Ходячее бедствие!

Огромная куча документов растелилась на столе словно скатерть-самобранка, только вместо пирогов и жареных гусей на ней лежали чужие подписи, счета, протоколы, выписки и тонко пахнущие типографской краской папки, от которых у нормального человека начинается тоска, а у Жанны — почти нежность, потому что это была нежность охотника к трофеям, ещё живым и потому особенно ценным. Документы от Саши, документы, собранные лично Жанной и её верными людьми, — всё это лежало на столе не просто так, а для одной конкретной цели: уничтожить «ЗимаЛетто» аккуратно, юридически чисто, с тем изяществом, которое в конце оставляет противнику только право плакать в подушку и подавать бессмысленные иски. Она уснула прямо там же, на собственных руках, среди этих бумажных доказательств, как будто стол был не столом, а берегом, на который выбросило её усталость; тёмные кудри расползлись по предплечьям, по краю папки с красной наклейкой, и даже чернила на одном из листов слегка отпечатались на коже, словно документ решил оставить автограф на человеке. Сон был коротким и липким — из тех, где мозг продолжает работать, как бухгалтер в конце квартала, а тело просто отключают на минуту, чтобы не умерло раньше срока. Звонок в дверь был не просто звонком — он прозвучал как выстрел в библиотеке: неуместно, громко и оскорбительно. Жанна подняла голову с таким выражением, будто сейчас укусит мир за руку за то, что тот посмел вторгнуться в её священную территорию воскресного утра. Одним резким движением — тем самым, в котором нет ни секунды лишней паники, потому что паника всегда делает лишние секунды, — она собрала документы в единую стопку, как фокусник собирает карты в колоду, и уже через мгновение сейф в шкафу проглотил их, щёлкнув замком так приятно, будто сказал: «Я понял. Я — никому». Жанна накинула на атласную ночнушку, которую обожала за то, как она умеет делать вид, что жизнь прекрасна, даже когда вокруг битва, халат, подтянула пояс и пошла к двери, на ходу приводя лицо к выражению «я человек, я не убью». Посмотрев в глазок, она не поверила собственным глазам. Там стоял Андрей Жданов. И это было не то чтобы «не вовремя» — это было как если бы тебе в ванную, где ты стоишь в пене и философствуешь о смысле бытия, вошёл налоговый инспектор с тортом и сказал: «Сюрприз». Жанна машинально посмотрела на коридорные часы — девять утра. Она проверила ещё раз, будто стрелки могли шутить, потом — календарь, будто даты иногда меняются от недосыпа. Нет, она не ошиблась: сегодня воскресенье, она у себя дома, и мир, по идее, должен был хотя бы из уважения притвориться приличным. Она открыла дверь, и на её лице было написано, что она слегка недовольна таким появлением — «слегка» в том смысле, в каком тигр слегка недоволен дрессировщиком, который сунул голову в клетку без предупреждения. Вчера её мама и воскресшая тётя ужинали допоздна, потом разъехались только ночью, и Жанна ещё предлагала им переночевать у неё — слава здравому смыслу, что они уехали, иначе это утро превратилось бы в комедию с элементами трагедии и семейного суда. — Доброе утро, Катюш, — сказал он и стоял откровенно с перегаром, который, казалось, имел собственный характер и отдельное резюме. «Катюш…» — в голове Жанны это слово прозвучало так, как звучит фальшивая нота на дорогом рояле. Она, конечно, не стала поправлять: образ дурнушки-секретарши и так разваливался понемногу, не хватало ещё сказать: «Обращайся ко мне, Катерина Валерьевна, придурок». — Доброе утро, Андрей Палыч… какого чёрта происходит? — произнесла она вслух ровно, стараясь соблюдать приличия и спрятать раздражение подальше. — Вы извините, я просто знаю, что вы сейчас одна… ваш горе-мужик в командировке… Жанна на секунду почувствовала, как в ней поднимается желание сделать из его головы наглядное пособие по уважению к чужой личной жизни. Но она улыбнулась тем самым способом, которым улыбаются люди, умеющие убивать словами, — мягко, почти ласково, но так холодно, что он даже сглотнул. — Я просила много раз уважительнее говорить о моём мужчине. На работе вы можете говорить о нём как хотите, но вне работы я не хочу слышать подобного. Чем я могу вам помочь? У вас что-то случилось? Он сглотнул — и это было заметно: человек с похмелья всегда сглатывает так, будто проглатывает собственную гордость, а она — комом. — Вчера Кира вновь отменила свадьбу… Но дело в том, что ей кто-то рассказал об одном моём поступке, который, наверное, на этот раз окончательно прервал наши отношения… Они прошли на кухню, и Жанна вдруг поймала себя на мысли, что её кухня выглядит слишком домашней для такого разговора: чистая скатерть, чашки, нормальный кофе, даже баночка с сахаром стояла так невинно, будто не слышала слова «уничтожить». Она молча протянула ему таблетку аспирина и поставила перед ним кофе — не потому, что жалела, а потому, что ей нужен был вменяемый собеседник, а не страдающий реликт вчерашней вечеринки. Он явно страдал: лицо серое, глаза красноватые, и весь вид говорил: «Я очень важный мужчина, но организм моего величия не выдерживает». Жанна пригубила кофе и уставилась на него так, что её взгляд без слов произнёс: «Ну? И чего ты хочешь от меня, Андрей Палыч, кроме морального участия, которого у меня нет в наличии?» — Вам интересно, почему я явился к вам?.. — Абсолютно, — произнесла она, и в этом «абсолютно» было всё: и сарказм, и усталость, и любопытство. — Мне жаль, что у вас трудности. Я уверена, что всё ещё можно вернуть. — О нет… Кира этого мне не простит. И я хочу понять, кто же подставил меня так сильно… И я думаю, вы мне можете помочь… Это кто-то из офиса, больше некому. «Да я уже знаю, кто это сделал — Роман…» — подумала Жанна, опуская взгляд в чашку, где кофе был тёмен и честен, как её планы. «Вот что же он такого ей рассказал, интересно…» — Вы извините, но чем я вам, собственно, помогу? — Узнайте кто… Вы же хорошо общаетесь с женсоветом. Эти дамочки всё знают, даже цвет нижнего белья управляющих. — Интересная теория, — сказала Жанна так, будто речь шла о теории плоской Земли. — А что же я должна узнать… что рассказали вашей невесте? Он выдохнул и сказал, как приговор себе самому: — Я изменил Кире. Жанна поиграла бровями — не сдержала эмоцию, и лицо её прямым текстом сообщило: «Для кого это новость?» Рот, правда, произнёс только короткое: — Угу. Он ухмыльнулся в ответ — нехорошо, криво, как человек, который привык выкручиваться и даже из падения умудряется строить позу. — С её лучшей подругой детства, которая была беременна от меня и сделала аборт, а после уехала, не попрощавшись с Кирой, и вышла замуж за другого человека в другой стране… Жанна закрыла глаза и очень искренне захотела, чтобы, когда она их откроет, он не сидел напротив, а эта фраза оказалась дурным сном, прилипшим к вискам. Но реальность, как обычно, была упрямее мечтаний. — Эта подруга была для неё больше, чем подруга, — продолжил он, — они сёстрами называли друг друга. — Видимо, сводными, как в «Золушке», — вырвалось у Жанны, и она даже сама отметила, что юмор у неё всегда включается там, где нормальные люди начинают плакать. Она откинула голову и посмотрела в потолок, как будто там могла быть инструкция «что делать, если вокруг идиоты» или «что делать, когда тебя втягивают в грязную историю». Потом вернула взгляд на него — холодный, пристальный. — Откуда женсовет может знать подобное? Вы понимаете, что это… почти невозможно. — Возможно… — Андрей Палыч, это мог быть кто-то из ваших общих друзей. — Никто не знал об этом. Даже Роман. Только о романе знал, но не об аборте, который я заставил её сделать… Жанна подняла бровь. На мгновение она действительно удивилась — не самому факту измены, конечно, и даже не тому, что он «надавил», а тому, с какой лёгкостью он произнёс это вслух, будто говорил о штрафе за парковку. И тут же удивление сменилось пониманием: Роман знал больше, чем показывал Андрею, и донёс Кире именно он. Правда, было непонятно, откуда он мог это знать, если Андрей ему не рассказывал. Но он мстил — за то, что Синицкий узнал от Андрея тайну самого Романа… Она видела в его глазах желание наказать Андрея — вот он и начал. Она дождалась паузы, потом спокойно спросила: — Хорошо… пусть это не ваши друзья. Откуда в офисе могли это узнать? Когда это вообще было? И он начал рассказывать, и чем дальше он шёл, тем больше Жанна чувствовала, как у неё внутри формируется не то чтобы отвращение, а прямо яркое чувство мерзости. — Я тогда только пришёл работать в компанию, окончил университет… был ещё очень молод. Кира ещё училась на первом курсе, но тоже активно работала в офисе и привела с собой подругу детства… они вместе работали над проектами в отделе продаж. Мой отец даже обещал ей ставку вместе с Кирой после окончания учёбы… у нас всё закрутилось, а потом она забеременела. Я не мог сказать это Кире и родителям… я надавил на неё, и ребёнка не стало… прошло полгода после того аборта, мы больше не были вместе, но она говорила, что не может смотреть Кире в глаза… уехала, даже не попрощавшись ни с ней, ни с семьёй. Кира сложно переживала то, что подруга её буквально бросила… оставив её, даже не попрощавшись по-человечески… потом я узнал, что у неё проблемы с новым мужем, она не может забеременеть — видимо, аборт дал последствия… мне Кира однажды сказала: «Ты знаешь, Мира ищет суррогатную мать, они не могут родить ребёнка… бедная. Почему же она не позвонит мне и не поделится». Кира следила за её жизнью, хоть и была обижена… а сейчас она узнала обо всём и буквально проклинала меня вчера вечером… Жанна подумала: «Я её прекрасно понимаю». И одновременно подумала другое: «И ты пришёл ко мне — не потому, что тебе больно, а потому, что тебе страшно остаться без удобной Киры, без спокойной жизни, которая держалась на её любви, как дом на подпорках». И тут её осенило. Всплыл разговор в будуарах женсовета — неофициальном месте силы, где женщины компании обсуждали всё: от новых тканей до старых грехов, причём делали это с такой точностью, что их можно было бы назначить следственным комитетом и закрыть половину уголовных дел за неделю. Шура стояла в курилке, выкуривая вторую сигарету, и говорила с сочувствием, которое у неё всегда звучало как приговор: «Амурка, ты не беспокойся… медицина пошла вперёд… твоя сестра ещё найдёт хорошую женщину, которая выносит им ребёнка с мужем… к тому же они же в Германии, там ЭКО на высоком уровне…» Жанна резко подняла голову и посмотрела Жданову прямо в глаза, остановив его речь движением руки, как будто рубанула воздух. — Это женщина — сестра Амуры? Вы спали с сестрой Амуры? Жданов грустно ухмыльнулся и кивнул, как человек, который наконец признал: да, он сам себе враг. — Амуру взяли на работу в компании немного раньше, чем Мира и Кира начали работать в отделе продаж… потом Мира уехала, а Амура так и осталась… она не знала о нашем романе, но кто-то