, ядовитый смешок Вики. Та, развалившись в кресле, болтала по телефону и с насмешкой косилась на Федю: — Да... Да, могу говорить... Сидит тут курьер, но то, как он смотрит на кресло шефа с мечтами в глазах, говорит мне, что он мысленно далеко отсюда... Наивный, мечтает, что когда-то сядет в такое же... «Вот же змея подколодная, — с холодной яростью подумала Жанна, сжимая папку. — А сама-то что можешь, кроме как языком трепать?» Она вошла в приёмную, и её голос — мягкий, но с отчётливой стальной нитью — разрезал воздух: — Кто знает, где будет Федя через год... Может, откроет свою курьерскую фирму. И тогда его кресло будет не такое мягкое, но не менее престижное. Вика резко убрала ноги со стола, её ухмылка стала натянутой. С тех пор как она узнала, что «Катя» состоит в отношениях с Сашей, в её поведении появилась оглядчивая, скрытая робость. Жанна это чувствовала и иногда, как сейчас, позволяла себе этим играть. — Федя, ты хотел поговорить? Идём. — Она легко коснулась его плеча, и он вздрогнул, будто очнувшись от транса. Он молча протянул ей пачку писем. — Твоя подпись нужна. Ложь была очевидной, но она поняла и коротко кивнула: взглядом сказала — «Поняла, пошли». — Пошли... Они вошли в её крошечный кабинет, дверь закрылась, отсекая внешний мир. Жанна сбросила деловой тон: — Ты чего? Что случилось? — Я вчера поехал к своей двоюродной сестре, — голос его был прерывистым, глухим от нахлынувших чувств. — Племянница моей бабушки... Она давно говорила, чтобы я забрал письма, которые её мать писала моей бабушке... Я всё откладывал, а вчера... вчера так тоскливо было, что хоть волком вой. Поехал. Она в Подмосковье живёт... Оказывается, моя бабушка очень переживала за маму и обсуждала это со своей сестрой... Он протянул ей старый конверт, пожелтевший от времени, с пятном, похожим то ли на след от кофе, то ли на высохшие слёзы. Жанна взяла его осторожно, будто прикасалась к чужой боли. Она вскрыла конверт и развернула хрупкий листок. «Тамара... сестрёнка... Мне не нравится, что этот человек втягивает нашу девочку в такие дела. Она у нас мечтает о сказке, но как бы это не обернулось в пепел... Если бы он её любил, то не стал бы втягивать в подобные авантюры... Я узнала у соседки, у неё сын милиционер... Это ненормально, что имя человека, который не работает в компании, числится в документах... Я приеду к тебе в субботу в 14, встречай на вокзале... Поговорим лично. Я волнуюсь за Васю!» — Марки нет... — прошептал Федя, и в его голосе звучала растерянность. — Она не отправила это письмо... Все остальные письма — про детей, про мужей, рецепты, книги... Ничего подобного. А это... оно было написано для бабушки, но не отправлено. Тётя Наташа его не отправила. Почему она волновалась за маму? О чём это письмо, Катя? Почему? Жанна дочитала и медленно подняла глаза на Федю. В висках застучало. Неужели? Жданов-старший втягивал эту бедную, влюблённую девочку в свои грязные схемы? Она мысленно наложила дату на историю фирмы: как раз тогда, во время его романа с матерью Феди, компания переживала бурный рост, открывала филиалы по всей России. И ходили слухи о тёмных схемах обналички. Но при чём тут Василиса? Была ли она подставным лицом? Пешкой? — Возможно, тётя твоей мамы передумала отправлять письмо, потому что твоя мама сама её попросила. Или... кто-то другой попросил, — Жанна старалась подбирать слова, обходя страшную правду: что, скорее всего, сама Вася, ослеплённая любовью, умоляла не вмешиваться. Или, что хуже, Жданов нашёл способ купить молчание тёти — деньгами или угрозами. — Скорее всего, он как-то отмывал деньги с помощью твоей матери, — наконец выдавила она, глядя ему прямо в глаза, не пряча ни правды, ни сочувствия. — Слушай, я узнаю, что это за история. Дай мне время, хорошо? А пока... я очень прошу тебя, держи себя в руках. Сегодня приедут Ждановы. И ты не должен сорваться. Это будет худшее, что ты можешь сделать сейчас. Он молча, с трудом кивнул. Его глаза были полны мрачной решимости и боли. Она ободряюще похлопала его по плечу. Федя вышел из каморки и сразу же, словно по злому замыслу судьбы, столкнулся в дверном проёме со Ждановым-младшим. — О, Федь, а ты чего такой мрачный? Все сегодня такие мрачные, — бодро бросил Андрей. Федя посмотрел на него. Это был не взгляд подчинённого. Не взгляд курьера. Это был глубокий, бездонный взгляд человека, который знает слишком много — и ненавидит слишком сильно. Андрей отшатнулся и неловко закашлялся. — Федя, ты чего? — Извините, задумался. Я пойду, — глухо сказал Федя и прошёл мимо, оставив Андрея в лёгком, неприятном недоумении. Жанна, наблюдавшая сцену из каморки, быстрым, почти воровским движением спрятала злополучное письмо на дно сумки, под самый низ, будто закапывала улику. Жданов, оправившись, заглянул к ней. — А что с Федей? — спросил он, и в его тоне сквозило раздражение. «Узнал, что твоя семья погубила его мать», — обожгло Жанну, но она сдержалась. — С Машей поссорился, — брякнула она первое, что пришло в голову, делая вид, что листает документы. — Понятно, — он махнул рукой, собираясь что-то добавить; его взгляд скользнул по ней с ног до головы с привычной оценкой. Но она опередила его, резко произнеся: — Сейчас принесу документы по франчайзингу, которые вы просили. — Спасибо, — бросил он через плечо, уже отворачиваясь. А Жанна осталась стоять, чувствуя, как тяжёлый груз чужой истории и собственной лжи давит на плечи, а в сумке лежит крошечный, пожелтевший осколок прошлого, способный взорвать настоящее. Жанна сделала несколько нужных смс и отправила фото письма туда, куда следовало. Она ощущала, что это тоже может помочь в её деле… Она уже собралась идти к шефу. Но прежде чем внести идеально прописанную «мышеловку» шефу в тонкой чёрной папочке, её пальцы, почти против воли, потянулись к той самой квадратной коробке от Малиновского. Внутри лежал плотный конверт с деньгами и простая картонная пачка тех самых шоколадных конфет с миндалём — тех самых, что она обожала в детстве. Удивление было острым и ледяным, перехватив дыхание. «Откуда он знает?» — пронеслось в голове с лёгким, почти суеверным страхом. Это было похоже на беззвучный щелчок — словно кто-то нашёл потаённый шкафчик в её душе, о котором никто не должен был знать. Её взгляд упал на небольшую записку, лежавшую поверх конверта: «По-другому вы бы, Катя, не взяли деньги, которые я вам должен. Ещё раз благодарю. А шоколадные конфеты с миндалём — лучшее средство отблагодарить человека, как говорила моя тётя. Спасибо вам». Она взяла одну конфету, завернутую в золотистую фольгу. Жанна ухмыльнулась, но улыбка вышла странной — с горьким привкусом. Перед внутренним взглядом всплыли мамины рассказы, словно слегка выцветшие от времени, но всё ещё тёплые, залитые солнечным светом. Мама вспоминала, как её собственная тётя — суровая, строгая женщина с каменным сердцем — неожиданно проявляла мягкость: давала такие же золотистые конфеты ей и двоюродной сестре Свете. Давала редко, только когда девочки сильно огорчались или, наоборот, добивались чего-то важного. Эти конфеты становились маленькой наградой, маленьким чудом, единственным светлым пятном в строгих маминых рассказах о тёте. И обе девочки — и мама, и Света — обожали эти конфеты. Видимо, эта странная, сладкая наследственность оказалась прочнее, чем они думали, передавшись теперь и их детям. Она помнила, как в норвежском детстве эти конфеты были настоящей диковинкой, так как не производились в Норвегии. Мама скупала их ящиками, когда удавалось найти, или заказывала специально. В доме всегда было полно сладостей на любой вкус, но именно миндальные конфеты исчезали первыми. Никита, её брат, всегда оставлял для неё пару штук, чтобы подбодрить перед экзаменами, в дни осенней хандры или когда хотел попросить о чём-то. Это был их маленький, никому не ведомый ритуал. Улыбка сама тронула её губы — тёплая, неуместная в этой холодной каморке, полной запаха бумажной пыли и чужих интриг. Она положила конфету обратно и аккуратно поставила коробку в ящик стола, подальше от посторонних глаз. Затем она взяла папки, глубоко вдохнула, и с её лица спала последняя тень мягкости. Маска была надета вновь. Она вышла в кабинет, неся в себе идеальное оружие против этой компании… Жанне показалось странным, что Рома не сказал Андрею ни слова о том, что ему известно, кто именно слил информацию о нём и Элеоноре Синицкому. Всё выглядело, как в дешёвом романе: Андрей весело выбивал дробь карандашом по столу, сияя, как перезревший лимон. А Роман сидел в кресле с видом невинного младенца, но взгляд его был устремлён в одну точку на стене с таким сосредоточенным отсутствием, будто он решал дифференциальные уравнения или планировал ограбление Банка Англии. Он явно промолчал — зачем? Жанна едва заметно ухмыльнулась. «Неужели он что-то задумал? Интересный поворот», — пронеслось у неё в голове с лёгким, почти профессиональным интересом охотника, заметившего новую повадку у зверя. — То есть, вполне возможно запустить франшизу за полтора месяца? — Андрей изливался эмоциями. — Это же магия какая-то! Тогда ещё коллекция «осень-зима» будет актуальна... Чудеса, да и только! Он вскочил с места, переполненный радостью идиота, которому только что пообещали горшок с золотом, и ликующе прошёлся по кабинету. А затем, на волне общего помешательства, совершил нечто немыслимое — буквально подхватил Жанну за талию, поднял с кресла и прокружил над полом, как в дешёвом голливудском фильме. Мир