Ходячее бедствие!

Тяжело дыша, они всё ещё пребывали в объятиях друг друга — так близко, что между телами не оставалось почти ничего, лишь слой воздуха толщиной в миллиметр. И ни один из них не спешил сделать вдох, чтобы не нарушить эту хрупкую границу. Отпускать было невозможно — не сейчас, не после всего пережитого. Они смотрели друг на друга с особенной, спокойной улыбкой людей, которые не просто получили желаемое, но и осознали: каждая секунда ожидания того стоила. Во взглядах стояло тихое, глубокое удовлетворение, согретое теплом и почти хищным счастьем. Отвести глаза — означало бы признать, что момент уходит, а они к этому были не готовы. – С возращением, Воропаев, – сказала она у самых его губ, так, что слова смешались с дыханием и стали почти поцелуем. И, не выходя из этого состояния, по-хозяйски закинула ноги ему за бёдра, словно закрепляя своё право на это пространство — и на этого мужчину. Саша тихо рассмеялся ей в губы — коротким, счастливым смешком, в котором звучало абсолютное довольство. И руки его, крепко обнимавшие её, не ослабли, а, наоборот, притянули её ещё крепче — будто у них теперь было всё время в мире. И именно в этот момент дверь распахнулась. Саша среагировал мгновенно, но без резкости: одним быстрым, почти профессиональным движением он снял Жанну со стола и поставил за собой, закрывая её спиной, плечами, всем собой — не пряча, а защищая, и это было так естественно, что она даже не успела смутиться. На пороге стояла Кира. Она несколько раз моргнула, словно надеялась, что картинка изменится, потом резко развернулась спиной к ним и, явно теряясь от неловкости, попыталась найти слова, которые никак не хотели выстраиваться в связное предложение. — Извините… я… я не знала… — наконец выдохнула она. — Я, кажется, забыла постучать. Простите. Извините, пожалуйста… Последние дни Кира и правда ходила как не своя — рассеянная, уставшая, будто постоянно находилась где-то между мыслями, — и забыть постучать в такой период было более чем правдоподобно; в офисе уже никто особенно не удивлялся её состоянию. Недавно она перепутала женскую уборную с мужской. Было неловко, но никто не удивился: мужчины просто поддержали её заученной фразой: «Бывает, вы просто заработались». Пока она стояла, уставившись в стену, Саша и Жанна принялись одеваться с той удивительной синхронностью, которая появляется только у людей, между которыми уже всё ясно. Всё последующее напоминало странный, ускоренный и слегка абсурдный танец двух опытных шпионов, застигнутых врасплох, но отказывающихся терять достоинство. Он галантно поднял её блузку, помог надеть, слегка притянув к себе и подмигнув, и она улыбнулась в ответ, после чего, не без озорства, подняла со стола его кожаный ремень, двусмысленно покрутила в пальцах, подмигнула и, ловко продев его в брюки, затянула, слегка дёрнув к себе и поиграв бровями. Он, будто фокусник, закинул за её бёдра юбку-миди на запах и помог аккуратно завязать её на талии, а она в ответ завязала его галстук, придав ему идеальный, почти безупречный вид — если не знать, что произошло минуту назад, невозможно было бы догадаться. Помогая одеваться друг другу, они смотрели друг другу в глаза, и Жанна с удивлением поймала себя на мысли: раньше она думала, что если между ними случится близость, то будет ругать себя за эту слабость, но на самом деле она не чувствовала этого — не было желания себя упрекать, было желание… чтобы это повторилось. Кира всё ещё стояла спиной, не зная, куда деть руки и взгляд, одновременно смущённая, удивлённая и — как ни странно — немного развеселившаяся от увиденного. — Вы извините… — сказала она уже спокойнее, — если бы я знала, что ты вернулся, братец, может, и постучала бы сильнее… хотя нет, я точно не ожидала… вот этого. — Кира Юрьевна, можете повернуться, — раздался ровный голос Жанны. Кира повернулась, как на параде, и увидела картину почти идиллической рабочей обстановки, если не считать слишком яркий румянец на щеках Жанны и необычайно довольное, немного хищное выражение лица у брата. Саша непринуждённо облокотился о стол, а Жанна в этот момент ловким движением ноги закатила упавшую клавиатуру под стол, избавляясь от последней улики. — Не извиняйтесь, — мягко сказала Жанна, её голос всё ещё был немного низким. — Это мы должны извиняться. — Ну что вы… Это здорово, что у вас всё хорошо, — Кира выдавила улыбку, в которой наконец пробилась искренняя, почти сестринская радость за брата. Жанна, чтобы скрыть последние следы смущения, провела пальцами по волосам, собирая растрепавшиеся пряди в подобие порядка. Саша же не сводил глаз с Жанны. Его взгляд был горячим, тяжёлым, насыщенным. Это был взгляд мужчины, который не только удовлетворил желание, но и утвердил нечто гораздо большее — своё право, свою собственность, свою удачу. И она ловила этот взгляд, отвечая ему своим — сияющим изнутри, полным скрытого торжества. Кира, наблюдая этот безмолвный диалог, лишь качала головой, одновременно удивлённая и счастливая за него. Жанна первой взяла себя в руки, вернув маску профессиональной собранности. — Я могу вам помочь, Кира Юрьевна? — Вас искал Георгий… Нужно что-то срочно подписать. А я вызвалась вас позвать, потому что хотела спросить, когда точно завтра прилетишь, Саша. Но, вижу, вопрос снят, — Кира развела руками, и в её голосе снова зазвучал лёгкий, смущённый юмор. Саша наконец оторвался от созерцания Жанны, подошёл к сестре и, не обращая внимания на её смущение, оставил лёгкий, братский поцелуй на щеке, крепко обняв за плечи. — Привет, сестра. — Привет, братец… — фыркнула она. — Я вас оставлю, поговорите спокойно, а я пойду подпишу документы, — сказала Жанна, сохраняя почти ледяное спокойствие, хотя внутри всё ещё кипело — и от остатков страсти, и от комичности ситуации. Она подмигнула Саше — коротко, но с таким подтекстом, что у него ёкнуло внутри, — и вышла из каморки, кивнув Кире в знак приветствия. Кира проводила её взглядом, полным женского любопытства и одобрения, затем повернулась к брату. Не говоря ни слова, она выразительно нарисовала в воздухе контуры женской фигуры, явно намекая на то, что успела разглядеть, и показала одобрительный большой палец вверх. Саша в ответ только закрыл глаза, широко улыбнулся и потёр переносицу, словно пытаясь стереть с лица эту глупую, счастливую ухмылку. Дверь в кабинет Жанны закрылась с тихим щелчком. — С приездом, братец, — прошептала Кира, уже не сдерживая улыбки. — Эффектно. И как мне это теперь развидеть? — Пойдём-ка в твой кабинет, расскажешь мне, как у тебя дела, — ловко перевёл тему Саша, подхватил под мышку первую попавшуюся папку, потом понял, что она не его, и взял в руки свою. С видом полного спокойствия и контроля ситуации он пропустил сестру вперёд. На пороге он обернулся, бросив последний взгляд на стол в каморке, и его губы снова дрогнули в улыбке. Кира, проходя мимо, толкнула его локтем в бок.