мог знать из славного женсовета и донести Кире спустя кучу лет… — То есть вы уверены, что Амура не сказала? — Жанна произнесла это спокойно, но внутри уже выстраивала схему, где у каждого было место и мотив. — Хотя она наверняка всё должна была знать… — Не знала. — Откуда такая уверенность? — Потому что Мира лгала ей, что у неё роман с Малиновским, и тот меня прикрывал… а сейчас я думаю: может, Шура знала и молчала… или Ольга Вячеславна, к которой все девочки ходили на чай в мастерскую… или Светлана, которая всегда в цифрах, но уши у неё наострены… одно знаю точно: Амура, если бы знала, что её младшая сестра сделала от меня аборт, она бы сказала не Кире, а отцу… а он бы меня за это прибил… это кто-то другой. Но кто — не знаю. Но кто-то из офиса, и явно не из новеньких… Жанна медленно поставила чашку на стол. Ей хотелось сказать: «А знаете, Андрей Палыч, вы так переживаете, кто вас подставил, будто вас подставили, а не вы сами зарыли себе яму и теперь возмущаетесь, что земля осыпалась». Но вслух она сказала другое — равнодушно и спокойно, проговорив, как судья на процессе: — А как вообще Кира дружила с детства с сестрой Амуры? — Они ходили в одну группу по балету, вместе занимались и выступали. Мира однажды вывихнула колено на репетиции — неудачно приземлилась после прыжка: связки порвались, мениск пострадал, и сустав потом так и «гулял» — боль, нестабильность, ограничение нагрузок… В балете это приговор, потому что колено должно держать не просто вес тела, а все эти бесконечные приземления, прыжки, вращения. И когда оно начинает предательски «сдавать», ты либо уходишь сама, либо тебя уводят — под красивую формулировку «по состоянию здоровья». Там они и подружились… и благодаря Мире Амура попала на работу в компанию. Однажды мы пришли на концерт к Кире — там выступала и Мира… и родители Миры и Амуры попросили у отца взять Амуру на работу… она ещё училась в университете и начала работать у нас… где она только у нас не работала: и на производстве, и в мастерской… а потом нашла своё место в отделе продаж. Она ведь там не секретарь, а личный помощник, и она делает ещё и другие обязанности… — Напомните, как у неё должность называется официально? — спросила Жанна вслух, будто просто уточняла, хотя на самом деле отмечала: формальные должности часто говорят о реальном месте этой женщины в офисе. — Координатор ключевых клиентов и ассистент руководителя отдела продаж, — ответил он, и это прозвучало достаточно солидно, чтобы означать: Амура — не девочка с кофе, а человек, который держит половину коммуникаций на своих плечах и при этом умеет делать вид, что она «просто помогает». Жанна кивнула. — И я должна сейчас помочь вам найти того, кто рассказал об этом, чтобы что? — Я должен наказать этого человека. — А вас кто накажет? — вырвалось у Жанны, и это было не столько вопросом, сколько мыслью, случайно прошедшей через губы. Он дёрнулся, будто его ударили. — Судя по всему, ваш… — он остановился на полуслове, и Жанна заметила, как он почти произнёс что-то про Сашу, но проглотил. — Никто… я понесу своё наказание позже. Я обратился к вам, потому что больше не у кого спросить. Вы единственная, кому я доверяю из тех, кто точно не знал об этом. «Как трогательно, — подумала Жанна. — Я, значит, у тебя — остров доверия. Не потому что я такая хорошая, а потому что ты уверен: я не была в твоём грязном прошлом. Удобно». — А Роман? Почему не поможет найти этого человека? — спросила она ровно, хотя внутри уже крутила имя Малиновского, как монету между пальцами. — Он очень отдалился от меня… не знаю почему. Может, и вправду любовь его окрылила… кто знает, но он явно далёк сейчас от этого дела. Жанна чуть не рассмеялась — не вслух, а в голове, тем смехом, который не слышно, но он обжигает. — Андрей, зачем вы пришли в воскресенье? Могли и завтра мне сказать об этом. Он опустил взгляд в чашку, как будто там плавала подсказка, как жить. — Мне надо было поговорить с кем-то… — Понятно, — произнесла Жанна, хотя понимала не то, что он хотел. — Мне кажется, сейчас вам надо домой и хорошо поспать. — Да… спасибо вам… я прошу вас: узнайте, кто сказал об этом Кире… — А если это была Мира? — Я позвонил ей вчера. Она послала меня к чёрту и сказала, что никому ничего не говорила, и если я ещё раз открою рот — она меня убьёт. И я ей поверил… если бы это была Мира, она бы хотела присутствовать на моей казни от Киры. Жанна кивнула. — Идите, — сказала она, поднимаясь. — Посмотрим, что завтра будет слышно в женских будуарах. — Спасибо. — До завтра. Она закрыла дверь за ним и прислонилась к ней лбом, тяжело выдохнув, словно выдыхала не воздух, а чужие проблемы, которые опять пытались поселиться в её жизни без договора аренды. «Только этого не хватало… — подумала она, закрывая глаза на секунду. — Но, признаться, Рома молодец: разбил сладкую парочку, и вряд ли они сойдутся после такого. Думаю, Кира наконец сняла розовые очки… хотя, кто знает, может она купит новые — брендовые, дорогие и с качественной, непробиваемой оправой.

***

Жанна медленно и нежно втерла крем в кожу лица, не пропуская ни линии скул, ни уголков губ, словно этим утренним, почти интимным ритуалом она не столько ухаживала за собой, сколько возвращала контроль телу после очередной ночи и утра, наполненных цифрами, схемами и чужими судьбами. Затем подтянула спортивный топ, проверяя, как он сел на плечах и спине, и покрутила головой — сначала вправо, потом влево, мягко, без рывков, готовясь нырнуть в одно из любимых занятий своего тела. Она развернула коврик для йоги — плотный, матовый, с едва заметным запахом резины и чистоты, — аккуратно расстелила его на полу, выравнивая края так же тщательно, как выравнивала строки в финансовых отчётах. Порядок, даже в мелочах, всегда помогал ей не соскальзывать в хаос. Она встала в начало коврика, поставив стопы параллельно, ощущая, как холод пола через материал поднимается вверх, заземляя и возвращая её в настоящее. Её взгляд на секунду задержался на шкафу, где за дверцей прятался сейф, а в сейфе — будущее чьей-то компании, чьей-то жизни и, возможно, чьей-то заслуженной расплаты. Она медленно сделала круговое движение головой, позволяя этому образу раствориться, как учат на занятиях: не цепляться за мысли, просто позволять им проплывать. Она подняла руки вверх на вдохе, вытягиваясь всем телом, и в этом вытяжении перед её внутренним взором всплыли протоколы почти рейдерского захвата детища её родителей — сухие, хищные документы. Она знала: это не оружие для первого удара, а последний аргумент, тот, после которого не поднимаются. Наклоняясь вперёд на выдохе, позволяя позвоночнику округлиться, а голове — тяжело повиснуть, она увидела документ с опасным названием «Реестр бенефициаров», где значились имена её родителей — те самые, которые много лет назад должны были исчезнуть, но вопреки всему сохранились у Воропаева-старшего. Этот документ был слишком прямым, слишком личным, слишком легко связываемым с источником. Ей же нужен был не удар в лоб, а сомнение, медленно расползающееся в обществе, как тень, которую невозможно стереть одним движением. «Интересно, как Юрий его сохранил… неужели Марго не подчистила?» — мелькнула мысль, пока она плавно выпрямлялась, раскрывая грудную клетку и впуская в лёгкие холодную ясность — без эмоций и сантиментов. Она сделала шаг назад, уходя в глубокий выпад, и в этом устойчивом, почти боевом положении перед её глазами прошли офшорные договоры, старые банковские выписки, внутренние юридические заключения — целый архив чужой жадности и предусмотрительности. У каждого из этих документов был свой момент, своя степень усталости системы, в которую их следовало бросить, чтобы они не вспыхнули сразу, а начали тлеть, разрушая всё изнутри. Переходя в следующую асану, она вспомнила папку со старыми отчётами для инвесторов — теми самыми, что пятнадцать лет назад казались безопасными, почти стёртыми временем. Именно они уже были запущены в действие. Ложь, прожившая так долго, всегда ранит сильнее, когда оказывается фундаментом, а не мелкой погрешностью. Завтра мир увидит аккуратные таблицы, уверенные формулировки, прогнозы роста, подписи аудиторов — и рядом внутреннюю версию тех же отчётов, где цифры противоречили друг другу слишком очевидно, чтобы это можно было списать на ошибки времени. Она опустилась в финальное положение, задержалась в нём, ощущая, как дыхание становится ровным, а тело и мысли — тихими. Она знала: именно это можно слить так, чтобы никто не стал искать источник внутри компании. Эти документы касались не текущего управления и не того времени, когда компанию отобрали у её родителей, а мифа — аккуратно отполированного, многолетнего, о якобы безупречном, законопослушном бренде, который так удобно было уважать, пока никто не задавал лишних вопросов. Жанна сидела на коврике для йоги в позе лотоса, выпрямив спину так, как учат в правильных студиях и забывают делать в жизни, откинула голову назад, закрыла глаза и позволила дыханию замедлиться, растворяясь в тишине воскресного утра, где даже город за окнами будто говорил вполголоса; и именно в этой почти идеальной неподвижности, когда мысли должны бы растворяться, а сознание — пустеть, перед ней вдруг всплыло лицо Саши, слишком чёткое для галлюцинации и слишком живое для медитации, так что она невольно улыбнулась сама себе — с тем тёплым, немного смущённым выражением, которое появляется только тогда, когда думаешь о ком-то слишком часто и слишком нежно. «Как он там…» — мелькнуло у неё, и мысль сразу же потянула за собой другую: наверняка Кира вчера позвонила ему и плакалась — это абсолютно понятно, потому что в отчаянии люди звонят близким: либо брату, либо сестре, либо тому, кто способен выдержать их истерику, — а дальше цепочка срабатывает сама; вся боль вместе со слезами комом забирает обоих… Жанна знала точно — ему сейчас непросто, и от этого внутри у неё что-то мягко, но тревожно сжалось. Она потянулась к телефону, почти не открывая глаз, и набрала номер. — Привет, грешница, — раздалось в трубке с той самой интонацией, когда человек явно тебе рад… — Привет, Локи, — ответила она, и они оба улыбнулись одновременно, даже не видя друг друга. — Как твои дела? — Хорошо, — вздохнул он. — Не люблю воскресенья: выходной, и мне даже некому повыносить мозг. Она тихо рассмеялась. — Воропаев, когда выходной тебя останавливал? — протянула она с притворной серьёзностью. — Мы знакомы не так долго, но я уже знаю: выходные — это не помеха. Он улыбнулся, и пусть она этого не видела, но почувствовала, как он закусил губу от того, с каким мягким, почти ленивым тоном она произнесла его фамилию. — У всех должен быть выходной, — возразил он. — Я ведь не деспот… Ты как? Как крёстный? — Спасибо, хорошо, — ответила она, подтягивая ноги ближе. — Думаю, через неделю уже сможет вернуться домой… — Отличные новости, — искренне сказал