на секунду поплыл перед глазами. Жанна, ошеломлённая, успела подумать, что пахнет он дорогим парфюмом и безответственностью одновременно. Роман наблюдал за этим цирком с лёгкой, отстранённой ухмылкой, будто смотрел комедийное шоу по телевизору. Оказавшись обратно на твердой, надёжной земле, Жанна, не проронив ни звука, с ледяным достоинством вернулась в своё кресло, поправила пиджак и посмотрела на Андрея взглядом, которым обычно оценивают внезапно заговорившего попугая. Внутри же всё клокотало от возмущения, смешанного с презрением. — Я не уверена, что вы полностью осознали все риски, — произнесла она голосом, в котором звенели осколки профессионального спокойствия. Для неё было архиважно, чтобы он понимал каждый подводный камень, каждую трещину, на которую они встанут. Она хотела, чтобы когда всё полетит к чертям, он с кристальной ясностью осознавал: это он сам, собственноручно, допустил крах. И только тогда, когда он ощутит всю глубину своего провала, она испытает настоящий, сладкий, почти сибаритский вкус победы. Это будет не просто успех, а триумф справедливости, поданный в изысканной сервировке его собственного унижения. — Какие риски?! — воскликнул он, размахивая руками, как дирижёр, пытающийся управлять оркестром во время землетрясения. — Если мы запустим франчайзинг, я навеки останусь в королях! Понимаете? «Ну да, именно так, мой мальчик. В королях дураков», — саркастически подумала Жанна, мысленно уже занося эту фразу в свой внутренний дневник язвительных цитат, в раздел «Перлы Андрея Павловича». И она описала риски. Профессионально, сухо, с убийственной точностью. Она живописала финансовые пропасти и юридические мины, которые могут открыться, если что-то пойдёт не так. Каждое её слово было гвоздём, аккуратно вбиваемым в крышку его будущего гроба. А он всё равно согласен. Сияет, как новогодняя ёлка, и кивает, словно его голова на пружинке. Бубнит что-то про то, что план реален, а кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Жанна знала, что он согласится — в плане она всё так правдоподобно расписала, с таким изящным коктейлем из лести его амбициям и очевидной выгоды, что его раздутому эго просто не оставалось выбора. Жанна мысленно потирала руки, внутренне ликуя от его безумной, почти гениальной в своём идиотизме спешки. Он сам рыл себе яму, а она лишь любезно подавала ему лопату и время от времени одобрительно кивала: «Копай, копай, тут, похоже, золото!» Роман, наблюдавший за этим диалогом, коротко бросил: — Надо браться. В этот момент Жанна заметила в его глазах что-то новое. Это было не привычное циничное сумасшествие. Это был холодный, расчётливый блеск — блеск человека, который только что поставил на коней, зная, что беговая дорожка смазана маслом. Он, в отличие от восторженного Андрея, не верил бы ни на минуту своему отцу. Но похоже, он не просто был готов упасть в общую яму. Судя по взгляду, он планировал в процессе падения ловко оттолкнуться от спины «партнёра» и прихватить с собой на дно кое-кого ещё. Возможно, даже того, кто считал себя королём. Жанне стало до жути интересно, как далеко зайдёт эта комедия. Похоже, в цирке появился новый акробат, готовый к смертельному трюку. И она, с попкорном в виде миндальных конфет, имела все шансы стать главной зрительницей этого представления — представления, которое срежиссировала она сама. — Так, после обеда приедет совет... и мы всё обсудим. План просто идеальный... спасибо, Катюша. Андрей подмигнул ей и улыбнулся, листая план. Воздух в конференц-зале, обычно наполненный озоном от проектора и запахом дорогого кофе, сегодня был наэлектризован. Напряжение витало между графиками на доске и дорогими кожаными креслами, словно живое существо. — Какие ещё клиенты от Димы?.. Ты спятил?! — вскипела Марго, её высокий, визгливый голос разрезал формальную атмосферу, словно нож. Жанна сдержала зарождающуюся улыбку, пригубив воду из высокого стакана. Прохладная влага стала идеальной маской. Она предвидела эту вспышку. Точнее, не просто предвидела — она её запланировала, как режиссёр кульминационную сцену. — Мама, люди проверенные! Я всё проверил! Это такая возможность! — Андрей пытался звучать убедительно, но в его голосе слышалась знакомая всем детская обида. Саша, сидевший с королевской невозмутимостью, лишь ухмыльнулся. Его взгляд скользнул к Жанне, которая занимала место слева от него. Когда она садилась, лёгкий ветерок от её движения донёс до него едва уловимый аромат — холодный цветок и что-то тёплое, пряное, чисто её. Под прикрытием общего смятения она бросила ему быстрый, почти невидимый взгляд и подмигнула. Искра. Крошечная, тайная, от которой по его коже пробежал лёгкий разряд. — Нельзя доверять Малиновскому, — заявила Марго, отчеканивая каждое слово. Рома, сидевший рядом с Андреем, ухмыльнулся и потер висок, который предательски пульсировал. Когда взгляд Андрея скользнул по матери с лёгким презрением, та демонстративно закатила глаза. — Извини, Рома, я о твоём отце. — Да ради бога, Маргарита Рудольфовна... Что вашей душе угодно, — его голос был ровным и усталым. — Паша, ну хоть скажи, что Диме доверять нельзя! Ты же знаешь! — Марго апеллировала к мужу, ища опору. Саша удобно раскинулся на стуле, перекинул ногу на ногу, приняв позу человека, наблюдающего за лучшим в своей жизни спектаклем. — А почему, собственно? Мы все знаем, что ему доверять нельзя. Но интересно, из-за чего именно на этот раз? — его тон был сладким, как яд. — Ты же знаешь, Саша! Мы запускали проект в молодости, и Дима подвёл... — Марго, это было давно. Какое ему сейчас дело до нашего бизнеса? К тому же его сын в руководящем аппарате. Зачем ему подводить собственного сына? — сказал Павел, держа руки около бороды. — Как будто ты не знаешь… — начала она, но её остановил Андрей, потому что следующая фраза наверняка добила бы и без того избитого и грустного Рому. Жанна с совершенно невозмутимым, почти каменным лицом наблюдала за разборкой. Внутри же её мысли кружились в победном танце: «Смотри, змея. Смотри, как твой же сын рушит то, что ты с таким трудом отбирала у других. Любуйся». Саша наблюдал за её невозмутимым профилем и думал: «Как же держится… Ни одной эмоции. А внутри, я уверен, полыхает. Настоящая королева». Кира посмотрела на брата и улыбнулась мягкой, светлой улыбкой. В этот момент, когда Марго буквально ругалась с сыном, ей казалось милым, что брат, вместо того чтобы вмешиваться, просто наблюдает за своей девушкой. Лицо Киры выдало эту эмоцию, и Марго заметила это. — Кирюша, а ты чему улыбаешься? Твоё мнение, как будущей жены, сейчас имеет больше всех право голоса! Давай, скажи, что это плохая идея! — Не давите на неё, — ровно сказал Саша, подняв бровь в сторону Марго. — Я не давлю! У неё много прав, я просто хочу, чтобы она сказала своё мнение! — Свое? Или ваше? — тихо, но чётко произнесла Кира. Весь совет повернул головы к ней, можно было услышать тихий присвист удивления. Казалось, воздух застыл. Сама Марго удивлённо подняла бровь и посмотрела на Киру. — Спасибо, Маргарита Рудольфовна, но я скажу своё мнение как член совета директоров. Так как я больше не являюсь невестой Андрея. Наступила мёртвая тишина, которую на мгновение нарушил лишь сдавленный вздох Павла. — Боже… Как так? О чём ты, Кирюша? — лепетала Марго, теряя почву под ногами. Саша не смог сдержать улыбки. Кристина тоже расплылась в улыбке, но мгновенно опустила голову. И Крис, и Саша сказали почти в унисон: — Не давите на неё. Захочет — расскажет. — А если не захочет, никто её не заставит, — добавил Саша. Марго, побеждённая, с раздражением откинулась на спинку кресла. — Так, доченька, что ты думаешь? — спросил Павел, смотря на Киру с новым, оценивающим интересом. — Ну… идея неплохая. Андрей всегда мечтал о выходе на международный рынок, и это может быть хорошим стартом. Только скажи, люди точно проверены? — Да! Точно! — оживился Андрей, с триумфом протягивая сертификаты и документы литовской фирмы. — Марго, успокойся и давай просмотрим документы внимательно, — сказал Павел, — дело важное, мы должны принять решение единогласно, так что решим, что делать. Он протянул папку своей жене, и она со скепсисом взяла документы в руки. — Откуда у него эти контакты? Откуда? — не унималась Марго, и Жанна понимала её панику. Марго слишком хорошо знала, на что способен Дмитрий. — Мне их дал контакт, которому я помог открыть фабрику в Литве, — прозвучал спокойный, бархатный голос из-за спины Марго. Стук трости, потом хлопок двери. В дверях конференц-зала, словно классический злодей, появился Дмитрий Малиновский. Он был безупречно одет, на лице играла лёгкая, уверенная улыбка. Парфюм с нотами табака наполнял всё помещение, которое, к слову, было без окон — дурная идея для комнаты, где воздух и так был сжат от напряжения, вызванного, скажем так, неприятными людьми внутри. — Когда вы оставили меня ни с чем, я, как вы знаете, занялся консалтингом. Марго закатила глаза с таким драматизмом, будто играла в немом кино, и с презрением посмотрела то на мужа, то на Дмитрия, который непринуждённо занял место рядом с Кристиной. — Ты был сутенёром, Дима, — отмахнулась Марго, поправляя бусины на шее. — Как нескромно такое говорить, Маргоша! Я помогал людям найти друг друга, — парировал он с мнимой грустью и театральным огорчением. — Я помогал красивым девушкам заработать деньги, скрашивая вечера одиноких мужчин, уставших от жен… от таких как ты, сестричка. От стерв, которые не способны подарить мужчине