*

Жанна почти дошла до кадрового отдела, позволив себе единственную остановку у кулера, словно ей нужно было за что-то зацепиться в реальности, чтобы окончательно не раствориться в том, что всё ещё слишком ярко жило под кожей; холодная вода обожгла горло, вернув ощущение тела, и она, прикрывшись пластиковым стаканчиком, не смогла сдержать тихую, сокровенную улыбку — ту самую, которую не показывают ни коллегам, ни зеркалам, ни даже себе. Её пальцы, сжимавшие стакан, всё ещё помнили контраст: прохладную, почти живую гладь полированного стола под ладонями и обжигающий жар его кожи, к которой она прижималась с такой уверенной жадностью, будто именно там находился её центр тяжести; вместо привычного офисного гула в ушах стоял интимный хор памяти — сорвавшийся с её губ сдавленный стон, его низкое, почти животное рычание, шорох кожи о дерево, дыхание, сбившееся слишком рано. Это было безрассудно — и в этом безрассудстве было что-то по-настоящему божественное, как падение в бездну с полной, телесной уверенностью, что внизу не пустота, а крылья. Они оба боялись именно этого: что им окажется слишком хорошо, слишком точно, слишком правильно быть рядом — так, что остановиться станет невозможно; и если раньше это было лишь предчувствием, то теперь тело подтвердило его безоговорочно. Саша шёл рядом с сестрой медленно, но присутствовал в происходящем лишь наполовину: её слова долетали до него приглушённым шумом, словно из другого измерения, потому что весь его мир сузился до одной вспышки памяти, разворачивавшейся перед внутренним взглядом ярче любой реальности. Он чувствовал, как тело всё ещё живёт с опозданием на несколько минут, будто память отказывалась подчиняться времени и упрямо возвращала его туда, где разум сдался первым; он шёл слишком ровно для человека, у которого внутри всё искрило и гудело, и это внешнее спокойствие было лишь хорошо выученной маской. Он помнил не просто изгиб её спины под своей ладонью. Он видел тени и линии её тела, безумно красивые, уверенность каждого движения, тот взгляд, в котором не было ни сомнений, ни просьб — только ясное, горячее «да». И он знал почти с улыбкой, что этот взгляд уже никуда из него не уйдёт. Ему нравилось не только то, что произошло — ему нравилось, как это произошло: без спешки, без неловкости, без попыток что-то доказать. Словно они не начинали, а продолжали разговор, который давно вели взглядами, паузами и слишком долгими прикосновениями. «Чёрт, всё было даже лучше, чем я мог себе представить…» — пронеслось у него в голове и он довольно улыбнулся. В этот миг он услышал голос сестры, обращённый к нему. — Как так ты вернулся раньше, Саша? — спросила Кира, шагая рядом с ним по коридору в одну ногу и бросая на него милый взгляд с легко прищуренными глазами и лёгкой улыбкой. В связи с последними новостями в компании воцарилась гробовая тишина. Секретари боялись попадаться на глаза начальству, стараясь стать невидимками. Андрей метался по кабинетам и бросался на всех с криками, а Кира ходила бледной тенью — привидением, которого лучше не тревожить. Вот и сейчас, шагая по коридорам, Саша лишь в ту секунду, когда сестра обратилась к нему, осознал это всеобщее оцепенение. В офисе стояла такая мертвая тишина, словно объявили траур. — Решил вопросы пораньше, — ответил он легко, но она слишком хорошо знала этот тон, чтобы не уловить в нём умышленную простоту. — Странно, — прищурилась она. — Обычно ты задерживаешься до последнего, а тут — раньше срока. Так скучал по кому-то? Не мог дождаться встречи с кем-то? — Кира поиграла бровями с привычной иронией. — Я смотрю, слава Шерлока тебе покоя не даёт, — усмехнулся Саша. — Ты мне не рада, сестра? — Рада, ещё как рада, — отозвалась она почти сразу, а потом, вздохнув, добавила тише: — Только в следующий раз закрывайтесь на замок. Он коротко рассмеялся, но тут же стал серьёзным. — Ты как, Кира? Держишься? Она остановилась у двери кабинета, будто собираясь с силами, прежде чем ответить, и лишь потом толкнула дверь и вошла внутрь. — Да, — сказала она, уже садясь на диван. — Я всё для себя решила. Мы с Андреем теперь только коллеги. Он — президент компании и акционер. И ничего больше. Она наклонила голову набок, позвонила на ресепшен, попросила Марию принести кофе и на секунду задумалась о том, что у неё нет секретаря, а в голове слишком много дел и слишком мало ясности, чтобы думать об этом. — Я поговорила с Мирой, — продолжила она уже тише. — Их суррогатная мать наконец забеременела. После третьего ЭКО. Мы долго говорили, и знаешь… я не злюсь на неё. На него — да. На неё — нет. Саша подошёл ближе, погладил её по голове тем самым жестом, который она знала с детства, и Кира почти автоматически прижалась к его плечу. — Оказывается, — сказала она, глядя куда-то в сторону, — она рассказала о ребёнке старшему Жданову. А он повторил ей слова Андрея… при этом Андрей даже не знал, что отец был в курсе. Саша удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал, продолжая медленно гладить её волосы, будто давая ей пространство выговориться. — Я не знаю, как теперь смотреть на него, как раньше, — голос Киры дрогнул. — Я не ожидала такого от Паши. Он был нам как дядя… как крёстный отец. А теперь… — она замолчала, сглотнула. — Я в шоке, Саш. Как думаешь, Марго знала? — Даже не сомневаюсь, — ответил он спокойно, без колебаний. Кира закрыла глаза. — Мой мир рухнул, Саш… Он наклонился, поцеловал её в макушку и остался рядом, поддерживая ладонью за предплечье, не говоря лишнего, потому что иногда единственное, что действительно помогает, — это знать, что ты не одна, даже когда всё привычное рассыпается на части.

*

Конференц-зал в этот день был холоднее ледяного материка — не столько из-за ослабленного отопления, сколько из-за атмосферы, в которой даже молекулы воздуха, казалось, цепенели в ожидании удара. Андрей сидел во главе стола, уставившись в одну точку, с выражением человека, который уже мысленно пережил собственные похороны и теперь лишь ждёт, когда гроб начнут заколачивать. Его правая рука, сжимавшая карандаш, монотонно и нервно стучала по столешнице, выбивая на дубовом массиве загадочную, тревожную морзянку. Тук-тук-тук-тук. Словно дятел, пытающийся выдолбить из древесины не червяка, а хоть каплю здравого смысла из окружающего хаоса. По левую руку от него расположились Павел и Марго — не просто родители, а в первую очередь псевдоархитекторы этой империи, — и в их синхронном, угрюмом постукивании пальцами по столу слышался ритм падающих акций и репутации. Марго делала это с изящной, леденящей яростью, будто каждый удар был крошечным кинжалом. Павел же стучал с тяжёлой, методичной обречённостью человека, который уже мысленно составляет завещание и список тех, кто прав, а кто виноват. По правую руку от Андрея сидел Георгий — единственный человек в зале, который умудрялся выглядеть так, словно зашёл сюда погреться. Самый настоящий кадровик. Он развалился в кресле, рассказывая какую-то бесконечную историю про «одного мужчину, который потерял всё, включая жену и бизнес, но потом нашёл в мусорном баке идеально хорошие сапоги и женился на вдове обувщика». Роль шута, последнего громоотвода перед бурей, он исполнял с маниакальным, почти героическим упорством. Дверь в зал открылась, и вошёл Роман. Он сделал это не как провинившийся, а как победитель. — Добрый день всем, — сказал он с ледяной вежливостью, сдерживая в голосе всё отчётливое презрение к присутствующим. Его взгляд скользнул по лицам, на мгновение задержался на сломанном карандаше в руке Андрея, и в уголках губ дрогнуло что-то, похожее на удовлетворение. Георгий было привстал, собираясь уступить ему место у «трона», где обычно и сидел друг и оруженосец Жданова-младшего, но Роман легко постучал его по плечу, будто отмахиваясь от назойливой мухи, и сел рядом с ним, оставив Георгия сидеть рядом с пока ещё президентом. Андрей поднял на него взгляд. В его глазах горела не ненависть, а какое-то остервенелое недоумение, будто он смотрел на ожившую собственную совесть, явившуюся в джинсах и чёрной водолазке. — Добрый, Роман, — пропели старшие Ждановы хором, сдавленно, будто репетировали эту фразу утром перед зеркалом. — Рома, — начал Павел, поправляя очки на переносице с таким видом, словно собирался читать смертный приговор. — Я очень недоволен тем, что ты ушёл. — Незаменимых нет, — тут же вбросил Андрей, и в тот же миг хрустнувший в его пальцах карандаш разлетелся на две части, как судьба их братства. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением кондиционера. Роман, даже не меняя выражения лица — спокойного, слегка утомлённого этим цирком, — медленно потянулся к внутреннему карману пиджака. Все замерли, следя за его движением. Он достал идеально отточенный чёрный карандаш Koh-i-Noor и, не говоря ни слова, положил его на стол перед Андреем, аккуратно, параллельно сломанным остаткам предыдущего. В этом жесте было столько холодного, предсказательного превосходства, что у Павла дрогнула бровь, а у Марго вырвался едва слышный вздох. Марго не выносила Малиновского — ни его самого, ни его отца, — однако её успокаивало не столько наличие у Андрея друга, сколько осознание того, что этот человек был готов, если понадобится, пойти ради него на ложь и даже подлость. Теперь же она ясно видела: Роман и Андрей уже не смогут сохранить прежнюю близость, и это обстоятельство глубоко её тревожило Андрей резко, почти с ненавистью, выхватил карандаш, а Роман откинулся в кресле, и на его губах расплылась ленивая, хищная ухмылка. — Я больше не хочу работать под руководством Андрея. Это личное. Я не собираюсь вдаваться в подробности и надеюсь, что вы уважите моё решение. — Что случилось, парни? — Павел переводил взгляд от сына к Роману, как зритель на теннисном матче, где мячом служили обломки их прошлого. — Вы же были как братья. — Сводные, — уточнил Роман с сухой, безжалостной усмешкой, подчёркивая каждую букву. — Папа, — резко, почти срываясь, сказал Андрей, — давай не будем об этом. — Если вы волнуетесь, что ваш сын остался один, — продолжил Роман, разглядывая потолок, — он всегда может позвать сюда человека, ради которого предал нашу дружбу… хотя нет, погодите. Синицкий сейчас в болгарской тюрьме. Не получится. — При чём тут этот бестолковый Синицкий? — отрезала Марго, замерев с фарфоровой чашкой на полпути к губам, будто боялась, что яд новости отравит и эспрессо. — При том, что он избил мою возлюбленную. По наводке Андрея. — Возлюбленную?! — в унисон выдохнули все, кроме Андрея, который лишь побледнел так, что стал похож на восковую фигуру самого себя. — Да. Элеонору. — У вас отношения? — спросила Марго с поднятой бровью. — Элю избили?! — спросил Павел, и старшие Ждановы переглянулись с таким ужасом, будто им сообщили о падении семейного фамильного портрета в камин. — Да ещё и Синицкий? — Марго в изумлении коснулась виска, будто проверяя, не горячо ли. — Я не знал, что он опустится до этого… я и подумать не мог, — пробормотал Андрей в стол, сжимая новый карандаш так, что казалось, вот-вот треснет и он. — А ты опустился ещё ниже… Из-за тебя мы с Кирой расстались. — Вы расстались?! — родители уставились на него с новым витком шока; их рты приоткрылись в идеально синхронном немом вопросе. — Да. Он рассказал моё грязное бельё Кире, и она меня оставила. — Рома, как ты мог… — вскрикнула Марго, и в её голосе прозвучало неподдельное раздражение, от которого даже Георгий перестал помешивать сахар в кофе. — Кира должна была знать, что ты изменял ей с лучшей подругой, — всё тем же ровным, леденящим тоном продолжил Роман. — Ты спал с Викой?! — взвизгнула Марго, а Андрей с характерным хрустом снова сломал карандаш — на этот раз с таким усилием, что щепка отлетела и упала прямо в кофе Георгия. Тот лишь философски выловил её и отложил в сторону. — О нет, Маргарита Рудольфовна, — устало, будто объясняя урок нерадивому ученику, поправил Роман. — С Мирой Буйо… Старшие Ждановы закрыли глаза одновременно и тяжело выдохнули, словно им только что сообщили, что семейная реликвия — та самая мейсенская ваза — не просто разбилась, а была сознательно раздроблена в блендере и пущена на дорожную посыпку. Ещё много лет назад они договорились, что Кира не должна узнать об этом, иначе отношения Андрея и Киры закончились бы сразу. Именно в этот момент, когда напряжение в зале достигло пика и, казалось, вот-вот лопнут даже стёкла в окнах, дверь снова распахнулась. Но не просто открылась — её буквально вышибло напором артистической харизмы. В зал ворвался вихрь. Во главе его был человек в длинном, развевающемся плаще цвета запёкшейся крови, с растрёпанными волосами цвета воронова крыла и глазами, горящими лихорадочным блеском гения на грани помешательства. Это был Сироб. Он замер на пороге, эффектно взмахнув плащом, как матадор, и издал гортанный звук — нечто среднее между криком грифа и вдохновенным стоном. За ним, словно верные нимфы из какого-то сюрреалистичного балета, впорхнули три швеи в одинаковых серых халатах и шапочках, неся на вытянутых руках три манекена. Одежда на манекенах не поддавалась описанию: один был закутан в нечто, напоминавшее кокон из рыболовных сетей и перьев страуса; второй блистал множеством зеркальных осколков, пришитых к мешковине; а третий и вовсе представлял собой асимметричный каркас из проволоки, обмотанный киноплёнкой и светодиодными лентами, которые мерцали синим и зелёным. Не говоря ни слова, процессия прошла парадным маршем вдоль стола. Сироб шёл впереди, высоко подняв голову, его плащ волочился по паркету. Дойдя до противоположной стены, он резко развернулся, вскинул руку, и швеи синхронно, как по команде, поставили манекены на пол. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием светодиодов. И тогда Сироб, не сводя горящего взгляда с потолка, громко и отчётливо прокричал: — Си-ро́б! Фа-та́-лис! В тот же миг швеи, словно марионетки, синхронно присели в реверансе, а одна из них, самая юная, не удержав равновесия, слегка качнулась и чуть не уронила манекен в «зеркальном» наряде. Сироб даже не дрогнул. Он выдержал паузу, достал из складок плаща чёрную розу (откуда она там взялась, осталось загадкой) и бросил её к ногам Андрея. Затем он щёлкнул пальцами, и швеи, подхватив манекены, так же стремительно и беззвучно ретировались, унося с собой арт-объекты. Сам Сироб, не попрощавшись и не обменявшись ни единым взглядом с присутствующими, развернулся, взмахнул плащом, и исчез за дверью, как призрак. В зале воцарилась тишина — настолько глубокая, что было слышно, как тикают часы. Все сидели в полном, абсолютном, катарсическом шоке. Павел медленно опустил лицо в ладони. Марго беззвучно шевелила губами, словно пыталась прочитать молитву по памяти и забыв слова. Георгий застыл с ложкой в руке, его взгляд был прикован к месту, где секунду назад стоял человек в плаще. Даже Роман, слегка приоткрыл рот, а по его щеке пробежала судорога — явная борьба между желанием расхохотаться и необходимостью сохранить ледяную маску. Андрей сидел, уставившись в пространство перед собой, с лицом человека, который только что осознал, что нанял не дизайнера, а стихийное бедствие в человеческом обличье. "У него было такое резюме, такие интересные работы и столько наград. Вот за это", — подумал Андрей и прикрыл глаза, чтобы прийти в себя. — Что… — Павел наконец оторвал лицо от ладоней, его голос звучал хрипло и потерянно, — что это было, Андрей? Все медленно повернули головы в его сторону. Андрей сглотнул, пытаясь вернуть себе дар речи. — Это… — он сделал паузу, собираясь с мыслями, как собирают осколки после взрыва. — Это наш новый креативный директор. Сироб Фаталис. Он… из Праги. У него был фурор на родине. Он очень… неординарная личность. — Неординарная? — переспросила Марго тонким, срывающимся голосом. — Андрюша, это не неординарность. Это… это психиатрический диагноз в плаще… — Он — талант! — попытался отрезать Андрей, но в его голосе уже не было уверенности, лишь отчаянная попытка самоубеждения. — Это авангард! Подождём финальных эскизов — тогда и поговорим! Павел молча, с видом человека, принявшего самое важное решение в жизни, взял свой телефон и нажал единственную кнопку. — Виктория, — сказал он глухо, — принесите мне, пожалуйста, сто граммов коньяка… — А мне двести граммов, — тут же, не поднимая глаз от стола, добавила Марго. — В чашке от кофе. Пусть несёт сюда… Георгий, наконец придя в себя, осторожно поставил свою чашку и с лёгкой, виноватой улыбкой поднял руку. — И мне, если позволите… Роман, всё ещё борясь с приступом неподобающего смеха, лишь кивнул, глядя на дверь, за которой исчез Сироб. В воздухе витала не просто неловкость или гнев. Витало предчувствие. Предчувствие того, что хаос, вошедший в эту дверь в плаще цвета крови, уже никуда не уйдёт. И что карандаши ломаются не просто так. Дверь конференц-зала открылась без всякой торжественности, но с тем самым неизбежным эффектом, который возникает, когда в пространство, насыщенное током молчаливых обвинений и сломанных карандашей, заходят люди, чьё присутствие само по себе является событием, способным сместить баланс сил. Первым показался Саша — не вошёл, а именно показался, заполнив проём плечами и той небрежной уверенностью человека, для которого любые двери условны. За его плечом, будто тень более светлого и собранного оттенка, проскользнула Кира. Она была бледна, под глазами лежали лёгкие тени бессонницы, но держалась с поразительным, почти ледяным спокойствием — тем самым, за которым скрывается не отсутствие чувств, а их столь глубокая и хаотичная переплавка, что любое внешнее проявление было бы уже предательством по отношению к собственному внутреннему катаклизму. — Всем доброго времени суток, — начал Саша, и в его голосе, лёгком и бархатном, зазвучала знакомая всем игривая язвительность, от которой у Андрея свело скулы. Он обвёл стол насмешливым, оценивающим взглядом, будто зашёл не на совет директоров, а на аукцион абсурда. — Мы не помешали? Андрей, не отрывая взгляда от сведённых в бессильной ярости рук, закатил глаза так выразительно, что это было красноречивее любой тирады. Карандаш в его пальцах издал жалобный скрип, едва не разделив судьбу своих предшественников — он явно обиделся за своего хозяина. — Ты помешал, — бросил Андрей сквозь зубы, и слово прозвучало как выстрел холостыми в тишине склепа. — А я старался, — невозмутимо ухмыльнулся Саша, широко и открыто, словно получил именно ту реакцию, на которую и рассчитывал. Он сделал пару шагов вглубь, его взгляд скользнул по окаменевшим лицам старших Ждановых, по отстранённой маске Романа, по философски пьющему коньяк Георгию. — Ты должен был вернуться завтра. — Вернулся пораньше, — пожал он плечами с таким видом, будто обсуждал погоду. — А скажи мне, друг любезный, — он обвёл зал язвительным взглядом, останавливаясь на пустом месте, где секунду назад бушевал Сироб, и где ещё