он. — Я, кстати, думал о том, что ты рассказала, и понял, в кого у тебя такая чуйка. Твоя мама меня знатно удивила. — Меня тоже, если честно, — фыркнула Жанна. — Никогда бы не подумала, что она знает, что тётя жива. Чувствую себя героиней мексиканского сериала, не меньше. — Пусть я и не люблю мексиканские сериалы, — усмехнулся он, — но иногда сценаристы явно пишут по жизненному опыту. — Предлагаешь мне снять сериал? — У тебя бы получилось, — без паузы ответил он. — Вопрос только в одном: где найти актрису на твою роль? Никто не сможет сыграть Ларину. Она одна в своём роде. Она на секунду замолчала, позволяя этим словам улечься где-то под рёбрами. — Льстец, — сказала она наконец, но голос у неё был слишком мягкий для обвинения. — Реалист, — поправил он. — Как Кира? — спросила она, будто между делом. — А ты откуда знаешь? — удивлённо усмехнулся он, и Жанна почувствовала эту усмешку даже через трубку, будто он стоял совсем рядом, чуть наклонив голову. — Ну… — она замялась всего на мгновение, позволив паузе сыграть за неё. — Её горе-жених попросил меня найти, кто же рассказал ей эту страшную тайну. — Даже так, — хмыкнул Саша. — Позвонил в воскресенье, в панике? — В такой панике, что аж приехал, — не удержалась она, и в голосе её мелькнула усмешка. — Приехал?! — в его тоне вспыхнуло нечто слишком живое для обычного удивления, слишком острое, чтобы не выдать ревность, пусть и аккуратно замаскированную под деловую реакцию. И Жанна тут же поняла, что зря это сказала. — Да ладно, — поспешно добавила она, смягчая ситуацию. — Рассказал душераздирающую историю, попросил найти виновного, которого, разумеется, в себе он не видит, и ушёл примерно в том же состоянии, в каком пришёл, — униженный и слегка растерянный. — Мерзавец, — коротко бросил Саша. — А зачем вообще было приезжать? В воскресенье. — Видимо, искал сочувствия, — пожала плечами она, хотя он этого не видел. — Не нашёл. — И правильно, — буркнул он, а потом, уже тише и осторожнее: — А тебе… тебе было неприятно? — Нет, — ответила Жанна мягко, почти ласково. — Я умею ставить границы. Она сделала паузу и, ухмыльнувшись, добавила: — К тому же успокойся: он пробыл у меня ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что сочувствия не будет. И знаешь… я теперь даже думаю — мне должно льстить или пугать то, как ты на это реагируешь. Саша замолчал на секунду, и Жанна прикусила губу, наслаждаясь этой тишиной. — А тебе не интересно, — нарушила она паузу, — кто же на самом деле ей рассказал? — Жалею, что не сделал этого сам, — признался он наконец. — Ты знал? — Да, — выдохнул он. — Я всё знал. Следил за ним ещё тогда. Но тогда… она только ушла из балета, после смерти родителей прошло совсем мало времени, и я решил молчать. — Ты заботился о ней, — тихо сказала Жанна. — Это… это мило, Саша. И не смей винить себя. В тот момент ты поступил так, как требовала ситуация. Он будто улыбнулся на другом конце линии — это чувствовалось в паузе, в чуть изменившемся дыхании, в том, как его голос стал ниже и теплее. — Можешь сказать ему, что это я рассказал. — О нет, — усмехнулась Жанна, растягивая слова с тем особым удовольствием, которое появляется, когда знаешь, что держишь ситуацию в руках. — Я скажу, что женские будуары молчат. Информации нет. Или… — она сделала крошечную паузу, — когда придёт время, преподнесу ему на блюдечке имя, которое будет нужно именно мне. — Ты коварная, Ларина, — протянул он, явно наслаждаясь каждым её словом. — Я предусмотрительная, — ответила она, и улыбка прозвучала даже сквозь телефон. — Я бы поцеловал твою предусмотрительность… — Только её? — усмехнулась Жанна, склонив голову и глядя в окно, где холодное, но яркое солнце светило с особой ясностью. — Ум… осторожней, Ларина, — в его голосе мелькнула угроза, больше похожая на обещание. — Осталось четырнадцать дней, и я вернусь. И вот тогда ни ты, ни твоя предусмотрительность от меня не спрячутся. — Дни считаешь? — спросила она тихо, почти шёпотом. — С первого дня считаю, — ответил он без колебаний. Они оба замолчали, каждый глядя в своё окно, с одинаковой, тёплой, почти невесомой улыбкой, в которой было больше, чем флирт, — ожидание, напряжение и то самое чувство, которое уже не нуждалось в признаниях, потому что и так жило между строк.

***

Время летело быстро: прошли десять дней, и за офисными проблемами и личными неурядицами руководства часы будто бы ещё быстрее мчались вперёд. Жанна стояла у лифта и ждала, когда он наконец приедет, хотя на самом деле ждала вовсе не кабину с зеркальными стенами, а момент — тот самый, когда напряжение в офисе станет почти осязаемым и можно будет вдохнуть его полной грудью, как вдыхают запах грозы за секунду до первого грома. Атмосфера была неприятной, липкой, словно в помещении слишком долго держали закрытыми окна: сотрудники ходили тише обычного, улыбались осторожно, с опозданием, и все без исключения ждали, что новая неделя принесёт хоть какие-то радостные новости. Но административная верхушка молчала, и это молчание звучало громче любых криков. Жанна посмотрела на часы, затем перевела взгляд в потолок и, слегка опершись на одну ногу, перенесла вес тела так, что линия бёдер мягко изогнулась, а ладонь легла на талию — жест не нарочитый, но уверенный, из тех, что выглядят расслабленно и при этом подчёркивают контроль над пространством, над телом и над теми, кто случайно оказывается рядом. Сцена говорила сама за себя. Франшиза, на которую Андрей делал такую ставку, за эти десять дней превратилась не просто в неудачу — она стала почти демонстративным ударом по репутации компании, ударом показным и болезненным, который невозможно было списать ни на сезонность, ни на особенности рынка, ни на «первый блин», потому что слишком одинаково всё пошло не так сразу в двух странах. Для запуска франшизы первые десять дней имели критическое значение, и отчеты, поступившие сегодня в «ЗимаЛетто», оказались неприятным сюрпризом для импульсивного руководства. В Латвии всё начиналось тихо, почти вежливо: первые дни после открытия бутика публика заходила, трогала ткани, рассматривала ценники, улыбалась — и выходила, не покупая ничего, словно вежливо извиняясь за потраченное время. Продавцы держали улыбки до боли в скулах, менеджеры писали обнадёживающие письма про «раскачку», но цифры не росли, не двигались и даже не делали вид, что у них есть потенциал. Продажи были унизительно маленькими — не катастрофическими, а именно унизительными, потому что в них не было драмы, только равнодушие покупателя. Качество стало тем самым гвоздем, который вбили в крышку глянцевого образа бренда. Ткани, красиво выглядевшие на фото, в реальности не держали форму, швы были грубы, посадка — случайной. И первые отзывы, сначала осторожные, быстро сменились одним вопросом, произнесенным вслух: «Это точно тот самый знаменитый модный дом?». Но на все претензии Андрея к компаниям, купившим франшизы — почему качество такое низкое, мы же отправляли хорошие ткани! — он получил один и тот же циничный ответ. Ему сухо заявляли, что надо было лучше следить за поставками: «Что получили, то и использовали». Бросали в лицо: «Почему ваш человек не сопровождал товар? Ищите проблему на месте. Мы работали с тем, что пришло». И этот формальный, снимающий с себя ответственность ответ звучал горше самой плохой ткани. Эстония повторила сценарий быстрее и жёстче. Там не ждали чуда — там смотрели на цифры. Товар либо продаётся, либо нет. Он не продавался. Витрины были выстроены идеально, свет — правильный, ценники — «премиальные», но руки покупателей, прикоснувшись к ткани, отпускали вещь слишком быстро, будто тело принимало решение раньше головы. Продажи были настолько малы, что их старались не произносить вслух. И именно в этот момент второй удар — от документов — стал особенно разрушительным. Потому что, когда продукт не продаётся, любая репутационная трещина превращается в объяснение. А анонимно всплывшие материалы идеально легли на происходящее, словно подтверждая худшие подозрения: если компания позволяла себе лгать в отчётах и во внутреных и в налоговых, почему ей должны верить сейчас — в качестве, сроках, обещаниях? Жанна видела, как эти два процесса — провал франшизы и документы — начали усиливать друг друга, замыкаясь в круг, из которого нельзя выйти ни пресс-релизом, ни улыбкой на презентации. Тайный инвестор требовал срочной встречи, и после обеда она должна была состояться. Эта мысль грела её сильнее, чем кофе: не столько сам лифт был ей нужен, сколько эта встреча, способная устроить компании аккуратную и очень болезненную Варфоломееву ночь. И тут за спиной раздался голос — низкий, с хрипотцой, уверенный, как будто ему принадлежал не только этот коридор, но и сам воздух в нём. Он напевал старую, слишком хорошо узнаваемую мелодию, не просто цитируя её, а будто лениво перекраивая под себя, смакуя слова: про лето в переулках, про солнце, льющееся прямо с крыш, про журналы с блестящими обложками и женщину, способную затмить любую королеву красоты. — По переулкам бродит лето, солнце льётся прямо с крыш, в потоке солнечного света у киоска ты стоишь… — тянул он негромко, почти интимно, — блестят обложками журналы, на них с восторгом смотришь ты… Жанна недовольно ухмыльнулась, не оборачиваясь, и закатила глаза — к счастью, ресепшен был пуст, девушки ещё не вернулись с обеда, а бармен мирно дремал в подсобке. Когда трость отстучала последний такт совсем близко за её спиной, она медленно повернулась и приподняла бровь. — Хорошо поёте, Дмитрий Петрович, — сказала она с вежливой усмешкой. — Как… канарейка с богатым прошлым. Много шума… "…а летать уже не можете" — договорила она мысленно, но вслух лишь ухмыльнулась. Он улыбнулся шире, прекрасно понимая, что это был не комплимент. — Как тут не петь, когда такая красота передо мной. — Даже не знаю… наверное, невозможно, — протянула она лениво. — Какими судьбами вы тут в обеденный перерыв? Обычно в это время здесь пусто. — Я к тебе, Жанна. Она посмотрела на него взглядом, полным чистой, выверенной ненависти, но тут же спрятала её за безупречной улыбкой: лицо не дрогнуло ни на секунду, только глаза обожгли. — Я Катя, — мягко поправила она. — Вы забыли. Типично для мужчины: пять секунд назад поёте о моей красоте, а теперь путаете имена. Он приблизился, и она не отступила ни на шаг — лишь чуть подняла подбородок так, что её взгляд заставил его остановиться. — Пришёл спросить, Катенька, как продажи франшизы, — сказал он с нарочитой небрежностью. — Хорошо прошли? Уже ведь должны быть первые цифры, нет? Он коварно поиграл бровями. — Мы ждём последние данные, — спокойно соврала она, хотя цифры уже лежали в кабинете, и паника в компании была почти истерической. — Через пару дней будет собрание акционеров, там всё и обсудите. Она сделала паузу и добавила с невинной улыбкой: — А, погодите… вы же не акционер. Тогда я вам лично