удовольствие… — Как ты смеешь! — Дима, прекрати, — вмешался Павел, но в его голосе не было настоящей силы. — А что, это тайна? Сколько дам я тебе помог найти? — Малиновский окинул зал насмешливым взглядом. В зале повисло нелепое, гробовое молчание. Марго с силой стукнула ладонью по столу. — Вот почему ему нельзя доверять! — Мама, это ваши старые разборки! — взорвался Андрей. — Вот что для тебя измены? Разборки? — с горьким укором обратилась Кира к своему уже, похоже, бывшему жениху. — Так.... Кто вообще позвал его на совет?! — вскипела Марго, указывая на Дмитрия изящной дрожащей рукой. — Я позвал, мама. Он расскажет о своём контакте, чтобы у вас не осталось сомнений. — Так вот, — начал Дмитрий, будто произнося давно заученный монолог. — Когда я закончил заниматься… тем, что помогал красивым людям сходиться… — Эскортом ты занимался, дядя Дима, — вкинула Кристина, едва сдерживая смех. — Называйте это как хотите… Я занялся консалтингом. Я помогал открывать дело человеку, которому я нашёл даму сердца. — И мы теперь будем верить твоему клиенту, которому ты нашёл даму для досуга? Что за идиотизм! — Марго была на грани. — Господи, женщина, дослушай сначала! — ухмыльнулся Дима, откидываясь на спинку кресла. — Так вот, мой друг открывал фабрику по изготовлению мебели. Я курировал вопросы по поставкам материалов. Мебель изготовляли из дерева, которое я помогал закупать в Сибири. Я ему очень помог, и он сделал меня своим компаньоном. Потом он начал советовать меня другим его друзьям. Так я и занялся консалтингом. Я помогал открывать винные бутики, текстильные фабрики — чем я только не занимался в своей долгой жизни! — К сожалению, слишком долгой, Дима… Мы закончили с твоей чёртовой биографией? — вскипела Марго. — О, нет, сестричка. Но я подойду ближе к делу, выбросив из моей биографии… самые интересные факты, — он подмигнул ей, и она, пунцовая от ярости, повернулась к мужу, снова демонстративно закатив глаза. — Так вот, гулял я недавно улицами Питера и встретил своего знакомого. Вылитый Антон Павлович Чехов, только он — Алексей Палыч Чехов, представьте себе! — Дмитрий Малиновский сделал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. Марго выдохнула так сложно, что, казалось, воздух со свистом покинул не только ее легкие, но и все окружающее пространство. В ее глазах читалось такое яростное желание стукнуть его хорошенько, что пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Это ему я в свое время помог открыть мебельную фабрику, — продолжил Дима, словно не замечая ее взгляда, способного прожечь броню. — Мы разговорились, вспомнили былые времена, как красиво мы жили тогда... Роман, сидевший напротив, грустно ухмыльнулся. Его взгляд был устремлен в никуда, будто он видел не стены конференц-зала, а далекое прошлое: тетя Валерия, бьющая указкой по его пальцам за плохо сыгранный этюд на пианино... Отец, проживающий лучший, как оказалось, период своей жизни... И мать, уже покоившаяся с миром, чье отсутствие было постоянной, ноющей раной. — Мы разговорились, — голос Димы вновь зазвучал с особым энтузиазмом, — и он рассказал, что сейчас занимается текстильным делом. И у него есть клиенты, которые ищут франшизу из России. Я подумал, что это идеальное предложение для «ЗимаЛетто». Выход на международный рынок! Я предложил ему позвонить им и рассказать о вас. И они очень обрадовались, так как наслышаны о Милко... Дима сделал эффектную паузу, давая этой информации усвоиться, а затем, словно разыгрывая последний козырной туз, небрежно добавил: — К тому же, в учредителях фирмы числится Ласточкин. А он человек, как мы знаем, надёжный. Эффект был мгновенным и точным, как удар скальпеля. Пока остальные члены совета — Павел, Кристина, даже сам Андрей — переваривали это имя, пытаясь вспомнить, кто этот Ласточкин и чем он заслужил такую характеристику, главная реакция разыгралась на одном-единственном лице. Марго застыла. Словно её окатили ледяной водой. Всё её яростное негодование, вся кипящая готовность разнести аргументы Димы в пух и прах, мгновенно испарились, уступив место абсолютной, леденящей неподвижности. Пальцы, ещё секунду назад сжатые в белых костяшках, медленно разжались. Взгляд, только что полный ненависти, стал отрешённым и ушедшим в себя. Она не смотрела ни на кого, будто сквозь стену перед ней видела совсем другую картину — возможно, давний разговор, возможно, чьё-то лицо. — Тот самый? — Да, Олег. Это наш с Марго кузен. Точнее, он мой кузен, а для Марго — сводный двоюродный брат. Когда мой отец женился на её матери, у неё появилась целая куча неродных родственников. Правда, Маргош? И все мы стояли тебе косточкой поперёк горлышка, кроме Олешки… Марго, неожиданно стихнув, начала слушать внимательнее. — Ближе к делу… Так это фирма Олега? — голос Марго прозвучал резко, но в нём проскользнула едва уловимая нота чего-то большего, чем просто деловой интерес. — Да, — Дмитрий смягчил тон. — Лёша и Олег хорошо дружат, я их познакомил. Они встречаются каждый год в Грузии. Разговорились, и Олег — учредитель той фирмы — попросил у Лёши найти надёжных франчайзи. Литовская фирма заслуживает доверия, с отличной репутацией на рынке. Молодая, но с большим опытом франчайзинга; они покупали франшизы по всему миру. Молодцы… Олег всегда делал всё на высшем уровне. Последняя фраза повисла в воздухе многозначительным намёком. Марго снова взяла в руки папку, но теперь её движения были лишены прежней резкости. Она начала внимательно, строчка за строчкой, вчитываться в документы, будто в каждом слове искала скрытое послание. Все за столом удивились этой внезапной трансформации. Кроме Жанны, Дмитрия и Павла. Только эти трое знали, что Олег Ласточкин был для Марго тем самым надёжным человеком. Он всегда её поддерживал. Не был кровным родственником, но между ними существовала особая, невидимая другим связь. Если бы Олег сказал, что чёрное — это белое, она бы прищурилась и согласилась. Все думали, что это душевная, тонкая связь, основанная на многолетнем взаимном уважении. На самом же деле связь была куда более глубокой и интимной. Он был её любовником в тот период, когда Павел постоянно изменял, оставляя её одну в их шикарной, но бездушной золотой клетке. Она искала утешения не в мести или истериках, а в понимании. И нашла его в Олеге — в таком чужом по крови, но невероятно близком её израненному сердцу человеке. Он был её тихой гаванью, её личной тайной, и его имя, произнесённое вслух, всё ещё обладало силой смягчить её каменную оболочку. — Раз посоветовал Олег… — медленно начала Марго, и в её голосе появилась уверенность, сменившая ярость. — Он знает, что у руля ты, сынок, и Рома… — скептически добавила последнее имя. — …Надо браться. И план… ты хорошо прописал. Андрей выдохнул с облегчением и торжествующе посмотрел на всех. — Не я. Катя. Она прописала план. И я думаю, надо браться. Взгляды всех присутствующих, как по команде, устремились на Жанну. Она медленно опустила стакан с водой на стол. Он тихо звякнул о поверхность, и этот звук стал единственным в наступившей тишине. Она подняла глаза и мягко, почти безобидно улыбнулась. Совет единогласно поднял руки за запуск франшизы. Руки взметнулись вверх, как щупальца голодного спрута, учуявшего добычу. Андрей сиял, как мальчик, которому подарили целый парк развлечений. Павел кивал с отеческой гордостью. Марго, всё ещё под впечатлением от магического имени Олега, подняла ладонь с видом римской патрицианки, милостиво дарующей жизнь гладиатору. Саша не торопился. Он откинулся на спинку кресла, его длинные пальцы медленно барабанили по полированной поверхности стола, будто отбивая такт невидимой, сложной мелодии, известной только ему. Его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по восторженному, размягченному предвкушением победы лицу Андрея, затем перешел к непроницаемой, отшлифованной до блеска маске Жанны и, наконец, уперся в потолок, словно взывал к небесам о ниспослании терпения. Уголки его губ поползли вверх, складываясь в ту самую ухмылку, которая могла означать что угодно — от легкого помешательства до бездонной, циничной мудрости. Он медленно прокрутил голову, описывая подбородком воображаемую дугу, и устремил взгляд на Жданова-младшего. Он обожал такие моменты — эти сладкие, тягучие секунды абсолютной власти, когда чужое будущее зависело от одного его движения. И он с наслаждением растягивал удовольствие, смакуя беспомощность, застынувшую в глазах Андрея. Жанна, не глядя на него, знала. Знала, что он поднимет руку. И это осознание заставляло ее внутренне содрогнуться. Почему-то она все чаще ловила себя на мысли, что с пугающей точностью предугадывает его поступки. И то, что она невольно начала доверять ему в этих мелочах, безумно ей не нравилось. Но где-то в глубине души, в потаенном уголке, который она отчаянно пыталась игнорировать, ей смутно нравилась эта возникающая между ними связь, эта странная синхронность. И он не подвел. Поднял руку. Она услышала сдавленный, облегченный вздох Андрея, вырвавшийся, будто воздух из проколотого шарика. Медленно, почти лениво, будто делая одолжение всему миру, он поднял длинные, утонченные пальцы. В этом жесте не было ни согласия, ни поддержки. Был лишь холодный, расчетливый азарт игрока, решившего посмотреть, как далеко может зайти этот фарс. Его поднятая рука была не голосом «за», а перстом, указывающим: «Начинайте представление. Мне интересно». Из бара принесли бутылку шампанского, и воздух наполнился