поблёскивали крошечные блёстки с его плаща, — что это за апокалиптическое нечто в плаще цвета венозной крови только что пронеслось здесь с манекенами, похожими на жертв плохо продуманного эксперимента по клонированию? Это был художественный перформанс, коллективный психоз или, может, вежливое предупреждение о скором конце света, адресованное конкретно этому столу? — Это новый дизайнер, — процедил Андрей, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал его из горла. — Он создаёт новую коллекцию. Нужно просто… подождать, пока он… усовершенствует модели. Вникнет в контекст. Саша не выдержал. Он рассмеялся — не громко, не злорадно, а тем самым сочувствующим, почти отеческим смехом человека, который, глядя на горящий дом, понимает, что пожарные приехали на велосипедах и с лейками для цветов. Он вместе с Кирой подошёл к столу, он опустился в кресло рядом с Романом, слегка кивнув ему — кивком, в котором читались и «привет», и «вижу, тут весело», и странная мужская солидарность перед лицом общего абсурда. Кира села рядом с братом, даже не посмотрев в сторону старших Ждановых. — Кирочка… — голос Марго прозвучал мягко, но в нём дрожала та самая материнская тревога, что пробивается сквозь любые корпоративные джунгли. Тревога за своего сына, разумеется. — Что случилось? Почему ты мне ничего не рассказала? — Не сейчас, Марго, — ответила Кира. Её голос был спокойным, ровным, но в нём звучала сталь. — Давайте после совета. Сначала дела. И ровно в этот момент, словно сама судьба решила, что градус драмы ещё недостаточно высок, дверь снова открылась. На пороге появилась Жанна. Она вошла не как вихрь, а как явление — с высокой стопкой папок в руках, с идеально прямой, почти королевской осанкой и с тем самым выражением лица, которое само по себе было произведением искусства самообладания. За этим фасадом собранности и лёгкой профессиональной отстранённости могло скрываться что угодно — от ледяного расчёта до бушующего урагана эмоций, — но сейчас она была вице-президентом, пришедшим с отчётами. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по столу, зафиксировал каждого, словно сканируя уровень напряжённости в помещении. — Здравствуйте, — сказала она мягко и сдерженно улыбнулась. Их взгляды — её и Саши — встретились. Воздух между ними словно сжался, заискрился невидимым током, и в зале, несмотря на все предыдущие потрясения, на мгновение стало ощутимо жарче. Роман, сидевший около Воропаева, почувствовал этот жар на собственной коже. Он медленно, с ленивым любопытством, перевёл взгляд с Жанны на Сашу и обратно. И понял. Искривлённая, едва уловимая улыбка тронула уголки его губ — улыбка человека, знающего это горячее чувство. Это заметили почти все. Павел, уже успевший найти в коньяке источник философского смирения, усмехнулся про себя. Георгий прикрыл глаза, будто наслаждаясь тонким ароматом не только алкоголя, но и зарождающегося скандала. Даже сломленный Сиробом и семейными разборками Андрей на секунду оторвался от созерцания собственного краха и уловил это немое кино. Только Марго, погружённая в тревогу за сына, и Кира, закованная в свою броню, остались вне этого момента. Жанна и Саша в этих переплетённых взглядах выглядели одновременно вызывающе и бесконечно мило — как два школьника, пойманные на тайном свидании, но слишком взрослые и уверенные, чтобы это отрицать. Связь между ними была почти осязаемой. Жанна первой отвела глаза, сделав это с грацией, не признающей слабости. Роман кивнул ей с дружеской улыбкой — и она ответила кивком и лёгкой улыбкой. — Катенька, здравствуйте, — оживился Павел, поставив бокал с коньяком на стол с такой серьёзностью, будто это был не хрусталь, а официальная печать. — Как я рад вас видеть. Скажите мне, как человек трезвый… что тут, собственно, происходит? И что это за… сироп от кашля в плаще тут бегал? У нас что, санаторий? — Павел Олегович, — Жанна поставила папки на стол, её движения были плавными и экономичными. — Модернизация коснулась и дизайнерского модельного ряда. Сироб — известный в узких кругах экспериментатор. Его пригласили встряхнуть восприятие бренда. — Зачем нам этот… авангард? — Павел поморщился, будто от вкуса лимона. — Андрей, ты не говорил, что новый дизайнер работает в таком… э… провокационном стиле. Андрей лишь сжал губы, не в силах вымолвить оправдание, которое звучало бы хоть сколько-нибудь убедительно даже для него самого. — Когда он закончит эскизы, — начала Жанна, и её голос зазвучал как голос разума посреди безумия, — я думаю, вы могли бы собраться и обсудить, насколько предложенное направление соответствует видению акционеров. Возможно, получится уговорить Сироба работать в более сдержанной, классической манере. Хотя… — она слегка развела руками, — не знаю, согласится ли он. Художники… — Отличная идея, Катя! — Павел оживился, как человек, увидевший спасательный круг. — Вот и встретимся, всё обсудим. Потому что то, что я видел… — он с содроганием отпил коньяку, — мне решительно не нравится. Андрей, поговори со своим… творцом. Андрей молча кивнул, и в этом кивке была вся его беспомощность. Жанна тем временем спокойно раздавала папки. Её лицо оставалось непроницаемой маской, но внутри пронеслась ядовитая, откровенно злорадная мысль: «Конечно, тебе не нравится, Павел Олегович. А когда ты увидишь готовую “коллекцию” и поймёшь, что нужно срочно искать нового дизайнера, и что с этими перипетиями вы выйдете на рынок последними, потеряв кучу времени и денег, ты будешь не просто расстроен. Ты будешь в ярости. И это будет совсем другая история». Она продолжала раздавать папки. Когда одна из них оказалась в руках Саши, их пальцы соприкоснулись — на кратчайшее мгновение, которого, впрочем, оказалось достаточно. Он не просто принял папку: его ладонь накрыла её руку, удержав чуть дольше дозволенного, и большой палец, тёплый, уверенный, почти невесомо скользнул по костяшкам. Это было не прикосновение — это был сигнал. Закодированный. Интимный. В нём отзывалась вся память о недавнем столе, о приглушённых стонах, о звенящей тишине после бури. По её спине пробежали мурашки, дыхание на миг сбилось. В ответ она кончиками пальцев коснулась его пульса на запястье — будто случайно, — чувствуя, как под кожей напряжённо и живо бьётся кровь. Их взгляды не встретились, но между ними возникло плотное, опасное молчание. Она позволила себе мягкую улыбку — всего на миг, — и тут же вернула на лицо прежнюю, безупречную маску. Георгий вдруг поднялся, не говоря ни слова, жестом пригласил Жанну занять его место — прямо рядом с президентом. Сам же он направился к Марго и сел рядом с ней, приняв роль человека, предпочитающего наблюдать битву со стороны. Жанна только успела опуститься в кресло, как дверь в зал распахнулась снова. На этот раз она не просто открылась — её будто вышибло напором чистой, неразбавленной эксцентричности. В зал ворвалась Кристина. Но это была не Кристина — это было существо из параллельной реальности. На ней было нечто вроде китайского халата с драконами вырвиглазного салатового цвета, словно купленного в первом попавшемся сувенирном магазине на распродаже «всё, что не продалось». В её волосах, собранных в небрежный пучок, торчали две лакированные палочки для еды, к которым были привязаны крошечные серебряные колокольчики. В руках она сжимала пучок каких-то деревянных жезлов, похожих на укороченные палочки для суши, которыми, судя по всему, либо чистят ауру, либо вызывают духов умерших бухгалтеров, либо просто колотят непослушных стажёров. Жанна, увидев это, едва сдержала порыв смеха. Она знала Кристину слишком хорошо. Это был спектакль — тщательно продуманный, отрепетированный и поставленный с единственной целью: смешать все карты, сбить с толку и заставить говорить на своём языке. И, судя по окаменевшим лицам вокруг, антракт закончился, и второе действие начиналось. — Ку-кусики, дядьки и тётки! — бодро заявила Кристина, делая круг почёта по залу. Её колокольчики звенели тихим, насмешливым перезвоном. Она кружилась, размахивая жезлами, и что-то бормотала на гортанном, выдуманном «китайском», в котором угадывались только слова «чакра», «ци»… — Я уже тут. Ауру почистила, негатив выгнала, карму поправила. Теперь, — она резко остановилась, упёрла жезлы в стол, как посох шамана, — давайте о делах-делишках. А потом… кофейку попьём. Она торжественно щёлкнула пальцами, словно закрепляя эффект обряда, и плюхнулась в свободное кресло с таким видом, будто только что спасла всех присутствующих от немедленной порчи. Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь нервным позвякиванием колокольчиков в её волосах при каждом движении. Все, будто загипнотизированные, молча открыли розданные Жанной отчёты. Документ внутри был образцом корпоративного камуфляжа. Безупречный шрифт, белые поля, выверенные до запятой формулировки, правильные слова в правильном порядке. Графики — плавные, диаграммы — разноцветные, стрелочки указывали вроде бы вверх. Но при ближайшем рассмотрении весь этот лоск был пустым. Это был текст-призрак: обтекаемый, осторожный, намеренно «водянистый». Сквозь него невозможно было разглядеть ни реальных цифр, ни конкретных сроков, ни одного живого человека, ответственного за провал. Лишь туманные обещания, что «ситуация имеет тенденцию к стабилизации в перспективе ближайших месяцев», что «риски существуют и минимизируются при следующих действиях» и что «потенциал роста остаётся налицо». Словом, идеальный документ для того, чтобы ничего не решать и ни за что не отвечать. Но между строк этот документ так и кричал: это провал. — Катенька, — мягко, с усталой надеждой спросил Павел, потирая переносицу так, будто пытался стереть с неё образ Сироба, — как вы думаете… показатели всё-таки могут вырасти? Вы верите в это? Вы были очень аккуратны в отчёте, но мне кажется, вы и сами не верите, что они могут вырасти… Жанна уже открыла рот, чтобы выдать очередную порцию дипломатичного оптимизма, подкреплённого профессиональным скепсисом, когда Кристина вдруг наклонилась вперёд. Весь её театральный маскарад словно испарился. Она сложила руки домиком на столе, и её лицо стало серьёзным, сосредоточенным, почти суровым. Когда она заговорила, в её голосе не осталось и следа шаманского задора — только чёткие, отточенные интонации опытного финансиста, будто она только что сняла маску и надела невидимый, но идеально скроенный пиджак. — При текущей динамике продаж, — начала она, листая отчёт не колокольчиками, а пальцем с коротко подстриженным маникюром, — рост показателей по франшизе в ближайшие три–шесть месяцев не просто маловероятен. Он невозможен. Более того, репутационные риски, о которых мы так много говорили абстрактно, уже трансформируются в финансовые потери. Конкретные, измеримые. И без радикального, немедленного пересмотра всей модели франчайзинга, системы контроля качества и маркетинговой стратегии, — она посмотрела прямо на Андрея, — мы будем наблюдать не рост, а стагнацию. С последующим плавным, но неотвратимым спадом. — Так что, дядьки и тётки, — она откинулась в кресле, и в её глазах мелькнула старая, знакомая всем едкая искорка, — конечно, если ничего не менять, то ничего и не изменится. Колокольчики тут бессильны. В зале стало настолько тихо, что было слышно, как в коридоре за дверью прозвенел лифт. Павел замер с бокалом на полпути ко рту. Марго перестала дышать. Андрей побледнел так, будто отчёт не просто заговорил, а встал и ударил его этим самым деревянным жезлом по голове. Кира медленно, с почти театральным изумлением, подняла брови. Роман, склонившийся над документами, с трудом подавил хриплый смешок, превратив его в приступ покашливания. Жанна, встретившая взгляд Кристины, обменялась с ней коротким взглядом — но достаточно долгим, чтобы сказать друг другу: «Я справилась на отлично?» — «Ты справилась больше чем на отлично». Жанна буквально поаплодировала ей взглядом. Она поправила воротник блузки — жест, в котором было нескрываемое удовольствие от мастерски исполненного номера. Жанна и Саша снова встретились взглядом за спиной Романа, который опёр голову на руки, а Жанна и Саша откинулись на своих стульях и смогли провести короткий немой диалог. Он поиграл бровями, и она подмигнула. Этого микродиалога уже никто не заметил. Все, как стадо баранов, увидевших не просто новые, а пылающие неоном ворота, уставились на Кристину. Их взгляды выражали полную, абсолютную прострацию. — Прости… — наконец выдавил из себя Андрей, и его голос звучал хрипло и потерянно. — А ты… у нас в этом уверена? Кристина внимательно посмотрела на него, потом на свои жезлы, будто проверяя, не потеряли ли они магическую силу. Затем она медленно положила их на стол, выровняла параллельно краю и снова перевела взгляд на Андрея. — Абсолютно, — сказала она с ледяной, безжалостной ясностью и постучала пальцем ровно по центру самой мрачной диаграммы. — И если хочешь, дядька, я могу разложить это по пунктам, цифрам и графикам. Без колокольчиков. В этой фразе, произнесённой без единой ноты прежнего паясничества, прозвучала твёрдость стали. Мало кто в этой комнате помнил — а скорее, никогда и не знал, — что под эксцентричным плащом любительницы эзотерических туров скрывался ум, отточенный в одной из самых строгих кузниц финансовой мысли Европы. Кристина закончила престижный частный курс «Корпоративные финансы и управление инвестиционным портфелем» в Боккони, Миланском университете, известном своим беспощадным математическим подходом и способностью превращать даже самых легкомысленных наследников в хладнокровных аналитиков. Она не просто посещала лекции — она с отличием защитила финальную работу по волатильности рынков роскоши. Да, она не понимала тонкостей производства кружева и кройки пальто. Не знала, как работает франчайзинг. Но когда Жанна за чашкой крепкого кофе разложила перед ней всю механику франчайзинга — от роялти до аудитов качества, — Кристина схватила суть с той же скоростью, с какой её палочки с колокольчиками, казалось, отгоняли злых духов. За плечами у неё были годы управления личным доверительным фондом, где она с инстинктивной жадностью и расчётливой осторожностью играла на биржах от Гонконга до Цюриха. Её «глупый образ» был не маской дурочки, а щитом, за которым было удобно наблюдать, делать выводы и готовиться к моменту, когда этот щит можно будет отбросить. Андрей вскипел. Внутри него закипала ярость — густая и чёрная, как нефть. Он резко откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло. В голове пронеслись все известные ему ругательства, включая несколько особо изощрённых. Пальцы вцепились в подлокотники, побелев от напряжения. — Кристина, — его голос прозвучал сдавленно, с ядовитой усмешкой, — ты до недавнего времени не разбиралась в том, чем мы тут занимаемся. Твоя экспертиза ограничивалась выбором отелей с хорошим спа и гаданием на картах Таро для акций. А теперь вдруг — образцовый финансовый аналитик? Не смеши нас. — Сбавь обороты, Андрей, — спокойно, но жёстко сказал Саша. Он не повышал голоса, но каждое слово было отчеканено, как монета. — Ты не можешь так говорить с моей сестрой. И, если уж на то пошло, с акционером, чья доля не намного меньше твоей. Остынь. В его тоне не было крика — только холодная, почти хирургическая точность. Он сидел, откинувшись на спинку стула, один локоть лежал на подлокотнике, пальцы негромко постукивали по дереву. — Саша, откровенно говоря, всем странно, что Кристина вдруг стала знатоком финансов и франчайзинга, — заметила Марго, пригубив бокал, будто пытаясь смыть горький привкус происходящего. — А может, вы просто судите людей по обложке, Маргарита Рудольфовна? — лениво отозвался Саша, наклонив голову. В его взгляде мелькнул насмешливый, опасный огонёк. — Печально. Он сделал паузу — точную, как укол. — Кто-нибудь посмотрит со стороны на вашего сына, — его взгляд скользнул по побледневшему Андрею, — и подумает: «Какой перспективный президент. Образец деловой хватки». Он едва заметно усмехнулся — без веселья. — А если копнуть глубже… — Саша развёл руками, не договаривая. Продолжение повисло в воздухе тяжёлым, очевидным намёком. — Что до Кристины, — добавил он почти вежливо, — неловкость ситуации лишь в том, что она оказалась умнее, чем вы привыкли считать возможным. Люди часто недооценивают то, чем сами не располагают. Жанна, наблюдая за ним, почувствовала, как по спине пробежал лёгкий, приятный холодок. От восхищения. От той хищной, интеллектуальной сексуальности, что исходила от него всегда. Её губы тронула едва заметная улыбка, которую она тут же спрятала, опустив взгляд к бумагам. Кристина поднялась медленно. Без резких движений, без театральности. Она сбросила с плеч салатовый халат — под ним оказалась простая, безупречно скроенная чёрная водолазка. Колокольчики в её волосах теперь звенели не смешно, а как метроном. — Я волнуюсь за компанию, — сказала она тихо, но так чётко, что в зале стало тише. — Пришло время показать, что я не настолько глупа, как вам удобно думать. Яркие одеяния и любовь к путешествиям не делают человека дурой. Она обвела взглядом стол. — У нас акционерное предприятие. Я — акционер. И обязана смотреть, куда текут деньги. А они, — она указала на диаграмму, — текут в песок. Унося с собой и прибыль, и репутацию, которую строили десятилетиями. Андрей попытался возразить, но она остановила его жестом. — Нет. Теперь моя очередь. Ты любишь рассуждать о профессионализме и ставить клейма — кто разбирается, а кто нет. А где он был, когда франчайзи в регионах шили костюмы из тканей, рассыпающихся после первой химчистки? Так написал латвийский критик. Им не важно, что ткани ты отправил хорошие. Они видят только то, что на витрине, а на витрине — низкокачественное нечто. И даже если сейчас мы отправим правильные материалы и поставим надзор — это ничего не изменит. Мы уже в луже. Где был контроль, когда логотип бренда оказался на вывесках, похожих на секонд-хенд? Пожалел ресурсов на контроль качества процесса, а теперь кулаками машешь. Но после боя кулаками не машут... Андрей вскочил, лицо исказилось от ярости. — Ты ничего не понимаешь в творческом процессе! В управлении компанией тоже! Это риск! Кто не рискует — тот не пьёт шампанского! — Я понимаю в цифрах, — отрезала Кристина. — И цифры кричат: франшизу нужно заморозить. Провести жёсткий аудит. Отозвать лицензии у тех, кто губит бренд. Это больно. Это ударит по планам. Но это спасёт компанию. Или ты хочешь, чтобы через год нас вспоминали как очередную «историю успеха», закончившуюся судами и поношением в СМИ? Тишина, воцарившаяся после её слов, была густой и звучной, наполненной отзвуками только что выпущенных стрел. Кристина стояла, слегка дрожа от выброшенного в кровь адреналина, но не сломленная — наоборот, выпрямившаяся во весь свой высокий рост, будто скинув невидимые оковы. Её «глупый образ» лежал на спинке стула, как сброшенная, больше не нужная