весточку отправлю. Голубем. К Пасхе получите. Они обменялись улыбками — его была довольной, её — хищной. — Ты довольна, Катя? — Чем? Тем, что Саша скоро приедет? Безумно. Тем, что увидела вас? Была рада повидаться, — произнесла она так, что слова звучали правильно, а смысл — убийственно. — Цветочек ты аленький… я всё знаю. И, как видишь, я тебе не мешаю. Пока. Она сделала шаг навстречу и посмотрела ему в глаза — в морщинистые, но всё ещё жадные до жизни, полные злости и нерастраченных амбиций. — И что же ты знаешь, Дима? — её голос стал ниже, холоднее, и он почувствовал это буквально спинным мозгом, отчего лишь шире улыбнулся. — Что ты молчишь, дядя Дима? — добавила она мягко. — Забыл, как говорить? — Ты уверена, что хочешь, чтобы я начал? — Горю желанием, — ответила она почти ласково. — Прямо горю. Что же вы себе там нафантазировали? Если что — у меня есть отличные врачи. Забирают ночью, аккуратно, с заботой. Уколы, таблетки, тишина. Обычно нужна подпись родных… думаю, ваш сын или сестра с радостью помогут. Она улыбалась, а он одобрительно кивал, словно наслаждаясь каждым словом. — Дуркой мне угрожаешь, малышка? — О, как грубо… дуркой? — она покачала головой. — Нет, я просто советую хороших специалистов. Вы, кажется, теряете связь с реальностью. Говорят, они помогают найти себя… или поговорить с теми, кого сильно обидели. Даже если они давно в могиле. Он напрягся. Жанна это заметила и, усмехнувшись, провела рукой перед его лицом. — Они, кстати, и спиритическими сеансами занимаются, — добавила она почти буднично. — Прямой звонок в прошлое: то ли вы ему, то ли оно вам. Только скажите. Он поднял бровь, а она довольно ухмыльнулась. — Дмитрий Петрович, если вдруг станет хуже — скажите. Я позвоню нужным людям. Берегите себя, ладно? Она легко коснулась его предплечья, и он сглотнул — не от страха, а от странного, холодного восхищения, которое повеяло от её прикосновения. Жанна отступила и направилась к лифту, который всё это время терпеливо ждал с открытыми дверями. Каблуки отбивали чёткий ритм — не только по полу, но и у него в голове. Уже заходя внутрь, она тихо напела продолжение той же мелодии, вытягивая слова в одну ленивую строку: «С тобою связан навеки я, ты жизнь и счастье, любовь моя… красавиц видел я немало — и в журналах, и в кино, но ни одна из них не стала лучше милой всё равно…» Она повела плечами так, как это делали в старых клипах, хищно подмигнула — и исчезла за закрывающимися дверями лифта, оставив после себя ощущение, что, если понадобится, она съест его и не подавится. Собирая все документы с производства, необходимые для встречи с инвестором, который впервые должен был появиться в офисе лично, Жанна понимала, что это было рискованно. Но инвестор была раздражена, и на это имелись причины — никто ей не перечил. И даже Андрей — в другое время спорил бы до хрипоты, что лучше им в офисе не встречаться, — прекрасно понимал, чем сейчас пахнет воздух и почему лучше не задавать лишних вопросов. Она поднималась с нижнего этажа, папка в руках была тяжёлой не столько по весу, сколько по содержанию, и на нулевом этаже в лифт зашёл Андрей, как раз вернувшийся с обеда — невыспавшийся, раздражённый, с лицом человека, у которого кусок в горло не лез, потому что мысли давно вытеснили любые физиологические потребности. Как только двери закрылись, пространство будто сжалось, и воздух внутри стал плотным, вязким, словно лифт поднимался не по этажам, а по слоям чужих проблем. — Вы не ходили на обед? — спросил он, не глядя на неё, скорее для того, чтобы заполнить тишину. — Пообедала в кабинете, — спокойно ответила Жанна. — Вам удалось что-то узнать? Она мгновенно включила свою любимую роль — ту самую, которая всегда действовала на мужчин безотказно: немного наивную, слегка рассеянную, абсолютно «не при делах». — Ну… все отчёты для инвестора я собрала, — сказала она почти беспечно. — И вот документы по модернизации производства. Так что я всё подготовила. А что именно вы имеете в виду — узнать? Он раздражённо выдохнул и повернулся к ней. — Я о нашем разговоре несколько дней назад… кто Кире донёс о моей связи с её подругой. — Я вам уже много раз говорила, — мягко, почти сочувственно ответила Жанна, — что если женсовет об этом не говорит, значит, они ничего не знают. — Кто же тогда мог это сделать… — он резко ударил ладонями по стенке лифта, словно надеялся вытрясти из неё ответ. — Кира со мной не разговаривает… скоро вернётся Воропаев… скоро совет… дела идут плохо, всё катится к чёрту… Жанна сделала паузу — ровно такую, чтобы её слова прозвучали не обвинением, а якобы случайным наблюдением. — Я не знаю, кто это сказал, — произнесла она спокойно, — но одно могу сказать точно… сегодня в обед я видела в офисе Малиновского-старшего. Он резко обернулся. — Дядю Диму? — удивление было искренним, брови сами поползли вверх. — Да. А потом я уточнила у Потапкина — он сказал, что Малиновский-старший иногда заходит в офис. Кто знает зачем… вряд ли к Роману Дмитриевичу. Кстати, он был здесь и в пятницу. Перед вашей ссорой. Андрей замолчал. Мысли метались, цепляясь одна за другую. Он не знал — и не мог знать, — что Жанна заранее попросила Федю опрокинуть на журнал посещений Потапкина стакан с кофе, и она, проходя мимо, предложила помочь с переписыванием, так как умело и быстро пишет. И так же умело и ловко добавила несколько визитов Малиновского, и так же ловко подчистила пару записей, пока ребята отвлеклись на кофе, который она сама же у них попросила. Камеры никто проверять не станет — слишком мелкая деталь для такого большого пожара. Но на всякий случай и об этом Жанна позаботилась заранее: в случае чего есть несколько дней, где есть пару часов, не записанных на входе в офис. — Как он мог узнать об этом… — бормотал Андрей, — и зачем ему рассказывать Кире… он же уже не работал в компании, когда это случилось… или мог узнать? А если узнал — зачем сказал? Жанна задумчиво поправила локон, стряхнув волосы назад, и посмотрела на него с выражением лица абсолютно безобидным и даже дружелюбным. — В женских будуарах говорят, что он всегда мечтал видеть Киру невестой Романа, — произнесла она негромко. — Не знаю, насколько это правда… но всякое возможно. — Но у Ромы есть любимая… Эля, любимая или кто она ему там… — Да, есть, — спокойно кинула Жанна. — Но без пакета акций. Он посмотрел на неё, потом отвёл взгляд к стенке лифта, будто там внезапно появилось что-то очень важное, а затем снова перевёл глаза на неё. — Катя, ты права… ты абсолютно права, — сказал он глухо. — Вот же старый хрыч… вошёл ко мне в доверие с этими франшизами, а потом такую свинью подложил в личной жизни… мерзавец. — Успокойтесь, — тихо сказала Жанна. — У нас же нет доказательств, Андрей Палыч. Только предположения. — А рассказать ему могла Ольга Вячеславна, — вдруг выпалил он. — Она всегда к нему хорошо относилась… несмотря ни на что. Может, и сказала когда-то… — А она знала? — как бы между прочим уточнила Жанна. — Не знаю… но думаю, да. Она вообще всё знает. И даже половины не рассказывает женсовету… Да я его… уничтожу… — процедил Андрей. — Успокойтесь, — мягко, почти заботливо сказала Жанна. — Что вы его? Что вы сделаете? — Мне к Кире надо… — Скоро инвестор, — напомнила она. — Может, поговорите позже? — Нет. Вы всё приготовьте, — резко ответил он. — Я к Кире. Объясню ей, что этот хрыч всё затеял ради её акций. Двери лифта распахнулись, и Андрей, не оглянувшись, вылетел в коридор, словно за ним гнались собственные мысли. Жанна осталась на секунду внутри, позволила себе короткую, едва заметную ухмылку — и направилась к своему кабинету, уже зная: всё идёт именно туда, куда она и планировала. Коля ехал в лифте рядом с матерью и до сих пор не мог поверить, что именно она — с её спокойным лицом, аккуратной сумкой и выражением женщины, которая «просто зашла по делам», — играет во всём происходящем такую важную роль, и от этого у него внутри всё неприятно сжималось, как перед плохо продуманным признанием. Позади них стоял проплаченный экономист, исполнявший роль финансового директора фонда, и негромко, с важным видом говорил по телефону, старательно подбирая слова, словно находился не в лифте, а на закрытом совещании. — Мам… — прошептал Коля, глядя прямо на двери лифта и даже не поворачивая головы, словно сами стены могли подслушивать. — Когда твоя роль во всём этом закончится? Я волнуюсь за тебя. Она даже не посмотрела на него, лишь слегка поправила ремешок сумки и ответила буднично, будто речь шла о походе за новым платьем: — Прекрати. Я бы вообще не хотела это заканчивать. Ты знаешь, как это весело? Я учу текст, готовлюсь, как в сериале… Мне так скучно стало в последнее время, так что надо же чем-то заниматься. Коля медленно вдохнул и выдохнул. — Купи себе собачку, — зашипел он. — Запишись на пилатес, на йогу… обсуди с подругами молодых любовников, в конце концов, а не вмешивайся в разрушение чужих компаний! Подзатыльник прилетел мгновенно и метко. — Ай! — скривился Коля, потирая затылок. Экономист вздрогнул так, будто удар пришёлся по нему, резко замолчал на полуслове и машинально сказал в трубку: — Да, да… я понял… — после чего опустил телефон и украдкой покосился на них с выражением человека, который внезапно оказался в чужой семейной драме без возможности эвакуации. — Это за любовников, — холодно сообщила мать, не меняя тона. — И к тому же Жанна нам не чужая. Будь ты натуралом — я бы вообще не дала тебе с ней развестись. Экономист кашлянул, снова поднёс телефон к уху и, стараясь выглядеть занятым, начал слишком громко обсуждать «структуру активов», одновременно делая вид, что ничего не слышит и никого не видит. Коля напрягся и наконец посмотрел на мать. — Ты знаешь… то есть… это не так… то есть я бисексуал… мне нравятся и те, и те… Она повернулась к нему всем корпусом, смерила взглядом и усмехнулась. — Сын, тебе нравятся мужчины. Прекрати мне лгать. Я не отец. Экономист резко уставился в потолок лифта с таким интересом, словно именно там внезапно появились годовые отчёты, и нервно нажал кнопку «закрыть двери», хотя лифт и так ехал. Коля открыл рот, чтобы возразить, но мать подняла палец. — А сейчас — тихо. Мы почти на месте. Выходим из лифта и делаем вид, что не знакомы. Лифт замедлил ход. — Кто вы, женщина? — с каменным лицом прошептал Коля. — Молодец, — одобрила она и, не глядя, снова дала ему лёгкий подзатыльник. — За что, мам?! Экономист дёрнулся, словно готов был закрыть голову руками, и автоматически сделал шаг в сторону, освобождая пространство, будто опасался, что подзатыльники раздаются по очереди. — Слишком рано вошёл в роль, — спокойно пояснила мать. Коля не выдержал и тихо засмеялся, прикрывая рот ладонью. Экономист нервно улыбнулся в пустоту, торопливо сунул телефон в карман и уставился на табло этажей, делая вид, что происходящее его совершенно не касается. Она же ухмыльнулась — быстро, едва заметно, но в этой улыбке было всё: и азарт, и удовольствие от игры, и та самая опасная уверенность человека, который прекрасно понимает, что спектакль только начинается. Двери лифта распахнулись резко, с тем раздражённым металлическим вздохом, который бывает у механизмов, уставших быть молчаливыми свидетелями чужих драм на протяжении всего пути до нужного этажа, и первой из кабины вышла Алёна — с высоко поднятой головой, идеально выпрямленной спиной и тем самым недовольным выражением лица, которое она репетировала всё утро перед зеркалом, добиваясь нужной степени холодной строгости, чтобы выглядеть не просто инвестором, а инвестором, заранее разочарованным в этом офисе, этих людях и, возможно, в самой идее бизнеса. Рядом с ней шагал экономист — тот самый, проплаченный, тщательно выглаженный, с лицом человека, который несколькими звонками способен превратить спокойный рабочий день в бухгалтерский ад с совещаниями до полуночи, и вид у него был соответствующий: отстранённый, тяжёлый, как у человека, мысленно уже сокращающего бюджеты. Алёна сделала несколько шагов вперёд — и в следующую же секунду в неё буквально влетело тело Малиновского, не фигурально и не художественно, а самым прямым, неловким и неэстетичным образом, потому что Роман был вытолкнут вперёд резким толчком Жданова-младшего, и столкновение получилось таким, что пространство вокруг взорвалось мгновенно: девушки на ресепшене ахнули синхронно, словно по команде, кто-то уронил папку с документами, Коля инстинктивно протянул руки, не понимая, кого именно он сейчас должен ловить, а экономист вытянулся по стойке «смирно», явно осознав, что его должностная инструкция внезапно и без предупреждения расширилась до пункта «участие в корпоративных потасовках». Роман каким-то чудом удержался на ногах — Алёна, не теряя самообладания, успела ухватить его за плечо и вернуть в вертикальное положение, словно это было не столкновение двух мужчин на грани нервного срыва, а неудачно исполненный танцевальный па на репетиции, где партнёра просто слегка повело. — Простите… — машинально выдохнул Роман, потирая нос, который успел пострадать ещё до того, как он понял, где вообще находится и почему вокруг так много свидетелей. — Ничего, — нейтрально, почти вежливо ответила Алёна, окидывая взглядом пространство. — У вас, видимо, это часть корпоративной этики… телесный контакт на этапе приветствия, да? Очень… прогрессивно. В ту же секунду рядом оказался Андрей — красный, взвинченный, с тем самым выражением лица, при котором человек уже не думает, а лишь реагирует, и каждое его движение выглядело как запоздалая попытка догнать собственную ярость, которая давно убежала вперёд. — Ты с ума сошёл, Жданов?! — резко бросил Роман, наконец окончательно приходя в себя. — Мерзавец! — заорал Андрей, тыча в него пальцем так, словно хотел пригвоздить его к полу. — Это ты всё Кире рассказал?! — Андрей, не позорься! — выкрикнула Кира, выбегая за ним в коридор и отчаянно пытаясь встать между двумя мужчинами, словно ещё надеялась физически остановить катастрофу. Но он уже не слышал. — Как это понимать?! — сорвался он, обращаясь к ней; голос ломался, мысли путались, а слова вылетали быстрее, чем он успевал осознавать их смысл. — Я захожу в твой кабинет — а ты в обнимку с этим гадом, плачешь у него на плече! Я думал, это его папаша тебе всё рассказал… а выходит, папаша рассказал сынку, сынок — тебе! Он резко повернулся к Роману и рявкнул ещё громче, так, что даже женсовет прижал папки к груди и уставился на начальство с неподдельным, почти детским ужасом: — Зачем?! Решил примерить кресло президента, да, Малиновский?! — Андрей, прекрати! — Кира дрожала, но всё ещё пыталась говорить связно. — Я просто хотела с кем-то поговорить! И тут она сорвалась: — Он меня успокаивал! Потому что я недавно узнала, что мой жених спал с моей лучшей подругой! Фраза повисла в воздухе, как плохо брошенная граната, и офис мгновенно погрузился в такую тишину, что даже кондиционер, казалось, на секунду замер, решив не вмешиваться в происходящее. Из приёмной вышла Жанна — спокойно, собранно, с тем выражением лица, которое появляется у людей, умеющих входить в самый разгар пожара без паники; Виктория только что влетела к ней в кабинет с шёпотом: «Катька, там пожар», — и Жанна вышла медленно, словно не спешила видеть весь масштаб катастрофы, а следом за ней появилась и сама Виктория, смотревшая на происходящее так, будто оказалась в кинотеатре на премьере фильма, который потом будут пересказывать месяцами. Роман медленно выпрямился, вытер ладонью лицо и сказал тихо, но отчётливо, так, что услышали все: — Да. Это я ей рассказал. Андрей дёрнулся, словно его ударили. — Я. И я не от отца узнал, — продолжил Роман, не отводя взгляда. — Я знал всё с самого начала. Молчал. Хранил твой секрет. Думал, ты мне друг. Он сделал шаг вперёд. — А ты рассказал Синицкому про меня и Элю. И она оказалась в больнице. Избитая. Так что да — я рассказал. И не жалею. Это тебе за Элю, мерзавец. — Козёл!!! — взревел Андрей и рванулся вперёд. Всё смешалось: чьи-то руки схватили его за плечи, кто-то дёрнул Романа за рукав, экономист попытался отступить и получил локтем в грудь, а Коля отчаянно выкрикнул в пространство: — Катерина Валерьевна!.. И именно в этот момент Жанна резко, без слов и без лишних эмоций, одним выверенным движением оттолкнула Андрея от Малиновского, словно тот был не генеральным директором, а предметом интерьера, мешающим проходу. — Хватит, — сказала она негромко, но так, что слово прозвучало тяжелее крика. Этого оказалось достаточно. Она крепко взяла Романа за локоть, не оставляя ему ни малейшего шанса вырваться, и почти буднично, как человек, привыкший управлять хаосом, начала раздавать распоряжения: — Мария, проводите гостей в конференц-зал. Мы приносим извинения за это представление, нам понадобится несколько минут, у нас готовят отличный кофе, Мария вам всё принесёт... Мария кивнула мгновенно. — Николай, помогите Андрею Палычу обработать руку, пока он себе ещё что-нибудь не сломал. — Виктория, Кире Юрьевне нужен стакан воды. Срочно. Роман попытался что-то выкрикнуть, уже захлёбываясь эмоциями, но Жанна без колебаний втолкнула его в лифт, прижимая кнопку закрытия дверей, пока он ещё пытался оглянуться и бросить что-то Андрею. Двери лифта сомкнулись с мягким металлическим вздохом, будто и они решили отгородиться от всего того безумия, которое только что осталось этажом выше, и кабина тронулась вниз, слегка дёрнувшись, как человек, который наконец вышел из шумной комнаты и может позволить себе выдохнуть. — Знатный спектакль вы там устроили… — бросила Жанна почти между делом, протягивая ему салфетки, которые прихватила на выходе из каморки, потому что прекрасно знала: после таких сцен обычно остаётся либо кровь, либо слёзы, а в этот раз, как водится, случилось сразу и то и другое. Роман медленно опустился на пол лифта, не заботясь ни о дорогом костюме, ни о том, как это выглядит со стороны, прижал салфетку к носу и неожиданно рассмеялся — коротко, хрипло, с тем странным облегчением, которое приходит, когда всё самое страшное уже произошло. — Да уж… весело, — протянул он, вытирая кровь. — Кстати, спасибо, Катя. — За что? — спокойно уточнила она. — За салфетку или за то, что не дала вам там устроить полноценную гладиаторскую арену? — За всё сразу, — усмехнулся он. — И за то, что не сказала Андрею, что это я всё Кире рассказал… Ты же сразу всё поняла. Я уверен, он к тебе первым побежал — выяснять, кто, как и откуда. Жанна слегка наклонила голову, наблюдая за ним с тем самым выражением лица, в котором всегда трудно понять, шутит она или уже ведёт собственную партию. — Ну, не спеши меня благодарить, — сказала она мягко. — Я сегодня сказала ему, что, возможно, это был твой отец. Так что мысль эта у него появилась не совсем из воздуха… я, скажем так, аккуратно нашептала. Роман расхохотался — уже по-настоящему, откинув голову назад. — Ну и славно, — выдохнул он. — А то для него дядя Дима всегда был… не таким уж плохим мерзавцем. Не сволочью, как он любил выражаться. Он ещё раз вытер нос, и Жанна протянула ему руку; он ухватился за неё, поднялся на ноги, чуть пошатываясь, но уже куда увереннее, чем минуту назад. — Тебе не интересно, почему я твоего отца так оклеветала? — спросила она, будто речь шла о погоде. — Я заметил, что он тебе не нравится ещё на ужине у Ждановых, — спокойно ответил Роман. — И считаю бессмысленным спрашивать почему. Причин может быть миллион, и все будут справедливые. Но мне кажется, что есть ещё что-то, но спрашивать не стану, знаешь почему? Боюсь, что причина меня ещё больше заставит разочароваться в отце... — Ты прав, — кивнула Жанна. — Но всё намного проще: он мне просто безумно не нравится. Так что это показалось мне отличным решением. — Я всё равно планировал сказать Андрею, что это я сделал, — добавил он уже тише. — Пусть почувствует, что такое предательство друга. Лифт тем временем доехал до нулевого этажа и мягко остановился. — Езжай домой, Ром, — сказала Жанна, нажимая кнопку открытия дверей. — Завтра вы поговорите. — Завтра я напишу заявление, — ответил он, выходя. — И после совета уйду. — Дело твоё. — Я даже работу нашёл. Она слегка улыбнулась и спросила: — Ответили из того рекламного агентства? — Да. Сказали, что готовы подождать, пока я закончу дела здесь, и я могу приступать. — Поздравляю, Рома. Это отличная новость. — Спасибо. — А я пойду наверх, — вздохнула она. — А то он там ещё пол-офиса разнесёт. — До завтра. — До завтра. Она вернулась в лифт и, пока двери снова закрывались, быстро набрала сообщение Ветрову: «Спасибо, что договорился с рекламным. Как там дядя Жора?» Ответ пришёл почти сразу: «Не за что. Рад был помочь. Жора хорошо, ему намного лучше, передаёт привет и ждёт тебя на ужин. Говорит, пусть паровой ужин и не может быть вкусным, но он очень тебя ждёт». Жанна усмехнулась и напечатала: «Буду непременно. До вечера». Двери лифта открылись мягко, почти примирительно, словно механизм пытался сгладить последствия того, что только что произошло, но Жанна совершенно не мягко вышла из кабины и направилась в сторону конференц-зала, на ходу улавливая обрывки шёпота, которые, как послешум взрыва, ещё гуляли по компании: сотрудники переговаривались вполголоса, делали большие, слишком выразительные глаза, кто-то украдкой показывал жестами, как именно «это было», где кто стоял и кто на кого кричал, и даже стены, казалось, ещё не до конца остыли после сцены, которая за считанные минуты стала главным развлечением рабочего дня и, вероятно, темой корпоративных легенд на ближайшие годы. В конференц-зале её встретила картина такой изящной нелепости, что на мгновение захотелось усмехнуться вслух: за длинным столом, аккуратно заставленным папками и разложенными документами, словно кто-то специально сортировал их под учебник «Как