щебетом восторгов, притворных и искренних, в которых тонула «смелость» и «гениальность» Андрея Жданова. Но для Жанны это был лишь фоновый шум. Внутри ее сознания, ясного и холодного, как горное озеро, звучала совсем другая музыка — навязчивый, ироничный мотив «Hit the Road Jack». Спокойствие, о котором можно было только мечтать, застыло на ее лице. Она мягко улыбалась и кивала на комплименты Павла и Дмитрия, сохраняя ледяное самообладание и не позволяя желанию швырнуть в их сияющие физиономии что-то тяжелое и острое вырваться наружу. В этот момент, словно почувствовав ее напряжение, взгляд Жанны сам потянулся к Саше. И он уже смотрел на нее. Его ухмылка стала не циничной, а хитрой, знающей, почти интимной. Их взгляды встретились. Время замедлило свой бег, а громкие голоса и звон бокалов ушли в небытие, словно кто-то выключил звук. Они смотрели друг на друга, и эта толпа самодовольных людей буквально исчезла. Уголки ее губ дрогнули, и она наклонила голову набок, слегка прищурившись, будто пытаясь разгадать загадку этого его взгляда. А он в ответ закусил нижнюю губу, и в его глазах, обычно таких насмешливых и пустых, вспыхнул настоящий, живой огонь. После получасовой истерики Милко, в ходе которой выяснилось, что сама мысль о продаже его «детища» в виде франшизы — акт вандализма, сравнимый разве что с рисованием усов на Моне Лизе, в конференц-зале воцарилась атмосфера, напоминающая поле боя после газовой атаки. Милко, чье чувство драмы было развито гораздо сильнее коммерческой жилки, устроил два акта цирка мирового масштаба. Сначала он, закатив глаза и приложив тыльную сторону ладони ко лбу, объявил, что ему, пожалуй, придется «перерезать вены швейными ножницами — они хоть и тупые, но страдания будут длительными и, следовательно, более выразительными». Когда этот номер был встречен не сочувствием, а раздраженной усталостью, он, недолго думая, перешел к угрозе «повеситься на атласном шарфе цвета фуксии», мотивируя это тем, что «смерть должна быть эстетичной, иначе в ней нет смысла». Андрей Жданов уговаривал его, как капризного ребенка, обещая золотые горы. Марго смотрела на сцену с таким видом, будто вдыхала запах протухшей рыбы. Кира металась, пытаясь то поднести дизайнеру воду, то убрать с пути потенциально опасные канцелярские предметы. Жанна наблюдала за этим спектаклем с ледяным спокойствием скульптора, изучающего глыбу мрамора. Она ждала, пока волна эмоций схлынет, оставив после себя благодатную почву для разума. И когда Милко, окончательно выдохшись, рухнул в кресло с видом мученика, вознесшегося на Голгофу, ее голос прозвучал тихо, но с такой четкостью, что его услышали все: — Возможно, — начала она, поворачивая в пальцах карандаш, — мы могли бы гарантировать, что Милко будет периодически ездить в Литву и лично контролировать качество и соответствие его творческому замыслу. Своего рода… художественный надзор. Идея упала в зал, словно спасательный круг. Милко, чье лицо еще секунду назад было маской трагического страдания, внезапно просветлело. В его воображении уже рисовались картины: он, важный и неприкасаемый, шествует по цехам будущей франшизы, внося поправки одним лишь взглядом, облаченный в белый плащ гения-творца. Саша, наблюдавший за разворачивающимся фарсом с привычной ухмылкой, на сей раз ухмыльнулся с нескрываемым восхищением, оценивая гениальность и одновременно абсурдность хода Жанны. Дизайнер, и без того знаменитый капризами и срывами дедлайнов, будет неделями отсутствовать на основном производстве? Новая коллекция, которую и так всегда ждут с задержкой, рискует никогда не увидеть свет. Это была блестящая диверсия, замаскированная под уступку. — Вот видишь, какая Катя молодец! — воскликнул Андрей, поймав идею на лету и немедленно присвоив себе часть славы за умиротворение строптивого гения. В порыве энтузиазма он положил руку на плечо Жанны. Реакция была мгновенной и красноречивой. Взгляд Саши, еще секунду назад теплый и насмешливый, стал острым, как лезвие. Он не сделал ни движения, но в его похолодевших глазах читалось безмолвное, отчетливое предупреждение. Жанна не отшатнулась, но плечо под ладонью Андрея напряглось, а во взгляде, которым она скользнула на его руку, промелькнула такая быстрая и безжалостная брезгливость, что тот инстинктивно убрал ладонь, будто обжегся о лед. Иногда Жанна была искренне благодарна Вике за то, что та умудряется шляться где угодно, только не на рабочем месте. Сегодня её отсутствие стало настоящим подарком — нужен был кто-то, кто сможет вызвать начальника производства, который, как и весь секретариат женсовета, упорно не подходил к телефону. Андрей уже грозился уволить всех подряд, и Жанна с готовностью вызвалась сама позвать начальника производства, мечтая хотя бы на пару минут вырваться из душного, переполненного напряжением кабинета. Она вошла в лифт и, нажав кнопку цеха, откинула голову на холодную металлическую стену. Закрыв глаза, она позволила себе усталую улыбку. Глоток свободы после удушья кабинета был сладок, как запретный плод. Легкий ветерок, шелест идельно выглаженного хлопка — кто-то шагнул в лифт в последний момент, прежде чем двери с шипением закрылись. Она знала, кто это. Знакомое электрическое поле, сжимавшее воздух, заставило ее сердце учащенно забиться. Улыбка стала шире, губы приоткрылись, но глаза она не открывала. Зачем? Она чувствовала его всем существом. — Уже сбегаете или решили составить мне компанию? — прошептала она, растягивая удовольствие от игры. — Второе, — его голос, низкий, бархатный, с легкой хрипотцой, обволок ее, словно теплое дыхание ночи. Она медленно подняла веки, будто приоткрывая завесу над сокровенной тайной. Их взгляды встретились — горячие, пристальные, наполненные немым вопросом и обещанием, витавшим между ними с самого начала. — Заскучали по подвальным просторам? — дразнила она, позволяя взгляду скользнуть по его фигуре с вызывающей медлительностью. — Спускаться в преисподнюю стоит лишь в обществе самой соблазнительной грешницы, — парировал он, делая шаг вперед и опершись рукой о стену рядом с ее головой. Лифт тронулся, и мир сжался до размеров кабинки, наполненной его запахом — дорогой парфюм, смешанный с чистым, мужским, животным теплом. — Как ты это провернула? — выдохнул он, и его дыхание коснулось ее губ, едва заметное, но достаточное, чтобы все внутри нее сжалось в сладком предвкушении. — О чем ты? — она сделала большие, невинные глаза, но ее пальцы, будто живые существа с собственной волей, потянулись к его галстуку. — Я не совсем понимаю. Он приблизился, не касаясь, но его тепло жгло ее через тонкую ткань блузки. Он изучал ее, его взгляд скользил по изгибу губ, трепету век, игре света в глазах. — Не притворяйся. Как ты переубедила Марго? — У каждого есть свое слабое место, правда? — она медленно, чувственно провела пальцами по всей длине его галстука, остановившись у самого кончика. — Допустим, — его голос стал глубже, дыхание сбилось, выдавая возбуждение. — А если это не слабость, а застарелая обида? — ее губы изогнулись в соблазнительной, опасной улыбке. Она провела пальцами к узлу, поправила его. Легкое прикосновение к коже у ворота рубашки заставило его сдержанно вздрогнуть. — Обида? На кого? — прошептал он, его руки уперлись в стену по бокам от ее головы, запирая в клетке из собственного желания. — Иногда люди предпочитают удобную иллюзию семьи своей единственной, горячей и реальной ошибке, — ее дыхание смешалось с его, став горячим и учащенным. Она приблизилась к его уху, коснувшись губами мочки, и выдохнула: — Он был ее любовником. Он замер, его глаза потемнели, стали бездонными. Искра между ними вспыхнула ярким, ненасытным пламенем. Полученный шок ударил по нему, но и освежил, как удар волны. — А если она позвонит? — его голос стал хриплым. — Не позвонит... — она откинула голову, подставляя шею, и посмотрела на него снизу вверх. — Зачем? Чтобы он напомнил, как умолял сбежать на край света, готовый принять даже чужого ребенка? А она выбрала гуляющего Павла... Или чтобы вспомнила, как он, разбитый, звал ее после аварии, в которую попал, мчась к ней, потому что она рыдала в трубку об очередной любовнице мужа? А она даже не пришла его проведать — потому что была на шашлыках с мужем, которого только что отогнала от очередной любовницы. Но она не способна допустить, что Олег может посоветовать что-то дурное... ее слепая вера в его любовь — главная ее слабость. Особенно после его последних слов: «Пусть мы больше не услышимся, я буду любить тебя всю жизнь»... И она верит. — Откуда тебе это известно? — в его голосе звучал неподдельный интерес. — Он сам рассказал мне, — ее губы изогнулись в торжествующей улыбке. — Лежал с раком почек в частной клинике в Литве. Я пришла к нему под видом студентки, пишущей мемуары о мигрантах, сделавших карьеру. Я, кстати, оплатила выпуск той книги. Все участники анонимны, и книга имела успех в Литве. Он смотрел на нее с животным восхищением, смешанным с жгучим влечением к этой опасной, блестящей женщине. — А если она все-таки позвонит? — Некоторые двери закрываются навсегда, Саша, — она выдохнула, и ее грудь чуть коснулась его пиджака. — И некоторые телефоны звонят в пустоту. Она откинула голову, глядя в его карие глаза с такой прямотой, что искры между ними превратились в сплошное, жаркое пламя. — Олег Ласточкин умер шесть месяцев назад — обширный инфаркт. После курса химиотерапии он уехал в Грузию, где и скончался. Даже если она наберёт его номер, ответа не будет. В её голове закрутится мысль: «Наверное, он не берёт трубку из-за обиды…». Если же она проверит данные, в фирме действительно числится учредитель О.