шкура. Перед ними предстала другая Кристина. И никто в этой комнате не знал эту женщину — даже её брат и сестра. Андрей стоял посреди этой тишины и чувствовал, как его обкладывают со всех сторон. Не людьми — стенами. Стеной безупречной логики Кристины. Стеной ледяного, оценивающего взгляда Саши, который видел насквозь. Стеной молчаливого, а потому ещё более красноречивого разочарования в глазах отца. Даже Георгий, вечный смазочный материал в механизме совета, перестал улыбаться и смотрел на него с непривычной, почти пугающей серьёзностью. Психовать, орать, ломать карандаши больше не получалось. Почва — рыхлая и зыбкая — окончательно уходила из-под ног, унося с собой последние обломки его авторитета. Андрей медленно, тяжело опустился в кресло, и в этом движении было не просто утомление, а первое, горькое, унизительное признание поражения. Поражение от той, кого он никогда не считал конкурентом, было особенно горьким. — Я не могу просто так заморозить франшизу… — его голос прозвучал хрипло; он пытался ухватиться за последнее, что оставалось: за цифры, за практичность. — Ты понимаешь, какие это убытки? Колоссальные. Контрактные штрафы, репутационные потери… — Лучше временные убытки, чем окончательное и бесповоротное похоронение репутации бренда, — спокойно парировала Кристина. — Андрей, я бы… задумался, — тихо, но чётко сказал Павел. Марго, сидевшая рядом, резко повернула к нему голову. Её перекосило не от сути сказанного, а от самого факта: её муж, Павел Жданов, публично, на совете директоров, встал на сторону своей внебрачной дочери — пусть этого никто не знал, — но тем самым оказался против их общего сына. В её глазах вспыхнула смесь изумления, гнева и ледяного страха. — А я бы не спешила, — холодно вставила Марго, нервно поправляя шёлковый шарфик на шее, будто он вдруг начал душить. — Прошло слишком мало времени. Нужно дать проекту шанс. Она… — кивок в сторону невидимой франшизы, — раскачается. Выйдет на операционную прибыль. — Или мы приостанавливаем франшизу на реконцепцию, — голос Кристины прозвучал как удар гонга, перекрывая все полутона, — или я официально поднимаю вопрос о снятии президента с поста за стратегические просчёты и нанесение ущерба репутации компании. Это был выстрел. Не в воздух. Не для острастки. Чистый, точный выстрел в грудь. Слова оглушили Андрея, на мгновение заглушив всё остальное. — Что ты несёшь?! — он вскипел, вскочив, но это уже была агония, последняя судорога. — Ты мне мстишь! За Киру, да?! — Я волнуюсь за компанию, — спокойно ответила Кристина, и в её голосе была сталь. — А за сестру… мы поговорим отдельно. Не здесь. В зале снова стало тихо. Тише, чем на самых чопорных поминках. Что здесь хоронили — карьеру Андрея, агонизирующую франшизу или сами основы их шаткого семейного перемирия? Марго сидела, дрожа от страха за будущее сына, за его место, за всё, что она выстраивала годами. Павел же смотрел на Кристину, и в её прямой спине, в решительном взгляде, в холодной, расчётливой хватке вдруг с болезненной ясностью увидел Ольгу. Ту самую Ольгу, которую когда-то бросил. Его накрыла жалость и горькое сожаление. Ему отчаянно захотелось сказать ей сейчас, здесь, что она его дочь. Но стол был длинным, а пропасть между ними — бездонной. — Что… что укусило нашу Кристину? — прошептал Георгий, обращаясь скорее к воздуху, чем к присутствующим. — Я поднимаю вопрос о заморозке обеих франшиз для глубокой реконцепции и аудита, — твёрдо заявил Павел, окончательно взяв себя в руки. Решение было принято. Поддержка Кристины стала последним аргументом, перевесившим чашу весов. Один за другим члены совета начали высказываться. Не подняли руки только Андрей и Марго. И тогда Кристина, словно именно этого и ждала, спокойно сказала: — Для такого решения необходимо единогласие совета. Все голоса, включая голос президента и его матери. Если президент проголосует против, решение принято не будет. В этом случае, как я уже сказала, я немедленно вношу предложение о рассмотрении вопроса о несоответствии Андрея Павловича Жданова занимаемой должности. — И три голоса будут за это решение, — добавил Саша. Они смотрели прямо на Андрея. Вызов был брошен. Тупик. Либо он хоронит проект, признавая ошибку. Либо начнут хоронить его — как президента. Все замерли. Взгляды были прикованы к Андрею. Он сжимал подлокотники так, что костяшки побелели. В его глазах бушевала буря: ярость, унижение, страх, расчёт. Прошла вечность. Он закрыл глаза на секунду, затем открыл. Огня в них больше не было. Только пепел. — Я… — он сглотнул, голос сорвался, но затем стал тише и чётче. — Я поддерживаю предложение о временной заморозке франшизы для проведения ревизии. — Подержу сына, — добавила Марго. Кристина кивнула, не выдав ни торжества, ни удовлетворения. Просто зафиксировала факт. Хотя внутри ликовала. Жанна поправила папку на столе, не показав ни единой эмоции. А внутри её накрыло безумное, холодное ликование. В документах чётко значилось: при остановке франшизы убытки будут патовыми. Интересно, как Андрей объяснит это скрытому инвестору? Совету? Где он возьмёт деньги на новую коллекцию? Жанна знала ответы на все эти вопросы. А Андрей — нет. Сейчас, глядя на него, это стало очевидно. Он не знал, что делать. Он просто спасал своё кресло. Впервые за долгое время напряжение в зале не давило, а приятно звенело в воздухе, как после особенно удачного выстрела, и Роман, поднимаясь с кресла, наклонился к Жанне так близко, что его слова коснулись не столько уха, сколько кожи: — Давно я так не наслаждался увиденным… это было эпично. Что вообще укусило Кристину? Жанна усмехнулась, не скрывая удовольствия, и, даже не поворачивая головы, ответила почти лениво: — Думаю, мы все её сильно недооценили. — Я Эле расскажу — не поверит, — хмыкнул он. — Надо было на камеру снять, — подмигнула она и уже сделала шаг в сторону Ждановых, которые подозвали её к себе плотным, почти семейным полукругом. За её спиной Малиновский перекидывался короткими репликами с Воропаевыми — там чувствовалась редкая, почти праздничная лёгкость, словно они только что выиграли важную, но честную партию. А вот в круге Ждановых воздух был иным: холоднее, гуще, эмоционально тяжелее, будто каждый вдох требовал усилия. Георгий, не найдя себе места ни в одном из этих кругов, тихо покинул зал вместе со своими пятью процентами акций — эффектно, но без аплодисментов. — Кристина Юрьевна, — с преувеличенным почтением протянул Роман, театрально отбив поклон. — Это было чертовски красиво. — Крис, мы вообще тебя знаем? — с искренним изумлением спросила Кира. — Эту львицу где ты прятала, сестра? — добавил Саша, прищурившись с той самой улыбкой, в которой всегда было больше восхищения, чем иронии. — Она просто спала, — пожала плечами Кристина. — А потом проснулась и выпила кофе. Вот и всё. Она сняла колокольчики из волос, и те тихо звякнули, упав на стол, а тяжёлые пряди легли на плечи ровно и спокойно, подчёркивая тонкую седину, которая неожиданно придавала ей не возраст, а вес — вес человека, которому больше не нужно притворяться. Саша то и дело бросал взгляды в сторону Ждановых — точнее, на Жанну, которая стояла рядом с Павлом и Марго, внимательно слушая и кивая, пока Павел ровным, деловым тоном говорил о расчётах убытков, возможных кредитных линиях, скидках на текущую коллекцию и необходимости собрать отдельный совет для утверждения финальных эскизов. Андрей держался, но это стоило ему слишком дорого: скулы подрагивали, челюсть была сжата до боли, и лишь усилием воли он сумел выдавить: — Мы с Катей обо всём позаботимся. Он положил руку ей на спину, слегка скользнув пальцами по плечу — жест был почти привычным, почти автоматическим. Жанна сделала едва заметный шаг в сторону, настолько микроскопический, что его легко можно было списать на случайность. Руку он, впрочем, не убрал. — Хорошо, что у тебя есть Катя, — спокойно сказал Павел. — Но ты должен быть внимательнее, Андрей. И именно в этот момент Саша шагнул вперёд и так же спокойно, без демонстрации силы или резкости, снял руку Жданова со спины Жанны, словно убирая неуместную деталь с хорошо выстроенной композиции. На это движение улыбнулись почти все — Воропаевы, Малиновский, даже Павел. Лишь Андрей на секунду замер, прежде чем вновь взять себя в руки. — Если вы закончили, — сказал Саша ровно, — мы пойдём. Нам нужно поговорить. — Разумеется, — кивнул Павел, прекрасно понимая природу этой ревности. Ревности, которая, к слову, приятно тронула и Жанну, заставив её едва заметно улыбнуться. Саша, придерживая её за талию, увёл в свой круг, и она бросила на него взгляд — чуть прищуренный, тёплый, улыбчивый, такой, что даже без движения губ улыбка читалась в глазах. Он прикусил губу и ответил ей тем же. И вот Жанна уже стояла рядом с Воропаевыми, слушая, как Роман с воодушевлением, почти заговорщицким тоном приглашает Сашу и её — на вечернюю тайную вечеринку, которую он устраивал для Элеоноры в честь её дня рождения. Он признался, что был уверен: Саша вернётся только завтра, а Жанна без него, скорее всего, никуда не пойдёт, поэтому он и не стал отправлять приглашение. Теперь же он рассмеялся и пошутил, что у них просто нет выбора — не прийти они не могут. В кругу Воропаевых царила лёгкая, весёлая атмосфера: все болтали, смеялись и перебрасывались шутками о предстоящем вечере. Жанна улыбалась вместе со всеми, когда вдруг заметила, как Павел, отойдя от жены и сына, побледнел, отвечая на телефонный