должна выглядеть серьёзная деловая встреча», сидели Алёна и Олег — тот самый экономист, — чинно потягивали кофе из фарфоровых чашек и выглядели так, будто находятся не в эпицентре корпоративного землетрясения, а на дегустации в дорогом отеле, где обсуждают оттенки обжарки, а не судьбу чужого бизнеса; напротив них, с неестественно прямой спиной и крайне неубедимым выражением спокойствия, расположился Андрей с забинтованной рукой, выглядевший так, словно его не только что вытащили из драки, а он просто неудачно споткнулся о собственные эмоции, но всё ещё отчаянно пытается изображать хозяина положения. Контраст был почти театральный: безупречный макияж Алёны, ровные блюдца, идеально поставленные чашки, экономист с видом человека, который уже мысленно пересчитывает чужие активы и прикидывает, какие из них стоит продать первыми, и генеральный директор с бинтом, торчащим из-под пиджака, как немой, но крайне выразительный символ того, что сегодня эмоции уверенно победили разум. — Прошу прощения, — начал Андрей напряжённым, слишком официальным тоном, тем самым тоном, который люди используют, когда надеются, что формулировка сама по себе спасёт ситуацию, — за то, что вы стали свидетелями… э-э… этой сцены. Алёна медленно поставила чашку на блюдце, выдержала паузу, посмотрела на него с лёгкой, почти ленивой улыбкой и ответила так, будто обсуждала погоду за окном: — Ничего страшного, Андрей Палыч. Мы с Олегом Андреевичем просто не ожидали, что в пакете «полное погружение в бизнес» у вас предусмотрены ещё и элементы живого театра. Очень, знаете ли, оживляет встречу, бодрит лучше эспрессо. Олег кивнул, не поднимая глаз от кофе, словно подтверждая: спектакль был убедительный, динамичный, но, к сожалению, к цифрам, таблицам и инвестиционным рискам он не имеет ни малейшего отношения. И именно в этот момент в зал вошла Жанна. Андрей буквально уцепился за неё взглядом, а затем и физически — почти подскочил со стула и придвинулся ближе, как человек, хватающийся за спасательный жилет посреди шторма, искренне надеясь, что именно она сейчас удержит его на плаву и заставит происходящее хотя бы выглядеть управляемым. — Катя… — выдохнул он с облегчением. — Слава богу, вы здесь. Жанна встретилась взглядом с Алёной, и между ними за долю секунды произошёл молчаливый обмен репликами, не требующий слов: «Ну и дела тут», — «А ты думала, я шутила», — и после этого Жанна спокойно разложила папки с документами перед собой, словно тем самым дав сигнал, что спектакль официально начинается. Первым заговорил Олег, и его голос был именно таким, каким и должен быть голос человека, который не кричит, потому что ему это не нужно, — ровным, холодным и внушающим страх уже одним тембром; Андрей судорожно сглотнул. — В договорённостях, — начал Олег, — которые мы обсуждали на предварительном этапе, чётко прописано: в случае если модернизация производства проходит нестабильно либо сопровождается репутационными рисками, фонд оставляет за собой право вмешаться в управленческие процессы. Он сделал паузу, позволяя словам осесть, как тяжёлый осадок. — История с документами, — продолжил он, — это уже катастрофа сама по себе, но к ней добавляется ещё одна проблема: о провале франшизы мы узнали не из прессы и не из официальных отчётов компании. Информация поступила от так называемых «тайных покупателей» в магазинах, где франшиза должна была работать. Качество продукции, несоответствие стандартам, фактические объёмы продаж… скажем так, картина оказалась крайне далёкой от той, что вы рисовали в презентациях. Андрей дёрнулся, но промолчал, потому что спорить с фактами, изложенными таким тоном, было бы не просто бессмысленно, а унизительно. — С учётом всего этого, — спокойно добавил Олег, — фонд считает необходимым временно усилить контроль: пересмотреть цепочки поставок, утвердить ключевые управленческие решения производства через нас и ввести наших представителей в операционное управление. В зале повисла пауза — плотная, тяжёлая, как воздух перед грозой, когда уже ясно, что дождь будет, вопрос лишь в том, насколько сильным. Жанна прекрасно видела, как это звучит для Андрея: не «помощь», не «поддержка», а вежливо и аккуратно упакованный сигнал о том, что устойчивость компании пошатнулась настолько, что ей больше не доверяют управлять самой собой. — У вас, разумеется, нет выбора отказаться, — уточнила Алёна ровным, почти дружелюбным тоном. — Я ведь говорила, что я вам друг. Но если я вижу, что дела идут плохо, я вмешиваюсь, чтобы помочь: помочь вернуть мои деньги и вернуть всё на свои места. А теперь давайте перейдём к тому, чем именно мы вам поможем. Андрей сжал здоровую руку в кулак, но ничего не сказал, потому что даже он уже понимал: соглашаться придётся — не потому, что хочется, а потому, что альтернативой было бы признание полной потери контроля и, возможно, конца компании в том виде, в каком он её знал. Жанна же лишь слегка кивнула, внешне принимая правила игры, а внутри отмечая каждый пункт, каждый акцент, каждый «помогающий» шаг фонда, потому что она знала: это вмешательство будет выглядеть правильным, рациональным и логичным, но именно оно запустит цепочку решений, которая разгонит компанию до скорости быстрого поезда без тормозов, где контроль постепенно перейдёт к тем, кто считает цифры важнее людей, а краткосрочную выгоду — важнее репутации. И всё это уже было ею просчитано. Шаг за шагом. До самого конца. И сейчас это всё начнёт лететь, а не медленно идти… Жанна слушала Алёну и Олега с тем самым выражением лица, которое легко принять за внимательное и профессиональное, если не знать, что внутри её головы в этот момент раскладывалась совсем иная, куда более изощрённая схема, потому что каждое слово про «временное усиление контроля», «введение представителей фонда» и «пересмотр цепочек поставок» звучало для неё не как угроза, а как идеально выверенный механизм самоуничтожения компании, запущенный чужими руками и под соусом заботы. Она уже видела, как это будет выглядеть на практике: фонд заведёт своих людей, которые никогда не чувствовали ткань на ощупь и не знали разницы между лекалами и цифрами в таблице, но будут уверены, что оптимизация — это сократить сроки, удешевить сырьё и убрать «избыточные» звенья, то есть тех, кто ещё помнит, как компания работала раньше; решения станут приниматься медленнее, потому что каждое из них должно будет пройти через новые согласования, а ответственность размоется так аккуратно, что в момент реального провала никто не сможет сказать, кто именно нажал ту самую кнопку. Она понимала, что пересмотр поставок приведёт к ещё большим задержкам, вмешательство в операционное управление — к конфликтам между «старыми» и «новыми», а попытка срочно вернуть деньги инвестора заставит компанию гнаться за краткосрочной прибылью, окончательно убивая то, что держало бренд на плаву, и всё это будет выглядеть не как саботаж, а как логичный, почти учебниковый процесс «антикризисного управления». Самое прекрасное заключалось в том, что в нужный момент виноватых не будет: фонд скажет, что вмешался слишком поздно, руководство — что было вынуждено подчиниться, рынок — что не простил ошибок, а публика лишь пожмёт плечами, потому что после документов, гуляющих по сети, и провала франшизы верить в чудо уже никто не станет. Когда встреча закончилась и инвесторы ушли, оставив за собой ощущение аккуратно упакованного ультиматума, они остались в конференц-зале, и Андрей обратился к ней с видом усталым, помятым, с тем самым выражением человека, который пытался удержать контроль и отгонял от себя мысль, что держит в руках не руль, а иллюзию. Он молчал пару секунд, а потом сказал почти шёпотом, будто боялся, что стены снова услышат больше, чем нужно: — Катя… нам нужно срочно подготовить документы по доходам от франшизы. Красивые. Убедительные. Чтобы на совете было что показать. Жанна подняла на него взгляд медленно, без удивления, словно знала, что он это скажет. — Андрей Палыч, — мягко начала она, — вы понимаете, что сейчас это крайне рискованно? Документы пятнадцатилетней давности со схожей историей уже гуляют по сети, пресса только и ждёт повода копнуть глубже, а любые нестыковки по франшизе будут проверять под микроскопом. — Я понимаю, — резко перебил он. — Но если мы выйдём к совету с пустыми руками, нас просто раздавят. Мне нужны цифры. Пусть временные, пусть предварительные, но такие, чтобы выглядело, будто всё не так плохо. Она вздохнула — ровно настолько тяжело, чтобы это выглядело как забота, а не как игра. — Даже если я сделаю эти документы, — продолжила она спокойно, — они могут не успеть сыграть. Слишком много внимания, слишком много глаз. Может, стоит переждать? — Нет, — отрезал он. — Делайте. Пожалуйста. Я вам доверяю. Она чуть склонила голову, изображая колебание, и только после этого кивнула. — Хорошо. Я подготовлю отчёт. Он облегчённо выдохнул, не подозревая, что этот отчёт совет директоров так и не увидит. Потому что Жанна уже знала: ещё до совета все ключевые деловые издания получат новости о фактическом провале франшизы — с отзывами и комментариями «тайных покупателей», и к утру тема станет слишком громкой, чтобы обсуждать какие бы то ни было «временные показатели». Вечером Жанна поехала к дому дяди Жоры. Она вдохнула холодный воздух и улыбнулась, потому что уже около забора слышала смех из дома крёстного. Идя знакомой тропинкой между старыми яблонями, она услышала его смех — немного хриплый, осторожный, словно он всё ещё проверял, можно ли уже теперь смеяться, — и этот звук согрел её изнутри, заставив улыбнуться той тёплой, почти детской улыбкой, которая появлялась у неё только рядом с людьми, перед которыми не нужно было быть сильной. Прошло всего десять дней с того утра, когда у него случился микроинфаркт — короткий, коварный, неожиданный, но достаточно серьёзный, чтобы напугать всех до дрожи в руках. Три дня назад его наконец отпустили домой, строго-настрого запретив нервничать, повышать голос, есть «как раньше» и вообще делать вид, что ничего не произошло, назначив режим, лекарства по часам, ежедневные прогулки в спокойном темпе и обязательный контроль давления, как будто здоровье теперь стало отдельным членом семьи, за которым нужно было следить всем сразу. Жанна вошла в дом и тепло улыбнулась, сразу почувствовав, как напряжение дня начинает медленно отступать, оставляя место чему-то живому и настоящему. — Всем привет, — сказала она, снимая пальто, и протянула его Антонине, которая работала в доме крёстного, наверное, столько же лет, сколько этот дом стоял. — Привет, красавица! — раздалось почти хором. В гостиной она увидела своих родителей — Женю и Славика, и каждый по очереди подошёл к ней поздороваться, обнять, поцеловать в щёку. И в этих объятиях — тёплых, родных — она впервые за весь день позволила себе расслабиться, будто кто-то аккуратно снял с её плеч