О. Ласточкин. А если она будет настойчивой, трубку может взять его сын — Олег Олегович Ласточкин. Он подтвердит, что отец искал франшизу с русского рынка и сейчас якобы на реабилитации после болезни. Зачем его сыну лгать, потому что так его попросил крестный дядя Лёша. Старший Олег Ласточкин так и не создал семью из-за любви к Марго. И именно это сделало сына непримиримо неприязненным к женщине, которая когда-то разбила отцовское сердце. Дядя Лёша подробно рассказал ему всю историю, и теперь эта информация, как невидимая стена, отделяет Марго от правды. Она медленно, с наслаждением провела языком по губах, наблюдая, как его взгляд, полный голода, следует за движением. — Дядя Леша? Тот самый Алексей Чехов? — А ты знаешь, что Леша ненавидит Диму? — она игриво подняла бровь, все так же теребя шелк его галстука. — Дима увел у него жену, и считает, что тот об этом не догадывается. Он с радостью согласился подыграть мне. Даже предлагал денег, лишь бы увидеть, как Дима Малиновский подставит собственного сына. Он рассмеялся — низко, глубоко, с восхищением. Его рука наконец коснулась ее талии, ладонь прижалась к изгибу, жарко и владеюще. — Чертовка... — Есть такое... Их дыхание смешалось, губы парили в миллиметре друг от друга, готовые слиться в поцелуе, обещанном всем этим танцем намеков и опасности. В этот момент лифт с глухим стуком остановился, и двери с шипением раздвинулись, впуская яркий свет и звуки цеха. Она медленно разжала пальцы на его галстуке, ее взгляд обещал продолжение, а на губах играла та самая, соблазнительная улыбка грешницы, спустившейся в ад и нашедшей там своего повелителя. Поднявшись на административный этаж с начальником производства, Жанна с трудом удерживала улыбку. Семён Семёнович был похож на заводного пересмешника — маленький, слегка взъерошенный, с круглым лицом и глазами, которые бегали так быстро, будто боялись упустить хотя бы одну катастрофу. Он без умолку тараторил, размахивал руками и сыпал вопросами, как горохом по железному лотку. — Я впервые… впервые такой чести удостоен! Чтобы самому… на совете! — восклицал он, нервно поправляя очки, которые всё равно сползали на кончик носа, словно собирались сами покинуть совещание. — Это ж надо… лично меня! Я что-то сделал не так? Может, брак в последней партии? Я же говорил — новый пресс нужно настраивать, а то он, зараза, работает через раз! Или это… шпульки? Челнок? Скрип конвейера? — Семён Семёнович, пожалуйста, дышите, — мягко сказала Жанна, едва сдерживая смех. — Всё в порядке. Вас приглашают не ругать, а информировать. Важные перемены, модернизация, новые детали. Тем временем Саша шёл чуть позади — не участвуя, а скорее наблюдая. И пока Семён Семёнович перечислял все ужасы, способные случиться с производством — от «странного скрипа» до «подозрительно круглых пуговиц» — Саша занимался куда более приятным делом: мысленно изучал Жанну. Его взгляд, тёплый и тяжёлый, скользил по линии шеи, задерживался на изгибе спины, на тонком запястье, на лёгком движении плеч. Он шёл молча, но его молчание было громче любого комментария. Они подошли к конференц-залу, и, войдя, Жанна ощутила взгляды всех присутствующих. Она и Саша были к этому привыкшие, а бедному Семёнычу чуть не потребовалась скорая помощь. Кира и Крис улыбались, ещё подшучивая над тем, что у брата был важный звонок именно в момент, когда Жанна вышла. — Какой своевременный «важный звонок», братец, — прошептала Кира, метнув на него быстрый взгляд. — Дела, сестрёнка, дела, — отозвался Саша лениво, но угол его губ дрогнул, когда Жанна прошла мимо. Крис многозначительно стрельнула глазами в сторону Жанны, но та сделала вид, что изучает рисунок паркета. Когда Саша с преувеличенной, почти издевательской галантностью отодвинул для неё стул, она приняла жест с идеальной невозмутимостью. Андрей, сидевший во главе стола, наблюдал за ними так, как хищник наблюдает за конкурентом у своей добычи. Губы его сжались в тонкую линию. — Итак, — начал он почти сквозь зубы, — мы начнём. Совет кратко и жёстко объяснил ошеломлённому Семёну Семёновичу, что с завтрашнего дня в цеху начинается масштабная модернизация. Франчайзинг — дело серьёзное, и скорость должна расти. — А-а… модернизация… — лицо управляющего просияло. Он, кажется, был готов расцеловать каждого члена совета, включая вечно мрачного Павла Жданова. — А то я волновался! Всё думал — что не так? Что не так? Шпульки… шпильки… шпальки… нет-нет… шпульки… Или коверлок барахлит… или пресс — оу! Он пытался сесть — и промахнулся. С глухим «ух!» плюхнулся мимо стула. Жанна мягко, очень профессионально, пододвинула ему кресло. — Садитесь, Семён Семёнович. — Благодарю… — пробормотал он, покраснев, как мак. — А я думал… что не так… что же не так… В этот момент Саша, перекинув ногу на ногу и устроившись так, словно зал принадлежал ему по праву наследника трона, лениво произнёс: — Не так — то, что вы в лифте стояли, уважаемый. Место было занято. Ступеньками надо было идти… В зале на секунду повисла абсолютная, звенящая тишина. И только Роман фыркнул первым — взрывно, не сдержавшись. Павел и Дмитрий обменялись улыбками; старики, как всегда, всё поняли. Марго скривила губы так, будто почуяла запах тлена и дешёвого кофе. Андрей тихо заскрежетал зубами и потянулся за стаканом воды так нервно, будто хотел утопиться в нём. А Жанна… Жанна рассмеялась. Легко и тонко, мягко — как серебряный колокольчик. Семён Семёнович, который вообще не понял шутки, но понял, чего все смеются, смутился ещё сильнее. Его глаз нервно задергался...Он судорожно закашлялся, будто пытался выкашлять неудачу, неловкость и застрявшую где-то внутри шпульку. — Лифт… да… лифт… — забормотал он, краснея. — Тесноват… очень тесноват… Места мало… Саша смотрел на Жанну с удовлетворением человека, чьё остроумие достигло точной цели — и вызвало именно тот смех, ради которого он это сказал. Жанна, восстановив самообладание, протянула Семёну Семёновичу папку. — Здесь всё, что нужно передать производству завтра. Совет и президент уже одобрили изменения. Он взял папку с такой торжественностью, будто это был рыцарский акт. — Будет исполнено! Как скажете! — отрапортовал он, почти отдавая честь. — Надеюсь, — холодно скользнул Андрей, — энтузиазма хватит не только на жесты. Но его уже никто не слушал. Крис и Кира переглядывались, еле сдерживая улыбки. Семён Семёнович, смущённый, но вдохновлённый, прижимал папку к груди. Жанна сохраняла идеальное выражение деловой невозмутимости. А Саша, откинувшись на спинку кресла, смотрел на Андрея взглядом человека, который только что выиграл джекпот. И атмосфера в зале ясно говорила одно: сегодняшнее заседание выиграл отнюдь не тот, кто его вёл. После совета и очередной проверки, которую она сама инициировала, чтобы выглядело правдоподобно, будто проверки не закончились после ее возвращения, Жанна получила короткое смс, Саша напомнил про театр. И сейчас, дорога до дома промелькнула одним тревожным мигом, словно кто-то прокрутил киноленту на ускоренной скорости, оставив за окном лишь размытые пятна огней и теней. Жанна сидела в такси, прижавшись лбом к холодному, почти ледяному стеклу, пытаясь осмыслить всю головокружительную глубину абсурда происходящего. Внутри неё бушевала тихая, но разрушительная буря, где сталкивались ледяные глыбы долга и огненные реки желания. Она, Жанна Ларина — плоть от плоти, дочь тех самых Лариных, чья честность была их фамильным гербом, — ехала домой, чтобы готовиться к свиданию. К свиданию с Сашей Воропаевым. С сыном одного из тех, кто когда-то с холодной жестокостью отжал ателье её родителей — это скромное царство ткани и вдохновения — и превратил его в бездушного монстра под вывеской «ЗимаЛетто». Если бы её отец узнал… Она с содроганием, почти физической болью, представила его лицо. Это был бы не просто гнев — это был бы настоящий персональный апокалипсис, громыхнувший бы в уютной, выстраданной тишине их загородного дома, сметая всё на своём пути. Но самый главный, самый пронзительный ужас таился не в призраке отцовского гнева. Он прятался глубже — в самых потаённых, неосвещённых уголках её души, которая, отбросив всю логику, отчаянно и по-звериному желала этой встречи. В этом желании, словно в жилах, пульсировала сладкая, запретная опасность, опьяняющая, как яд. Консьержка встретила её на пороге сияющей, почти праздничной улыбкой. — Катюша, тебе тут принесли доставку! Пришлось открыть дверь — такая большая, грандиозная… Так что ждёт тебя приятный сюрприз. Жанна, всё ещё пленница своих противоречивых мыслей, лишь кивнула, машинально поблагодарив, и на автопилоте, словно лунатик, проследовала к лифту. Дойдя до квартиры, она вставила ключ, повернула его и, толкнув дверь, замерла на пороге, будто наткнувшись на незримый, но непреодолимый барьер. Прямо из кухни на неё смотрел — вернее, властно взирал — огромный, поистине царственный букет. Алые, бархатные, как лепестки ночной страсти, розы тонули в воздушном, почти невесомом облаке хрупких белых орхидей, похожих на застывшие снежинки. Её любимые цветы. «Откуда он знает?..» — мысль вспыхнула короткой искрой, но тут же утонула в бездонном ошеломлении от масштабов и дерзости этого зрелища. Букет был столь велик и величествен, что красовался прямо на полу — ни один стол в её доме не смог бы