тяжёлый пиджак ответственности. К дяде Жоре она подошла особенно осторожно: он стоял около кресла с расправленными объятиями, и она обняла его крепко, по-настоящему, лишь чуть сдерживая силу, и погладила по голове — жест, в котором было больше заботы, чем слов. — Знаешь, что я тебе принесла? — сказала она заговорщически. — Что же? — улыбнулся он, прищурившись. Она достала пакет и начала выкладывать на стол разрешённые радости: пастилу без сахара, нежный зефир без шоколадной глазури, курагу и чернослив, аккуратно упакованные, печёные груши с корицей и маленькую баночку мёда — «по чайной ложке, не больше», как велел врач. Дядя Жора смотрел на всё это с таким выражением лица, будто ему принесли не диетические сладости, а настоящий клад. — Ого, — протянул он, — балуешь больного. — А как же, — усмехнулась Жанна и села на ручку кресла, где сидел крёстный, погладила его по голове. — Разрешённые радости… Из кухни донёсся запах тёплой, спокойной еды — той самой, которую назначают не для удовольствия, а для восстановления: овощной суп-пюре, отварная куриная грудка, гречка без соли, запечённая рыба с лимоном, салат из тёртой моркови с оливковым маслом и компот из сухофруктов — простой, честный, почти лечебный. — У нас тут ужин для больного, — с деланным вздохом сказал дядя Жора. — Я вообще-то говорил, чтобы вам приготовили нормальную еду, но… — Мы все будем есть одинаково, — перебили его хором. Он замолчал, улыбнулся и вдруг притянул Жанну к себе, обняв крепче, чем разрешали врачи, но аккуратно — как человек, который очень хочет жить. Вечер сложился тихо и правильно: никто не торопился, говорили негромко, смеялись осторожно, поддерживали его каждым взглядом, каждой фразой, словно напоминая, что он здесь не «больной», а любимый, нужный, живой. И Жанна, сидя за столом среди этих людей, ловила себя на мысли, что именно в таких вечерах, наполненных простотой и заботой, и прячется настоящая сила — та, ради которой стоит выдерживать любые трудности… За мятным чаем все постепенно направились на террасу, и в этом движении — неторопливом, почти церемониальном — было что-то особенно домашнее, будто вечер сам подталкивал их выйти под открытое небо и задержаться там подольше; дядя Жора, ступая медленно и чуть осторожнее обычного, не без удовольствия заметил, что когда-то потратил совершенно безумные деньги на этот сад, спорил со всеми, махал руками, доказывал, что «красота — это не роскошь», а теперь с откровенным удовлетворением шутил, что, оказывается, вложился не зря, потому что сидеть здесь, среди аккуратно подсвеченных кустов, дорожек и старых яблонь, было куда приятнее, чем лежать под капельницей и слушать больничные разговоры о давлении. Пока все рассаживались на террасе, укутывались в пледы, устраивались поудобнее и передавали друг другу чашки с горячим чаем, Жора задержался в доме, заметив, что Жанна всё ещё стоит у стола с телефоном в руках, и ждал, не торопя её, а просто наблюдая, как она печатает сообщение с лёгкой, но такой искренней улыбкой, что он невольно засмотрелся на крестницу, по-доброму прищурился и подошёл к ней со спины. — И кто же этот счастливчик? — спросил он с тем самым тоном, в котором шутка и любопытство всегда идут рука об руку. — Ты о чём? — Жанна обернулась и старательно свела брови, изображая удивление. — Кому ты так улыбаешься… ну вот в этом маленьком экране, — он покрутил пальцем возле телефона и подмигнул, довольный собой. — Ох, здравствуйте… только из больницы, а уже интриги придумываешь, ай да крёстный, — рассмеялась она. — Понятно, — важно кивнул он. — В тайне решила держать счастливчика. — А пойдём-ка лучше пить мятный чай, — ловко сменила тему Жанна. — Жанночка… погоди, — он вдруг стал серьёзнее. — Мне надо её увидеть. Мне Анна всё рассказала, — он вздохнул. — И тоже попросила подождать, но я не могу… хочу поговорить с ней. Жанна мягко, но настойчиво покачала головой. — Слушай, она очень эмоциональная, когда рассказывает свою историю: плачет, раскрывается… а при тебе может совсем рассыпаться, а ты ещё не окреп. Ещё чуть-чуть, ладно? У тебя проверка через пару дней, а потом встретитесь спокойно, за кружкой ромашкового чая, без драм. Пошли на террасу. Она легко постучала его по спине, и они вышли к остальным. Анна как раз читала вслух главы из «Маленького принца», выбрав места о том, что по-настоящему важное не видно глазам, и на фоне тихо играла лёгкая джазовая музыка, такая ненавязчивая, что казалась частью вечера; в руках у всех паровал горячий чай, пледы были наброшены небрежно, но уютно, и весь мир будто сузился до этого круга света и тепла. Жора устроился в кресле-качалке, взял листик мяты и задумчиво жевал его — вместо сигары, от которой теперь пришлось отказаться, — и эта привычка, как он сам говорил, хоть немного, но помогала справляться с тягой. Анна читала с театральным чувством, Женя в какой-то момент даже тихо всхлипнула, растрогавшись судьбой героев, и Славик, усмехнувшись и посмотрев на неё всё теми же влюблёнными глазами, погладил её по спине, словно говоря: «моя ты ранимая девочка». Жанна поправила плед на плечах и вдруг заметила в кустах тёмную фигуру — едва заметную, почти растворённую в тени, — и она была уверена, что это не показалось; устало закрыв глаза, она тут же открыла их и наклонилась к крёстному. — Я позвоню и вернусь, — шепнула она. — Конечно, дорогая, — улыбнулся он. — Не заставляй счастливчика ждать. Она цокнула языком, закатила глаза, а он с довольным видом погладил её по плечу. Взяв телефон, который предательски молчал, Жанна направилась к кустам, обошла их с другой стороны и тихо подошла к Светлане со спины, шепнув прямо в ухо: — Что ты тут делаешь, Света? Та дёрнулась от неожиданности. — Жанна! Ой, как ты меня напугала… — Я серьёзно. Что ты тут делаешь? — Я знаю, что надо подождать, — виновато зашептала Светлана, — но просто посмотреть на него издалека… тоже ведь нельзя запретить. Я же виновата, что он слёг в больницу, хочу убедиться, что с ним всё в порядке. — Он может тебя увидеть. Или соседи, — вздохнула Жанна. — Ты в кустах сидишь, как начинающий вор, Света, честное слово. — Ладно, ладно, ухожу, — поспешно закивала та. — Кстати, когда мне нужно позвонить Павлу? — Я скажу, — спокойно ответила Жанна. — Не торопись, тут важен правильный момент. — Хорошо… я, кстати, нашла у Ромы кольцо, он, кажется, собирается сделать предложение Эле. — Планирует, — кивнула Жанна, — но не сейчас. Когда обустроится на новой работе. — Он меняет работу? — Да, скоро. А сейчас иди. Если что — позвонишь. — Ладно… Она сделала шаг — и именно в этот момент калитка тихо скрипнула, будто предупреждая, и на дорожке появился крёстный. Жанна застыла, тяжело выдохнула, а потом машинально шагнула вперёд и встала между ними, раскинув руки так, словно действительно собиралась, если понадобится, ловить сразу двоих — одного ослабленного после больницы, вторую переполненную чувствами до опасной хрупкости. — Гошик… Света посмотрела на него, и на её лице появилась та самая улыбка, в которой всегда больше боли, чем радости; по щеке скатилась одинокая слеза, но она даже не попыталась её стереть, потому что в этот момент плакать было не стыдно, а честно. — Как я рада тебя видеть, Гошик… — Света… — он выдохнул это имя так, словно долго держал его внутри, потом закрыл глаза, открыл снова, будто проверяя, не исчезнет ли она. Она шагнула к нему и обняла, уткнувшись носом в его шею, вдыхая знакомый запах — дом, травы, лекарства и чего-то очень родного, что невозможно подделать. — Гошик… Он осторожно прикоснулся к её предплечьям, почти не обнимая, словно проверял, настоящая ли она, не очередная ли это жестокая иллюзия, на которые он страдал пять лет после её, как сейчас оказалось, псевдогибели. — Прости меня… — прошептала она. — Прости. — Мне Анна рассказала, — тихо сказал он. — Почему… почему ты не рассказала мне всё? Зачем ушла? Жанна в этот момент напряглась до предела: ослабленный крёстный, Света — на грани срыва, она сама после адского рабочего дня, и всё это нужно удержать так, чтобы Гоша снова не оказался в больнице, Света — в психбольнице, а отец — не вышел на дорогу и не увидел «воскресшую» двоюродную сестру жены. — Я просто была… — Света сглотнула. — Я была малодушной, Гоша. Не просто трусихой — человеком, который всю жизнь убегал от страха и в итоге заплатил за это сполна. — Ты не малодушная, — он покачал головой. — Ты тогда нашла в себе смелость сбежать из больницы, ты боролась за жизнь. Ты не из робкого десятка. Скажи честно: ты ушла потому, что не любила меня? — Нет, — она подняла на него глаза. — Я ушла потому, что безумно любила тебя. Сильнее, чем когда-либо любила Малиновского. А я думала, что люблю его больше себя. Мне не хватило смелости остаться и всё тебе сказать — смелости и веры в то, что мы справимся вместе. — Я бы всё сделал, — глухо сказал он. — Я знаю… — Зачем ты пришла ко мне сейчас? Она выпрямилась, будто наконец решившись на главное. — Потому что я свободна от всего, что наворотила по глупости. И ты не поверишь… — она улыбнулась сквозь слёзы, — я пришла именно за этим. Она подошла ближе и поцеловала его — медленно, осторожно, поглаживая шею. Жанне стало неловко до смешного: отвернуться было некуда, а не смотреть — невозможно; она даже ухмыльнулась, пряча неожиданно мягкое выражение лица, потому что сцена была до безобразия трогательной. Гоша погладил Свету по спине и улыбнулся — растерянно, по-мальчишески. — Я думал, что буду злиться на тебя, когда увижу, — признался он. — Даже планировал прочитать тебе лекцию и попросить уйти из моей жизни. Она продолжала гладить его по шее, не отпуская взгляда. — Но не могу, — выдохнул он. — Света… я не могу. Она снова обняла его, уткнувшись носом в шею. И тут со стороны ворот раздался голос Бориса: — Так… где вы там? Что это за кусты такие волшебные? Туда заходят — и оттуда не выходят! Света быстро шепнула Гоше: — Я пойду. А ты, когда будешь один и если захочешь, набери меня. Она достала из сумки бумажку с номером, вложила ему в руку, легко чмокнула в губы, махнула ему и Жанне и скрылась за кустами ровно в тот момент, когда на дорожке появился Борис. — Эй… вы чего тут делаете? — Меня Жанна ругает, — невозмутимо ответил Гоша, — что я хотел подслушать её разговор. Думал, любимый позвонил, а она ругалась по-норвежски… промахнулся. — Понятно, — хмыкнул Борис. — В шпионы тебя не возьмём. — Никак… — Пойдём, — махнул рукой Борис. — Анна уже почти закончила книгу, а вы тут в разведчиков играете. Жанна обняла крёстного и отца за плечи и повела их к дому. Уже усаживая рядом с креслом-качалкой крёстного на террасе, она наклонилась к нему и спросила почти шёпотом: — Дышишь? — Дышу… — Сердце? — Стучит. Так же, как и двадцать семь лет назад… Она улыбнулась — тихо, по-настоящему, с тем облегчением, которое приходит, когда понимаешь: сегодня все остались живы, и это уже маленькая победа.