выдержать его буйствующей роскоши. Рядом, на столе, лежала небольшая, изящная записка на плотном картоне и… массивная, солидная чёрная папка с тиснением. Почерк на открытке был размашистым, уверенным, будто высеченным одним движением. «Не люблю быть в долгу. Спасибо, самая соблазнительная грешница». Улыбка сама собой, помимо воли, тронула её губы — непроизвольная, тёплая, возникшая вопреки всем доводам рассудка. Затем взгляд, ещё хранящий отблеск этой улыбки, скользнул к папке. Пальцы почти бессознательно потянулись к застёжке. Сначала она не поверила глазам. Потом листала страницу за страницей, вчитываясь в сухие, казённые строчки, которые на поверку оказывались разящими, как клинки. Рот приоткрылся в немом, леденящем изумлении. Это были документы. Те самые «грязные» документы по откатам «ЗимаЛетто». Все теневые схемы, все операции, все делишки, которые годами прятали от чужих глаз, сжигали в печах, стирали с жёстких дисков. Здесь, под её дрожащими пальцами, лежала вся чёрная бухгалтерия компании. Не за последний год и даже не за пять. Листы, пожелтевшие от времени и чужих грехов, вели свою безжалостную летопись с того самого рокового дня, когда ателье её родителей, пахнущее клеем и мечтами, было отжато и перешло в жадные руки Ждановых и Воропаевых. В голове, перехватывая дыхание, сама собой родилась мысль — леденящая и восторженная одновременно. Это не просто компромат. Это будет ядерный гриб, поднимающийся над руинами их репутаций, перед которым Хиросима и Нагасаки покажутся безобидным детским фейерверком. Полное, тотальное, окончательное уничтожение всего, что они с таким цинизмом построили на костях чужого счастья, на обломках её семьи. Она оторвала взгляд от гибельных бумаг, уставившись в белую, безмятежную стену, но не видя её. Её взгляд был обращён внутрь себя — в ту пустоту, где только что бушевала буря, а теперь воцарилась странная, звенящая тишина. Она не ожидала подобного. Взамен за сгоревший ночной клуб — крикливое, дорогое детище мерзавца-зятя — он подарил ей не просто информацию. Он вручил ей тайну. Она медленно прикрыла глаза, и на её лице, озарённом отсветом алых роз, расцвела странная, почти отрешённая улыбка. В ней не было злорадства, не было торжества — лишь глубокая, бездонная тишина, рожденная осознанием простой и невероятной истины: она не одна. У неё появился союзник. Пусть опасный, непредсказуемый, дьявольски искушающий, но — могущественный. Лёгкая, почти неуловимая тень ухмылки, горькой и понимающей, тронула её губы. Она закрыла папку, ощутив её вес — вес целой эпохи, вес возмездия. И надёжно, как зеницу ока, спрятала её в глубине несгораемого сейфа. Воздух в спальне был густым и манящим, словно в закрытом саду, где смешались ароматы цветов и трав. Она стояла перед распахнутой бездной гардероба, и внутри, под рёбрами, трепетал маленький, испуганный мотылёк — её трепет. Она ругала себя за эту слабость, за эту предательскую вибрацию в крови, но отрицать её было так же бессмысленно, как отрицать биение собственного сердца. Оно было. Оно жило своей отдельной, тревожной жизнью, напоминая о том, что за холодным фасадом скрывается женщина, которая боится и хочет одновременно. Её пальцы, лёгкие и всегда уверенные, скользили по плечикам, перебирая шёпоты шёлка, шуршание крепа, молчание шерсти. Мир сузился до пространства перед шкафом, до мучительного и сладостного выбора доспехов для предстоящего сражения с самой собой. И вот её рука нашла то, что искала: остановилась, ощутила прохладу изящной ткани. Костюм. Глубокий, насыщенный бордовый — цвет старого вина и запекшейся крови, цвет страсти, ушедшей в тень, но не угасшей. Ткань, мягкая и послушная, обволакивала ладонь, обещая повторить каждую линию её тела. Приталенный пиджак с вырезом-лодочкой, открывавшим хрупкие ключицы, — дразнящий намёк на хрупкость, на ту самую чувственность, что она так тщательно хоронила под строгими фасонами. Но в этом и была игра: образ оставался безупречным, в рамках строгого театрального этикета, но лишь она одна знала, какое послание зашифровано в этом открытом вырезе, в этом тонком, почти призрачном блеске, который ловил свет, окутывая её будущее сияние словца лёгким ореолом. Брюки с высокой посадкой, словно руки мужчины, мягко облегали бёдра, подчёркивая их женственный изгиб, чтобы затем книзу расцвести романтичным клёшем, удлиняющим ногу и придающим походке ту самую театральную грациозность и уверенность, за которыми можно было спрятать дрожь в коленях. И тогда пришло осознание — ясное и горькое, — заставившее её на миг закрыть глаза. Эта встреча не должна была случиться. Она была чертой, перечёркивающей все договорённости, все обещания, данные самой себе в звонкие утренние часы. Сточная встреча. Порочная круглая дата, которая кричала о системе, о закономерности, о том, что это уже не случайность, а привычка, переросшая в потребность. «Это свидание с Воропаевым — неправильно», — прошептала она беззвучно, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна. Но самая страшная мысль, от которой перехватывало дыхание, была в том, что они оба этого хотели. Оба. В этом был соучастник. В этом не было её единоличной вины — было общее, разделённое греховное желание, которое делало их сообщниками, связывая куда прочнее любых клятв. Она вздохнула, и звук вышел сдавленным, оборванным. Бессмысленно бороться с тем, что является частью тебя. Бессмысленно отрекаться от трепета, если он — единственное, что напоминает о том, что ты живёшь, а не существуешь. Она открыла глаза. Взгляд упал на туфли — ботильоны на тонкой шпильке, оружие соблазнительницы. Они оказались в её руках сами, будто притянутые неведомой силой. Затем — шкатулка. Украшения из белого золота с рубинами — капли крови, застывшие в ледяном металле. Идеальное дополнение. Идеальная маска. Она повернулась от шкафа, держа в руках тщательно подобранные детали своего превращения. Предстоящий вечер был ошибкой, грехом, слабостью. Всё так же стоя в полотенце, она встретила своё отражение в зеркале — женщину с влажными, тёмно-шоколадными волосами и глазами, в которых плескалась тревога, смешанная с предвкушением. Она села за туалетный столик, и ритуал начался. Тяжёлый профессиональный фен загудел, выдувая из волос капли влаги и, казалось, навязчивые мысли. Она брала прядь за прядью, и жаркий воздух выпрямлял не только непослушные локоны, но и клубок её чувств, стараясь придать им хоть какую-то форму, упорядоченность. Пряди, ставшие шелковистыми и послушными, с ароматом лаванды и амбры, спадали на обнажённые плечи. А она всё решала. Решала, как поступить, что сказать при встрече, куда спрятать этот предательский блеск в глазах. Каждое движение щётки, каждое касание было попыткой выстроить линию обороны, которую она сама же и собиралась разрушить. В этот момент зазвонил телефон. На экране — «Мама». Сердце на мгновение замерло, а на губы прокралась улыбка. Кажется, мамы и вправду чувствуют детей душой, улавливая вибрации их смятения за километры, словно тончайший сейсмограф, настроенный на единственную в мире частоту. — Привет, мамочка... — голос прозвучал чуть хрипловато, выдавая внутреннее напряжение. — Привет, доченька! Как дела? У тебя всё хорошо? — в интонации матери уже слышалась та особая, настороженная забота, что просыпается в ней с первым же звуком дочернего голоса. — Да, — Жанна сделала паузу, выигрывая время, глядя на своё отражение в зеркале — ещё незавершённое, уязвимое. — А ты как? Как папа? — У нас всё прекрасно, красавица. Чем будешь заниматься сегодня? Не хочешь приехать на тортик? Девушки испекли прекрасный торт с вишней... Жанна почувствовала, как мама мысленно сняла туфли и устроилась поудобнее, поджав под себя ноги. — Я бы с удовольствием, но у меня... встреча. Молчание на том конце провода стало густым и красноречивым, наполненным немыми вопросами. Жанна почти физически ощутила, как мама насторожилась, уловив в одном-единственном слове, в той крошечной заминке перед ним, всю скрытую мелодию дочернего волнения. — У тебя свидание? — прозвучало наконец с неподдельным, почти детским восторгом. — Наконец-то! С кем, доченька? Жанна грустно ухмыльнулась, проводя пальцами по шелковистой пряди волос. — Это просто встреча, а не свидание. Человек с работы. — Ты в красном? — внезапно, как удар хлыста, спросила мать, пропустив всё мимо ушей, будто поймав за хвост сам запах лжи. Жанна невольно улыбнулась. Мама всё поняла. Её счастливый, победоносный смех заполнил трубку. — У тебя свидание! А если ты выпрямляешь волосы сейчас — это точно важное для тебя свидание. Кто же он, кто этот счастливчик? Жанна застыла, пальцы сжимали телефон так, что костяшки побелели. Как сказать это вслух? Как произнести имя, которое стало для неё одновременно запретным плодом, глотком живительного воздуха и пощёчиной самой себе? На том конце провода Анна замерла, и в её молчании вдруг проступила едва слышная, но нарастающая тревога. — Это что, Андрей? — первым делом вырвалось у неё, и в голосе явно читалась безумная надежда услышать «нет». — Боже, мама… нет, — Жанна покачала головой, словно мать могла это увидеть. Мать вновь задумалась, перебирая в уме всех мало-мальски подходящих кандидатов из дочернего окружения. — Подожди… а свидание у Кати или у Жанны? — переспросила она, пытаясь сбить себя с толку. — Мама… встреча у меня, — тихо, но твёрдо поправила её дочь. Жанна замолчала. Это молчание было красноречивее любого признания. Она закрыла глаза, словно пытаясь спрятаться от неизбежного. — Значит, у Жанны... — Анна явно задумалась, и в трубке послышалось нечто, похожее на короткую, понимающую ухмылку. — Благо, не Андрей. Зная его отца, я могу представить, что он тоже падок на красивых женщин… Или… — Анна будто увидела в голове недостающий пазл, который внезапно встав на место, образовал целую картину. В её голосе проступила ледяная ясность. — Быть не может… Мне стоило ожидать подобного, — в голосе Анны прозвучало не осуждение, а усталая покорность судьбе, тяжёлое знание, доставшееся годами. — Тебе всегда нравились такие парни… такие, на которых зажигается красный свет. Прямолинейные, острые на язык, горячие… Там, на Коле, был сбой системы. Жанна слегка рассмеялась, прикрыв веки, представляя это абсурдное и при этом до боли точное сравнение. — Мама, я просто иду в театр. Не придумывай… — Ты роскошная девочка моя… стоило ожидать, что у тебя может случиться роман, — внезапно мягко, почти с болью перебила её Анна. — Я знала, что такое может произойти. Папа просто сойдёт с ума… — она сделала драматическую паузу, полную неизбывного материнского сочувствия к обоим — и к дочери, и к мужу. — Он после Кольки ещё не отошёл, а тут Воропаев нарисовался… — И тут же, с обречённым вздохом, добавила: — Но это хотя бы не Жданов, слава Богу. — Мама… — в голосе Жанны прозвучало и предостережение, и мольба одновременно — целая гамма чувств, спрессованных в одном слове. — Давай так, — с материнской мудростью, рожденной из любви, предложила Анна. — Сходи в театр. А потом, если захочешь, поговорим и что-нибудь придумаем. Но я требую всех деталей! — и, не дав дочери вставить слово, с насмешливой нежностью добавила: — Свидания! — Встр... — Да-да, встречи, встречи, — засмеялась Анна, и этот смех был полон такой безграничной, всепонимающей любви, что у Жанны на глаза навернулись предательские слёзы. Она опустила телефон, глядя на отражение подмигнула себе. Машина бесшумно скользила по вечерним улицам, оставляя за собой зыбкий шлейф отражённого света. Саша сидел на заднем сиденье, глядя в окно так пристально, будто пытался рассмотреть в чёрном стекле не город, а собственные мысли. Витрины, потоки людей, бегущие огни — всё давно слилось в размытый фон. Внутри него поднялась тихая, глубокая буря, странная и почти забытая. Он, Александр Воропаев — человек, для которого женщины всегда оставались красивым, но временным сопровождением жизни, — с неожиданным для себя изумлением ловил, с какой острой, почти юношеской нетерпеливостью ждал этой встречи. Он не мог вспомнить, когда последний раз желал свидания так, что от одного мысленного касания к её образу слегка немели кончики пальцев, а дыхание сбивалось, будто он поднялся на вершину, куда никогда не планировал идти. Мысли о завтрашнем перелёте, о собранных вещах, о рабочем графике — всё растворилось, оставив в сознании лишь одно: её лицо. Её взгляд. Её молчаливый вызов, таивший в себе больше, чем она позволяла произнести вслух. Тишину салона прервал мягкий голос водителя — Петра, который знал его дольше, чем многие компаньоны по бизнесу: — Александр Юрьевич… Чемодан уже загрузил. Завтра в девять — выезжаем прямо в аэропорт. Саша медленно повернул голову, будто возвращаясь с глубины, куда уходил слишком далеко. Ответ прозвучал рассеянно, но сквозь это рассеянное мерцала твёрдая, почти опасная решимость: — Да… Да, Петя. Сначала заедем за Жанной. Потом — в театр. Он произнёс её имя так, будто пробовал его вкус — неторопливо, осторожно, с лёгким, почти хищным удовольствием. В зеркале заднего вида он уловил, как уголки губ Петра дрогнули в едва заметной, понимающей улыбке. Тот уже давно умел без слов читать его настроения — и сейчас понимал, что происходит нечто, выходящее за привычные рамки. Пётр коротко кивнул, не отвлекая его от мыслей: — Понял. Подъезжаем. Саша снова повернулся к окну. Теперь — уже видя. Дом Жанны выделялся среди соседних, и сердце его совершило странный, тяжёлый кульбит — словно внутри него что-то давно закопанное, заботливо спрятанное, вдруг решило подняться на поверхность. Он чувствовал — и в этот раз чувствовал глубже, острее, чем позволял себе за многие годы. И, что самое опасное, был уверен: это не пройдёт. Жанна вышла из подъезда, и вечер словно замер. Саша стоял, опершись о машину, и когда она приблизилась, его взгляд невольно задержался на каждом её шаге. Сердце сжалось странной дрожью, и привычная уверенность, с которой он всегда держался перед женщинами, на мгновение испарилась. Он видел не просто красоту, а вызов, обещание, тайну, которую хотелось разгадать, но которой он боялся коснуться рукой. — Жанна… — его голос сорвался на хриплый полушепот, в котором читалось восхищение, смешанное с неприкрытой похотью. — Ты выглядишь… ослепительно. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной, но от того еще более манящей улыбке. Она шагнула к машине с такой врожденной грацией, будто асфальт под ее ногами превращался в подиум, а вечерний воздух — в музыку, подчиняющуюся лишь ритму ее шагов. — Спасибо, Саша, — ее голос прозвучал бархатно, на пониженных тонах, с тем самым оттенком кокетства, что сводит с ума. Она коснулась губами его щеки, оставив призрачное, пьянящее тепло. Он распахнул дверь, и она скользнула на сиденье, как кошка, устраиваясь рядом. Машина тронулась, разрезая дождевую пелену, а в салоне повисла густая, томная тишина. — Добрый вечер, Пётр. — Добрый, Жанна Борисовна… Шофер почтительно кивнул, и по его беглому, одобрительному взгляду она поняла — попадание в цель было стопроцентным. Ее улыбка стала чуть шире, когда она заметила, как он засмущался. Петр, прекрасно понимая всю значимость момента, уставился на дорогу, делая вид, что растворился в пространстве — ни в машине, ни в этом мире, ни во всей вселенной его больше не существовало. Тишина стала интимной, плотной, словно нагретый мед. Саша повернулся к ней. Она встретила его взгляд и медленно, словно пробуя на вкус, улыбнулась вишнёвыми губами. — Ты приятно удивил меня сегодня… Чем же я заслужила такое доверие? Документы… это бомба. — Обвести Марго вокруг пальца — за это я готов был пожертвовать всеми документами мира, — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чертики. — А если серьезно… Мне понравилось, что ты выбрала сложный путь. Могла подсунуть эту фирму через кого угодно, но вместо этого твоя месть оказалась куда более изощренной. Заставить Марго собственными руками помочь сыну закопать фирму, да еще и сыграв на ее единственной слабости… Браво. — Самое интересное, — ее голос стал томным, обволакивающим, — только впереди. Они даже не подозревают, что их ждет. — К тому же, я не люблю оставаться в долгу. Спасибо, огненная женщина. Ты не лгала, и всё, что делаешь, получается хорошо и эффектно. Он взял ее руку, и его губы обожгли кожу на тыльной стороне ладони. Короткое, почти невесомое прикосновение, от которого по всему телу пробежали мурашки. Он подмигнул. — Как узнал о цветах? — Угадал. — Лукавишь… — Не веришь, что я провидец? — Какого цвета мое белье? — выдохнула она, наклоняясь так близко, что ее дыхание смешалось с его. Он ухмыльнулся, закусив нижнюю губу. — Уверен, что черное. И точно знаю — кружевное. Ее смех прозвучал тихо, но в нем слышались нотки восхищения и вызова. — Угадал… Значит, все-таки провидец… Кто бы мог подумать… Она игриво приподняла бровь, и в ее взгляде вспыхнули те самые искры, что сводили его с ума. — Какой спектакль вы выбрали, господин Воропаев? — ее глаза блеснули азартом. — Я думала, вы предпочтете что-то в духе «Ричарда III» или «Макбета»… что-то о злодеях, чьи амбиции сжигают все на пути. — Нет… Роскошная грешница. Мы едем на «Филастра», — произнес он, и в его взгляде вспыхнул тот самый огонь — смесь вызова, интеллектуальной дерзости и неукротимого желания. Жанна почувствовала, как по ее спине пробежал горячий, почти болезненный трепет. «Филастр». Пьеса Джона Флетчера. История молодого, благородного, но оклеветанного наследника, вынужденного скитаться в изгнании под чужим именем, и его пылающая, запретная, полная опасностей страсть к недоступной Евфрасии. Игра с идентичностью, скрытые мотивы, пламя, пожирающее все на своем пути… Да, он определенно умел выбирать. И тогда память накрыла её волной — жаркой, душной, наполненной запахом виски и греха.

Тот вечер в баре. Под волшебным действием чудного, но нелегального сиропа мир терял чёткие границы, а внутренние запреты растворялись в хмельном жаре. Подсобка за барной стойкой, заставленная ящиками и бутылками. Грохот музыки доносился приглушённо, словно из другого измерения. Он прижал её к холодной стене, его руки жгли кожу через тонкую ткань юбки. Дыхание спуталось в поцелуе — жадном, безрассудном, полном отчаяния и голода. Его губы скользили по её шее, к ключице, а она, запрокинув голову, обвила его бёдра ногой, притягивая ближе. Она шептала, задыхаясь, прямо в его ухо, в такт бешено стучащим сердцам:

— Почему-то я так и думала, что тебе приглянется каморка… Дорогой мой Филастр… тебе нравятся каморки…

Её пальцы скользнули под его рубашку, ладонь прижалась к горячей коже, ощущая каждый мускул, каждое напряжение. Он глухо застонал, прижимаясь к ней всем телом.

— Я в восторге от каморки… Подожди...кто я? — выдохнул он, теряя контроль.

— Благородный изгой… С проклятой короной… — прошептала она, кусая мочку его уха.

И воспоминание обрывалось: Вадя открыл дверь, и резкий свет вырвал их из объятий, не дав закончить начатое.