***

Следующие три дня в компании были похожи не просто на кризис — они напоминали медленную, вязкую катастрофу, в которой каждый новый час не приносил облегчения, а лишь подтверждал, что падение уже началось и остановить его невозможно, потому что оно подпитывалось само собой, изнутри — страхом, суетой и ложью, сказанной слишком громко и слишком поздно. Сеть взорвалась почти синхронно, будто кто-то нажал кнопку: статьи, посты, скриншоты чеков, отзывы «тайных покупателей», фотографии неудачных швов и комментарии с одинаково убийственной интонацией — «это не то качество, за которое мы платили», «бренд не соответствует заявленному уровню», «франшиза оказалась пустышкой»; и страшнее всего было не количество публикаций, а их тон — спокойный, уверенный, словно общество уже всё для себя решило и теперь лишь делилось наблюдениями. Павел позвонил Андрею в тот же день, и разговор этот, судя по крикам, доносившимся даже сквозь закрытую дверь кабинета, был далёк от делового: Андрей уверял, что это происки конкурентов, что рынок «раскачивают искусственно», что бренд стал слишком заметным и потому его «топят», и говорил это с той отчаянной настойчивостью, с какой человек пытается убедить прежде всего самого себя. Павел настоял, чтобы совет собрали как можно раньше. А потом, почти не делая паузы между обвинениями и оправданиями, Андрей снова настоял, чтобы Катя подготовила отчёт — не фиктивный, нет, боже упаси, но максимально размытый, водянистый, наполненный формулировками о «временных трудностях», «адаптационном периоде», «корректировке стратегии» и обязательным обещанием, что уже через месяц ситуация стабилизируется, потому что именно такие тексты дают иллюзию движения там, где его давно нет. И Жанна, слушая его, ловила себя на том, что испытывает не злорадство, а почти профессиональное удовлетворение, потому что он делал всё сам: оправдывался, лгал, суетился, принимал решения, которые ускоряли разрушение, и при этом был уверен, что держит штурвал, тогда как корабль уже шёл ко дну по заранее проложенному курсу. Параллельно рушилось то, что всегда считалось «человеческим каркасом» компании. Амура, узнав, кто именно в прошлом сломал жизнь её сестре, написала заявление об уходе в тот же день, не торгуясь, не требуя компенсаций и не слушая объяснений; за ней — Шура, спокойно, почти холодно, с тем выражением лица, которое страшнее крика. — Я не буду работать на человека, который заставил мою сестру сделать аборт, — сказала Амура ровно, глядя прямо на Андрея. Он пытался что-то объяснить, говорил о прошлом, о «других обстоятельствах», о том, что «тогда всё было иначе», но слова не находили адресата. — Вы мне противны, — коротко сказала Шура. — Я вас так сильно уважала. А сейчас так же сильно презираю. Я ухожу вместе со своим шефом. Они обязались отработать две недели — не из лояльности, а из принципа, — но их холодность так ударила по стенам, что офис сразу опустел наполовину. На следующий день после драки заявление написал Роман. Спокойно, без сцены. Он просто положил его на стол и сказал, что после совета уйдёт. Андрей вспыхнул, позволил себе грубость, сказал, что он может «выметаться» прямо сейчас, что желающих занять кресло руководителя отдела маркетинга найдётся достаточно, «а уж на вице-президента — тем более», и в этот момент было особенно ясно, как мало он понимает, что именно уходит вместе с этим человеком. Новость дня прилетела неожиданно, но закономерно: Андрей снял Малиновского с должности вице-президента и в тот же день издал указ о назначении Жанны на эту позицию, а начальником отдела маркетинга назначил Зорькина. Роману он указал на дверь, сказав, что тот может появляться здесь только на советах, а в будущем он постарается выкупить его акции. Это решение даже позабавило Колю, который сказал Жанне с кривой усмешкой: — Этот тип всё-таки решил уничтожить свою компанию окончательно. Раз я на этой должности. На самом деле у Андрея почти не было выбора: отдел маркетинга был наполовину пуст, всю работу тащили Роман и Шура, Зорькин, получив участок ответственности, справлялся через раз, и когда у него всё получалось, это было заслугой Жанны — тихой, незаметной, никем не зафиксированной; искать нового человека в разгар репутационного кризиса и провала франшизы он просто не рискнул. Да и совету нужно было показать, что всё в норме и под контролем. Роман, уходя, неожиданно посоветовал Жанне не задерживаться. — Поработай вице-президентом, пока компания ещё стоит, — сказал он спокойно. — Потом уходи. Твой ум и эта золотая строка в резюме станут твоим успехом. Он обнял её по-братски, без пафоса, и добавил, что придёт на совет, и там они ещё увидятся. И сказал, что позовёт её на помолвку и на свадьбу. Эти три дня были настолько насыщенными, что время словно потеряло линейность, и теперь, сидя в своём кабинете, проживая второй день должности вице-президента, раскладывая отчёты по папкам и готовясь к совету, который должен был начаться через пару часов, Жанна ловила себя на том, что думает о чём-то далёком и личном, и слишком приятном для этих стен. Она аккуратно сложила папки с отчётами на полку шкафа, затем продолжила собирать коробки. Завтра она переезжала в кабинет Малиновского, и сейчас её стол выглядел непривычно пустым — на нём остался лишь компьютер, немой свидетель всего, что здесь происходило. Она поставила один ящик на другой, выпрямилась — и в этот момент дверь в каморку распахнулась неожиданно. Жанна подняла глаза и замерла. В дверном проёме, опершись плечом о косяк с той самой небрежной уверенностью, которую невозможно подделать, стоял Саша. Он смотрел на неё с улыбкой, в которой смешалось слишком многое сразу: усталость дороги, радость возвращения, желание — и то особое тепло, которое появляется лишь тогда, когда видишь не просто женщину, а свою. Она улыбнулась в ответ. В её взгляде — радостном, чуть растерянном, сияющем — было столько накопленного ожидания, что воздух между ними будто стал гуще. — Ты приехал… — выдохнула она. — С возвращением. — Да, моя грешница-вице-президент, — тихо сказал он, делая шаг внутрь. — Я вернулся. Он приехал на день раньше. И Жанна смотрела на него так, что потом обязательно будет себя за это ругать: глаза блестели, губы дрогнули в улыбке, а внутри всё тянулось к нему с почти болезненной силой — будто последние недели были не расстоянием, а затянувшимся вдохом. Они приблизились друг к другу почти одновременно, без слов и пауз, словно их притягивало магнитом. Он обнял её за талию, пальцами коснулся лица — и поцелуй получился не осторожным и не сдержанным, а долгим, горячим. В нём было всё накопленное: ночные разговоры, полусловá, смех в трубке и то странное, почти интимное напряжение, когда голоса заменяют прикосновения, а воображение доделывает остальное. Совсем недавно он обещал проучить её за тот маленький телефонный перформанс — за сладкие слова, игру интонаций и предательские вздохи. Его руки притянули её ближе, и она прижалась всем телом, без остатка. Он спустился поцелуями к её шее, втянул в себя тихий стон — и этого оказалось достаточно, чтобы вернуться к губам, о которых он слишком много думал с их первого поцелуя. Имена исчезли первыми. За ними — сложности и последствия. Существовали только они. Здесь. Сейчас. Стол оказался слишком близко и слишком кстати. Когда она оперлась о него, а он склонился над ней, в этом не было неловкости — только дикое, плотное желание. Поцелуй перетёк в прикосновения, в тихие вдохи, в шёпот у самого уха и в ту особую тишину, где слова становятся лишними. Где-то между движениями и сбившимся дыханием она усмехнулась, вспомнив, как всего пару дней назад они делали почти то же самое — разделённые километрами, экраном и голосами. Жанна и представить не могла, что когда-нибудь окажется в телефонном сексе. Тем более — с Воропаевым. И он, словно уловив эту мысль, тихо улыбнулся ей в шею, отвечая поцелуем, который окончательно стёр грань между «тогда» и «сейчас». Она попыталась вспомнить, что переход этой черты может всё изменить. Мысль растворилась мгновенно. Разум выключился. И словно сигнал для него — её руки нашли узел галстука. Это было не срывание и не порыв, а медленное, почти ритуальное движение. Шёлк скользнул между пальцами с тихим шелестом, прозвучавшим в комнате громче любых слов. Она сняла его с интимной бережностью, будто развязывала не аксессуар, а последнюю формальность, последний барьер. Он замер, наблюдая за её сосредоточенным и одновременно расслабленным лицом, за уверенным, сбившимся дыханием. — Ты хочешь меня? — спросила она почти у самых его губ. В этом шёпоте было больше смелости, чем в любом признании. — Ты издеваешься… — выдохнул он с хриплым смешком. — Я хочу тебя. И мечтаю о тебе уже чёрт знает сколько времени. — И я хочу тебя, Воропаев, — ответила она без тени кокетства. Сейчас правда была единственным допустимым языком. Она расстегнула ремень его брюк не спеша, намеренно медленно, словно позволяя себе иллюзию выбора, хотя оба уже знали: остановиться невозможно. В этом жесте было больше дерзкой нежности, чем вызова. Он задержал дыхание, но не остановил её. Слова стали лишними. Он ответил движением — медленным, уверенным, горячим, будто заново запоминал её, боясь упустить хоть одно ощущение. Его пальцы скользнули по ткани, снимая с неё блузку с почти трепетной внимательностью. Жанна запрокинула голову, открывая ему шею, горло, линию ключиц — всё то, что долгими ночами существовало для него лишь в воображении. Реальность оказалась сильнее. Она отвечала тем же — пальцами, дыханием, тихим звуком, сорвавшимся с губ, когда его прикосновение оказалось именно там, где нужно. Это было обещание, наконец-то данное не на расстоянии и не между строк. Здесь и сейчас. Слова закончились — началось тело. Её руки под его расстёгнутой рубашкой были не просто прикосновением — исследованием. Ладони чувствовали напряжение мышц спины, каждый изгиб рельефа, который она раньше лишь угадывала. Она наклонилась вперёд, и её губы коснулись его груди, над бешено бьющимся сердцем. Поцелуй был горячим, почти меткой. Присвоением. Одной рукой она отстранила его ровно настолько, чтобы встретиться взглядом. В её глазах горела ясная, холодная решимость. В ответ — его взгляд, зеркальный, властный, жаждущий. Не отрываясь, она медленно провела ладонью вниз по его животу, чувствуя, как под пальцами откликается каждый мускул. Затем рука скользнула ниже, обхватив его через ткань брюк уверенно и собственнически — и в тот же миг она накрыла его губы поцелуем, горячим и властным, как она сама. Это сработало, как спичка в бензине. Из его груди вырвался низкий, почти звериный стон. В глазах вспыхнула та самая опасная грань, которую они так долго обходили. Сдержанность рухнула. Он подхватил её резко. Юбка соскользнула, шелестя капитуляцией. Он поднял её и поставил на край стола — как давно желанное завоевание. Он стоял между её раздвинутых ног, и напряжение между ними было таким плотным, что воздух будто трещал. Он смотрел на неё — открытую, невероятно сильную в этой открытости. Она не отворачивалась. В её взгляде были вызов и приглашение. Близость накрыла их без компромиссов. Мир сузился до одной точки — точки их соединения. Между ними было землетрясение. Ритм, дыхание, сдавленные стоны, которые она глушила, впиваясь губами в его плечо. Они забыли, где находятся, забыли о возможности быть услышанными, забыли, кто они и какое завтра число. Был только жар — его кожи под её ладонями, его дыхания на её шее, огненная волна, нарастающая внутри. Он шептал ей имя — и оно тонуло в шуме крови. Её тело выгибалось, кожа блестела от пота. И этот взгляд… эта улыбка — та самая, уверенная, знающая. Улыбка победительницы. Они замерли, всё ещё соединённые, дрожащие, как струны после удара. Она была в его объятиях, они восстанавливали дыхание, когда дверь в каморку резко распахнулась. Клавиатура и мышь валялись на полу рядом с одеждой. Один из ящиков упал, документы рассыпались. Почти обнажённые и всё ещё пребывающие в блаженном забытьи, они не сразу осознали, что их застигли в тот самый миг, когда они переступили через все установленные правила.