В салоне машины их взгляды встретились и вспыхнули, словно от всплеска бензина. В его глазах она прочла то же самое воспоминание — жар подсобки, шёпот в полумраке, её голос, называющий его этим именем. В её жилах снова заструился тот самый хмель, опьяняющий и опасный. Машина мчалась сквозь вечер, но для них время застыло. Они ехали в театр, но главный спектакль уже начался здесь, в замкнутом пространстве салона, где два взгляда, сплетённые воедино, говорили громче любых слов о петтинге в подсобке и о забытых клятвах. Ложа в театре была полутемной, утопающей в бархате и позолоте, но для них двоих она казалась отдельной, изолированной вселенной. Свет со сцены выхватывал из мрака лишь контуры их лиц, создавая интимную, почти запретную атмосферу. Они сидели так близко, что шелест её украшений смешивался со звуком его дыхания. На сцене разворачивалась история Филастра. Каждый диалог, каждый взгляд актеров находил отклик в их ложе. Когда Филастр, скрывая своё происхождение, клялся Евфрасии в верности, Саша тихо произнёс: — Знакомо, да? — Его пальцы лёгкой тяжестью коснулись её запястья, большой палец медленно водил по нежной коже. Каждое движение было немым подтверждением их собственной лжи, их собственных масок. — Как много лжи под чужими именами, роскошная грешница. Жанна улыбнулась и уже даже не ругала себя за то, что не убирает руку. Когда Евфрасия, догадываясь о тайне Филастра, смотрела на него с смесью недоверия и запретной тяги, Жанна наклонилась к его уху. Её губы почти касались мочки, а голос был тише шёпота: — Она знает. Она всегда знает. Но ей нравится эта игра. Её дыхание обожгло его, и он сжал её запястье чуть сильнее, чувствуя, как под кожей бешено застучал её пульс. Он бился в унисон с его собственным. Когда Филастр на сцене, охваченный ревностью и страстью, хватал Евфрасию за руку, Саша внезапно переплёл свои пальцы с её пальцами. Жест был властным, почти грубым, не оставлявшим пространства для отступления. Жанна замерла. На сцене говорили о долге и чести, а в их ложе пахло лишь грехом и обещанием чего-то безрассудного. — Я не Евфрасия, — её голос дрогнул, но звучал стально. — Я грешница, которая не будет ждать, пока её спасут. Я та, кто рушит королевства. Помнишь? Она аккуратно освободила руку, погладив её большим пальцем, и не отстранилась. Напротив, приблизилась ещё ближе, так что её колено коснулось его ноги через тонкую ткань брюк. — А ты… — она провела пальцем по контуру его скулы, — действительно готов бросить своё королевство ради грешницы? Он поймал её руку, их пальцы сомкнулись в замок. — Оно уже не моё, — хриплый шёпот звучал полным мрачной осознанности. — Ты была права, оно не моё… Давай разрушим его вместе. В этот момент на сцене Филастр, отбросив все условности, при всех поцеловал Евфрасию. Зал ахнул. Но в их ложе не было места ни для чужого удивления, ни для условностей. Барьер между спектаклем и реальностью рухнул. Их взгляды сцепились в поединке, где не было победителя и побеждённого — было лишь взаимное признание в том, что их игра опаснее и страстнее любой театральной постановки. Машина плавно катила по ночному городу, и интимная атмосфера внутри сгущалась с каждой минутой. Бархатная темнота за окнами, приглушённый свет приборной панели и тихий гул мотора создавали иллюзию полной изоляции от внешнего мира. То самое электрическое напряжение, когда двое сидят рядом, соблюдая внешние приличия, но забыв о них внутри. Они молчали, и эта тишина была громче любого разговора. — Знаешь, — тихо начал Воропаев, тепло улыбаясь, — я всё ждал, когда твой Филастр на сцене сорвёт с себя маску и признается во всём. А он всё тянул, мучился, изображал слугу. — А ты как хотел? — Жанна прищурилась. — Сразу снять маску? Это неинтересно. Ценность — в ожидании. В возможности догадаться, почувствовать самому. — Значит, ты ценитель тонких намёков? — он наклонился ближе, и его дыхание коснулось её кожи. — Да. Не все предпочитают прямые атаки, — она улыбнулась. — С тобой любая тактика превращается в искусство, роскошная грешница, — парировал он, позволяя пальцам едва коснуться её запястья. Пётр за рулём старательно смотрел вперёд, но лёгкая, понимающая улыбка пряталась в уголках его губ. И именно в этот момент настойчиво зазвонил телефон Саши. Резкий, деловой сигнал врезался в их замкнутый мир, заставив обоих вздрогнуть. Саша раздражённо посмотрел на экран, отключил звук и убрал телефон в карман. — Возьми, может, важно… — мягко сказала Жанна. — Я никуда не денусь из движущейся машины. — Да будут они все прокляты… — проворчал он. — Незнакомый номер. Не стоит нашего внимания. Они продолжили беседу, пытаясь вернуть прежнюю магию, но звонок слегка нарушил её. Шутки стали острее, флирт — чуть вызывающим, будто они вдвоём бросали вызов навязчивому миру. Разговор вновь вернулся к вину. — Кстати, о вине, — Саша вновь посмотрел на неё с теплотой. — Я заказал нам «Амароне делла Вальполичелла». Говорят, в нём есть ноты спелой вишни и шоколада… Довольно театральное сочетание, не находишь? — Театральное? — Жанна подняла бровь. — Или просто страстное? Как та сцена, где Филастр наконец признаётся Евфрасии… Помнишь, как дрожал его голос? — Помню, — его пальцы снова нашли её руку. — Но ни одно вино в мире не сравнится со вкусом горячих женских губ. Докажешь? Он поцеловал её пальцы. Она улыбнулась — мягко, но с вызовом. И тут зазвонил телефон Петра. Это было настолько нехарактерно, что водитель вздрогнул. Он посмотрел на экран, и удивление на его лице сменилось озадаченностью. — Парни, у вас всё в порядке? — Жанна прищурилась, взгляд стал изучающим. — Незнакомый номер, — произнёс Пётр. — На тридцать два заканчивается. Бровь Саши медленно поднялась. — Мне тоже звонили с номера на тридцать два, — его голос сразу потяжелел. Он взял телефон у Петра и коротко произнёс: — Слушаю. Игривость исчезла. На лице Саши проступила настороженная холодность. Жанна, научившаяся считывать малейшие оттенки его эмоций, заметила, как в его глазах проскользнуло замешательство. — Ты вообще понимаешь, кому звонишь? В чём смысл этого звонка? — его голос стал низким и жёстким. Пётр напрягся, и Жанна поняла: круг людей, у которых был номер Петра, очень узок. Саша продолжил: — Мне неудобно. Я не один и не хочу обсуждать ничего. Лучше, если мы больше не будем созваниваться. Он отключил звонок. Жанна не задавала вопросов. Просто смотрела, давая ему пространство. Видела, как он ищет слова. — Если не хочешь — не говори, Саша. — Звонок из прошлого, — отрезал он. — Недостоин присутствовать в нашей атмосфере. Машина остановилась у ресторана. Саша вышел первым, галантно распахнул дверцу и подал ей руку. Их пальцы переплелись — горячие, живые. Взгляд, которым они обменялись, был красноречивее клятв. Но едва они сделали шаг к входу, из темноты прозвучал женский голос: — Саша… Он замер, обернулся. На лице застыл шок. — Лена… Что ты здесь делаешь? — Я ужинала в твоём ресторане и надеялась тебя увидеть. Сказали, ты часто бываешь здесь. Я звонила… с новой карточки — ты не взял. Потом нашла номер Петра, — она махнула рукой в сторону машины. Пётр опустил стекло; его лицо было невозмутимым. — Здравствуй, Елена. — Привет, Петя… Ты совсем не изменился. Пётр лишь вежливо кивнул и закрыл окно. Жанна поняла: он был не рад встрече — а Саша был в откровенном ступоре. — Ты не хотел говорить, я уже думала уходить, — продолжила Елена, переходя на визгливые нотки. — Но всё же дождалась. — Елена, — голос Саши оставался сдержанным, — я не понимаю, о чём ты хочешь говорить. Сейчас у меня нет на это ни времени, ни желания. — Вижу, ты не один… Добрый вечер, — её взгляд колко скользнул по Жанне. — Добрый вечер, Елена, — ответила Жанна ровно. — Вы знаете моё имя? — Его только что дважды назвали, — спокойно парировала Жанна. Ни один мускул на её лице не дрогнул, хотя внутри всё кипело. Елена не отступала, её голос становился всё более раздражённым. Терпение Саши таяло. И тогда Жанна, не желая становиться частью дешёвой сцены, слегка коснулась его руки и увела в сторону, под сень кипарисов. — Послушай, — её ладонь легла ему на грудь. Жест был одновременно осторожным и интимным. — Ты уезжаешь завтра. Надолго. И это, наверное, знак. Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Если за время твоего отсутствия эта… искра между нами не исчезнет… Если ты вернёшься — и мы оба поймём, что всё ещё хотим этого… тогда мы поддадимся. Вместе. В её голосе не было страсти — только мудрость и сила. — Но если всё пройдёт… значит, так и должно быть. Мы не будем переступать черту и ломать то, что есть. А сейчас… — она кивнула на Елену, — поговори с ней. Спокойно. И достойно. Он хотел возразить, удержать её, но она была непреклонна. — Давай так, когда ты вернешься то мы поговорим обо всем. Ты посадишь меня за столик. Мы немного поговорим и разберемся что между нами. А сейчас, Саша, прими это как знак. Надо всё обдумать. Она потянулась к его лицу и коснулась его губ поцелуем — лёгким, как дуновение, но обжигающим. Затем большим пальцем стерла след помады. — Ты же знаешь, я глупостей не советую, — её голос был почти нежным. — Пусть будет так. Спасибо тебе за вечер. И… хорошей командировки. Она подмигнула. Это было не кокетство — прощание равных, в котором звучала печаль и сила. Она отказалась, чтобы Пётр отвозил её, но Саша настоял. Он видел, что она твёрдо решила уйти, и это ранило его куда сильнее, чем он был готов признать. Это расстроило его почти до злости — на себя, на звонок, на Елену, на весь нелепый расклад вечера. Но он не попытался удержать Жанну. Её уход был не бегством, а выбором — выбором женщины, знающей себе цену. Женщины, умеющей ждать и не склонной к унизительным сценам. И в этом была её тихая, гордая победа. Саша стоял и смотрел вслед машине, будто надеясь, что она вдруг остановится, что дверь распахнётся и она вернётся. Было безумное, животное желание броситься в такси и поехать за ней. Просто быть рядом. Просто не отпускать. Он глубоко выдохнул — долгий, тяжёлый выдох человека, который вынужден идти наперекор собственному сердцу. Повернувшись, он встретился взглядом с Еленой. Его глаза были полны холодного непонимания — и ничего от прежней мягкости, которую минуту назад видела Жанна. — Что ты тут делаешь? — спросил он медленно, не повышая голоса, но в каждом слове звенела сталь. — Когда ты приехала? Зачем? И что тебе, чёрт возьми, нужно от меня, Елена?