звонок. Он прислушался к голосу в трубке и коротко произнёс: — Этого не может быть… да… понял. — Кто это? — настороженно спросила Марго. — Старый друг по бильярду, — слишком поспешно ответил он. Жанна кивала и продолжала поддерживать разговор, сохраняя улыбку, но краем слуха уловила главное: тётя позвонила именно тогда, когда нужно. Та самая тётя, которая уже давно должна была быть мёртвой. Павел сидел в пабе почти за городом и курил сигару. Горький, тяжёлый дым царапал горло, но он не гасил её. Напротив, затягивался глубже, словно надеялся, что никотин и алкоголь приглушат то, что происходило внутри. Он потёр переносицу, снял очки и бросил их на стол. Стекло негромко звякнуло. Сделал глоток крепкого виски — слишком большой, почти жадный. Жжение во рту показалось заслуженным. Павел закрыл глаза. Двадцать семь лет назад он стоял на поминках Светы. У закрытого гроба. Закрытого — потому что после падения с десятого этажа от лица почти ничего не осталось. Он тогда действительно оплакивал её. Искренне. И так же искренне винил себя. Винил за то, что они давили. Что требовали молчать. Что заперли её в психиатрической клинике, убеждая себя, что так «будет лучше для всех». Винил за ребёнка, оставшегося без матери. И — что хуже всего — с отцом, которого сам Павел считал чудовищем. А потом она появилась живая, и он подумал, что сошёл с ума. Она приезжала тайком, наблюдала за сыном. Он увидел её случайно, недалеко от дома её матери и ребёнка. И тогда… он испугался так сильно, что забыл, как это — быть человеком. Тогда он сделал то, за что ненавидел себя до сих пор. Он отправил Василису. Напугать. Просто напугать. А потом узнал, что Света погибла в пожаре, и он подумал, что она наложила на себя руки из-за его давления. Но пугало его другое: в то время он действительно мог пойти дальше, и если бы она не умерла, он сделал бы всё, чтобы она молчала… Эта мысль жгла его до сих пор. Потому что он знал — тогда бы он не остановился. Как же она тогда сделала ему «одолжение», убив себя, думал он все эти годы… Павел открыл глаза. Три часа назад в телефонной трубке прозвучал голос, который не мог существовать в реальности и потому сразу был отнесён им к области галлюцинаций, нервного срыва или позднего наказания за слишком долгую и слишком грязную жизнь: «Привет, Павлуш… Восставшая из мёртвых Светлана тебя беспокоит. Через три часа. В баре “Уют”.» Он тогда решил, что сошёл с ума. Сейчас же, сидя за столиком почти пустого паба на окраине города, он чувствовал, как сердце бьётся бешено, гулко отдаваясь в висках, а в голове пульсирует одно и то же, неоформленное, липкое от ужаса и недоверия: как это возможно — и что ей от меня нужно? Дверь паба открылась. Он резко поднял голову, словно его дёрнули за невидимую нить, потом неловко встал, тут же снова сел, снова поднялся, закрыл глаза — будто надеялся, что это всего лишь игра воображения, — и, открыв их вновь, понял, что иллюзии не рассеялись. — Света… это ты?.. Она стояла перед ним — живая, реальная, слишком настоящая, чтобы быть призраком. Рыжие густые волосы были распущены и раскинуты по плечам, лицо — резкое, осунувшееся, изменившееся, но до боли узнаваемое. Он машинально, почти бессознательно протянул руку и коснулся её волос — жест старый, привычный, словно между ними всё ещё не пролегали годы, смерть и страх. Она убрала его руку. Спокойно. Холодно. И коротким, сухим движением указала на стул напротив. — Ты… жива… — выдохнул он, чувствуя, как пересыхает во рту. — Я не могу поверить… В голове снова зазвучала та самая фраза из телефонной трубки — теперь уже не как шутка, а как приговор. — Ты удивлён, что ты и твой дружок Дима так меня и не свели в могилу? — произнесла она ровно, без нажима, от чего её слова стали ещё тяжелее. — Света… как ты выжила? — А ты как жил все эти годы? — перебила она, даже не дав ему договорить. — Как смотрел в глаза моему сыну? — Света… я не хотел, чтобы ты умерла… — Прекрати, — резко сказала она. — Ты отправил ко мне ту девчонку, по уши в тебя влюблённую. А потом отправил бы наёмника. Не лги. Ты так боялся, что я расскажу всё Анне, Боре и полиции, что был готов замарать руки в крови. Он молчал. И самое страшное заключалось в том, что она была права. Тогда — да, он бы пошёл на это. Он знал это теперь так же ясно, как и тогда, и эта мысль обжигала его изнутри даже спустя годы. А потом умерли Оля и Юра, и что-то в нём щёлкнуло, как сломанный тумблер, навсегда меняя внутренний порядок, но не стирая прошлого. — Я не хотел твоей смерти… — повторил он глухо, словно оправдываясь уже не перед ней, а перед самим собой. Она ударила его по щеке — звонко, резко, так, что несколько человек в баре обернулись, а затем так же поспешно отвели взгляды, решив, что стали свидетелями банальной семейной сцены. — Ты сгоришь в аду, Жданов, — тихо сказала она. — А ты веришь в Бога? Он затянулся сигарой и посмотрел на неё, не отвечая. — Понятно, — кивнула она. — Тебе бы в церковь сходить, Паша. Помолиться. Но сейчас не об этом. Ты знаешь, зачем я здесь. — Нет… — он медленно покачал головой. — Сомневаюсь, что ты хотела просто увидеться. Хотя… я рад тебя видеть. — Я бы тебя сто лет не видела, — холодно ответила она. — И после того, что скажу, ты тоже не захочешь меня видеть. Но меня это не беспокоит. Она наклонилась чуть ближе, и в этом движении было больше усталой решимости, чем угрозы. — Мой мальчик был обделён все эти годы материнской любовью и заботой… — её голос дрогнул, глаза наполнились слезами, — а также банальным уважением и проклятой властью в том офисе, из-за которого он рос без матери. Я хочу вернуть ему всё, что у него отняли. Начиная с власти. Павел побледнел. — У него должны быть акции. Столько же, сколько у твоего сына. — Это невозможно… ты же знаешь… — Что я знаю? — прищурилась она. — Меня двадцать семь лет считали мёртвой. — Света… — Документы, которые я сохранила, до сих пор у меня. Точнее — у адвоката. Если я не позвоню хотя бы один вечер, утром они будут опубликованы. Так что убить меня не получится. Он медленно выдохнул. — Как ты себе это представляешь? Ты хочешь вернуться? — О нет, — она усмехнулась. — Всё будет анонимно. — Что ты говоришь?.. Она забрала сигару из его пальцев и затянулась. — Как вы с проклятой Марго решили изначально: тридцать процентов — вам, по пятнадцать каждому. Столько же — Воропаевым. Нам с Димой — по десять. Двадцать процентов — детям. Всем, кроме моего. — Света… — Молчать. Я говорю. — Эти двадцать процентов вы поделили на четырёх детей. Не на пятерых. Не сочли нужным. Он сглотнул. — Твои десять процентов мы отдали Роману… — О нет, — усмехнулась она. — Они перешли Диме, а когда он что-то там наворотил, вы заставили его отписать их моему сыну… А что он сделал со своими десятью процентами? — Твои десять — Роме, свои десять — Андрею… Когда мы надавили, он разозлился и сказал, что тогда и свои отдаст Андрею… Я, честно, сам удивился, что не своему сыну… Павел замолчал, словно завис, прокручивая сказанное ещё раз и пытаясь осмыслить, насколько это было странно. Они тогда с Юрой удивились, но приняли факт: для них было важно уважить память Светы и чтобы её акции перешли её ребёнку. Света ухмыльнулась. — Господи, Жданов, ты разве так наивен?.. Марго его заставила. Не знаю как — но заставила. А потом… Она говорила дальше, и каждое слово было как нож. — А потом умерли бедные Воропаевы. Их дети разделили пакет. У каждого стало по пятнадцать. И Марго напряглась: как так — раньше только её сын и вы имели пятнадцать процентов, а теперь и дети тех, кого она ненавидела так же, как Аню и Борю… И тогда, на окончание университета своего сынка, она отдала ему ещё пять процентов. У него стало двадцать. Единственного в этой компании. — Света… ты никогда не хотела этих акций… ты говорила, что тебе противен этот бизнес… — Всё изменилось, — сказала она тихо. — Я слишком зла, Паша. Он посмотрел на неё устало. — И что теперь? Я должен отдать пять процентов Роману? Анонимно? Это невозможно. Она улыбнулась — медленно, опасно. — О нет. Ты отдашь десять. Себе оставишь пять. И сделаешь это так, — она наклонилась к нему, — чтобы всё выглядело безупречно. Анонимно... Правдоподобно... И так, чтобы никто никогда не связал это со мной. Павел откинулся на спинку стула. Виски больше не помогал — мысли оставались мучительно ясными. — Анонимно… — повторил он глухо. — Ты понимаешь, что в нашем случае анонимности не существует? — Существует, — спокойно ответила она. — Просто не напрямую и не сразу. Она говорила без эмоций — так говорят люди, которые всё давно продумали. — Ты не можешь напрямую и без последствий переписать акции на моего сына — это слишком заметно и вызовет вопросы у Марго, совета и аудиторов. Формально ты их не переписываешь. — Значит, ты всё-таки понимаешь, как это работает. — Я двадцать семь лет была вынуждена понимать, — ответила она. — Пока вы делили власть и проценты… я изучала вопрос и знала, что однажды появлюсь, сучий ты сын. Она наклонилась вперёд. — Ты отдашь их не человеку. Ты отдашь их структуре. — Какой структуре? — Фонду. Инвестиционному. Частному и непубличному. Он уже существует, просто зарегистрирован на новое имя. Этот фонд даст тебе деньги, которые скоро так понадобятся после провала франшизы… Видно, ты своего сына совсем не научил мыслить здраво. Я читала статьи — знатно же он пролетел. И я уверена, в этом деле не обошлось без участия моего бывшего. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что это не приведёт к тебе? — Я хочу, чтобы ты понял: если это приведёт ко мне — твои проблемы будут куда серьёзнее, чем потеря части акций. — А Роман? — Он получит их позже. Как наследство. — От кого? — От дальнего родственника. На бумаге фонд держит дочь моего дальнего дяди. Ты отдашь акции на хранение именно туда — а потом они перейдут Роману. — Ты носишь имя дочери своего дальнего дяди?.. — Паша, я пятнадцать лет жила с крупным мафиози. У меня много имён. Он сглотнул. — Это должно быть безупречно… — Не получится чисто. — О, ещё как получится. — Если я не соглашусь, что ты сделаешь? Какие у тебя документы? — Есть доказательства, — сказала она медленно, отчётливо, не отводя взгляда, — что те документы по кредитам вы подделали, оформив их как якобы закрытые и «спасшие» ателье Бори и Ани… и бумаги по контрабанде в караванах с тканями — тоже существуют. С тем скандалом, что сейчас уже кружит вокруг вашей компании, всё это притянет слишком много внимания. Слишком. — Так это ты слила аудит?.. — глухо спросил он, и собственный голос показался ему чужим. — Я, — спокойно солгала Света. — И это только начало. Она сделала короткую паузу, позволяя словам осесть, а затем добавила почти небрежно, но именно от этого особенно жестоко: — И самое главное — все узнают, что Федя Коротков — твой и Василисин сын. Бокал с виски выскользнул из его руки, будто пальцы вдруг разучились держать вес, и с глухим, окончательным звоном разбился о пол, рассыпав вокруг осколки и тёмные брызги, похожие на кровь. — Что ты говоришь, Света?.. — выдохнул он, не сразу осознавая, что говорит вслух. — Что за бред… — О, это не бред, — усмехнулась она, и в этой усмешке не было ни злости, ни торжества — только холодная уверенность. — Это чистая правда. Кстати… Марго знает. Она подмигнула — почти насмешливо — и протянула ему старую, помятую записку Василисы, ту самую, которую Федя отдал Жанне. Павел взял бумагу дрожащими пальцами, будто она могла обжечь, и начал читать, узнавая почерк, каждую неровную букву, каждую паузу между строками, в которых теперь проступала правда, слишком долго скрывавшаяся от него. Он читал медленно, словно боялся дойти до конца, и в какой-то момент почувствовал, как что-то внутри окончательно ломается: по щеке скатилась слеза — тяжёлая, унизительная, неподконтрольная, — и он даже не попытался её стереть, потому что сил на это уже не осталось. — Завтра к восьми вечера я жду твоего ответа, — сказала Света ровно, поднимаясь из-за стола. — Если он будет отрицательным, то послезавтра в девять утра все бизнес-журналы напишут о том, как вы сколотили эту империю. В полиции появятся вопросы — к тебе лично, мой юный контрабандист. Интересно, а есть ли срок давности в делах о контрабанде? А весь бомонд будет с нескрываемым интересом обсуждать твоего внебрачного сына. Она не повышала голоса. Ей не нужно было. Света бросила на стол несколько крупных купюр. — Угощаю тебя виски, можешь заказать ещё — переварить тебе есть что, — сказала она напоследок. И, не оборачиваясь, ушла. Павел остался сидеть среди осколков, глядя в пустоту, понимая, что эта ночь стала границей, за которой у него больше нет ни иллюзий, ни времени, ни права на ошибку. У Элеоноры сегодня был день рождения, и Роман устроил для неё вечеринку с особым трепетом и подготовкой — когда праздник задумывается не как демонстрация возможностей, а как признание в любви, зашифрованное в деталях. Он выбрал стиль «Завтрак у Тиффани» не из желания произвести впечатление, а потому что знал: для Элеоноры этот фильм был не просто классикой, а тихим убежищем, миром, в котором Одри Хепбёрн существовала как идеал хрупкой силы, утончённости и внутренней свободы — тем самым идеалом, к которому Эля всегда тянулась, даже когда жизнь толкала её совсем в другую сторону. Пространство было оформлено так, будто Нью-Йорк шестидесятых на один вечер осторожно и благородно переехал в этот зал: чёрно-белые фотографии на стенах, стеклянные витрины с имитацией украшений Tiffany, изящество сервировки и бокалов, серебряные ложечки, любимые закуски и блюда Эли, поданные не как еда, а как элемент композиции. Дресс-код был строгий и красивый до дерзости: маленькие чёрные платья, жемчуг, высокие перчатки, тёмные очки, аккуратные причёски — никаких ярких цветов, никаких компромиссов. Мужчины — в тёмных костюмах, сдержанных галстуках, будто все они на один вечер согласились стать фоном для женской элегантности. Жанна сомневалась, стоит ли идти. Не потому что не хотела — наоборот, именно это её и пугало. В последние недели она слишком часто ловила себя на том, что хочет быть не там, где «надо», а там, где хочется, и это желание было одновременно опасным и удивительно живым. Там будет Саша, и она хочет там быть… И она всё чаще перестала кусать себя за язык, ругая за эти желания, а начала кусать себя за губу… Воропаевы уже были на месте, заранее, и ждали, когда гости соберутся, в то время как она всё ещё сидела в офисе, закрытая в переговорной с Андреем и представителями инвестора, и этот контраст — между праздником и цифрами, между жемчугом и многостраничными правками — ощущался почти физически. Двое крепких, идеально выбранных, подкупленных экономистов разложили перед ними документы с таким видом, будто выкладывали не бумаги, а приговор: пятьдесят пять страниц — слишком много для помощи и слишком аккуратно для случайности. Список «мер по модернизации» выглядел внушительно и убедительно, но чем внимательнее его читали, тем яснее становилось: за внешней логикой скрывалась стратегия медленного удушения. Резкое сокращение линейки поставщиков тканей под предлогом «оптимизации», что неизбежно привело бы к срыву сроков. Централизация всех закупок через рекомендованные структуры фонда — с повышением себестоимости и потерей гибкости. Перенос части производства на новые мощности до завершения адаптации персонала — прямой путь к браку и возвратам. И, как вишенка на торте, обязательный аудит с правом временной приостановки решений руководства — красиво упакованный контроль, от которого было невозможно отказаться. Когда представители инвестора услышали, что с завтрашнего дня франшиза будет приостановлена, в их взглядах мелькнуло не облегчение, а новое, более глубокое беспокойство, и они тут же пообещали «вернуться с дополнительными правками» в ближайшие дни — фраза, от которой у Андрея буквально закружилась голова. — Господи, Катя, что же делать… — выдохнул он, опуская лицо в ладони, и, когда все ушли, позволил себе не прятать эмоций и показать, как выглядит не президент компании, а человек, загнанный в угол. — Выбора у нас нет, — спокойно ответила она. — Ознакомимся с требованиями инвестора и приостановим франшизу. — Это катастрофа, — глухо сказал он. — Там ведь штрафы… санкции за остановку: компенсации партнёрам, неустойки за срыв сроков, возврат паушальных взносов, судебные иски… — он говорил, не поднимая головы, будто перечислял чужие грехи. — А тут ещё этот второй том «Мёртвых душ», — он бросил папку на стол, и Жанна не удержалась от лёгкой, почти неприличной усмешки. — Разберёмся, — сказала она мягко. — Шаг за шагом. Завтра подготовим документы на заморозку франшизы, начнём следовать плану и параллельно искать деньги на новую коллекцию. — Мне ещё надо поговорить с Фаталисом… — вздохнул он. — Вы бы видели, что он устроил в конференц-зале. Отец чуть инфаркт не схлопотал. — Могу представить, — кивнула она. — Он ведь не говорил, что настолько авангардист. — Художники, — пожала она плечами. — Что с них взять. Он наконец поднял на неё взгляд — уставший, цепляющийся за неё как за единственную устойчивую точку. — Вы мне поможете? Поговорить с ним… и надо найти юристов для приостановки франшизы, подешевле, не таких дорогих, как наши… — Конечно. Он выдохнул с облегчением. — Я хочу домой, Катя… Вам тоже стоит отдохнуть. Завтра начнутся тяжёлые дни. Как будто эти были лёгкими. — Увидимся завтра, Андрей Палыч. Он помолчал секунду и вдруг неловко спросил: — Хотите поужинать? Она встретила этот вопрос поднятой бровью и холодным, недовольным выражением лица. — Сделаем вид, что я этого не говорил, — поспешно добавил он. — Хорошего вечера, — спокойно сказала она и вышла, уже мысленно примеряя жемчуг, чёрное платье и ту самую улыбку, с которой иногда начинаются самые опасные вечера. Локация, которую Роман арендовал для вечеринки, ещё дышала подготовкой — тем особым, нервно-праздничным состоянием, когда пространство уже не пустое, но ещё не живое, и в воздухе смешиваются запахи полированного дерева, свежих цветов и едва уловимый аромат алкоголя, который бармены пробуют «на вкус вечера». Свет был приглушённый, тёплый, словно специально созданный для того, чтобы скрывать суету и подчёркивать ожидание, а где-то в глубине зала официанты бесшумно скользили между столами, выравнивая приборы с той педантичной сосредоточенностью, которую Роман контролировал лично, почти с маниакальной внимательностью, доказывая одному из них, что угол салфетки — это не мелочь, а вопрос эстетики и, возможно, судьбы. Воропаевы сидели на удобных диванах, расставленных полукругом, словно заранее подготовленных для неспешных разговоров и признаний, каждый со своим бокалом, каждый в своём состоянии. Саша слушал сестёр вполуха, кивал вовремя и невпопад, а сам то и дело бросал взгляд на телефон, лежащий рядом, как на живое существо, от которого зависело настроение вечера, и это не ускользнуло от внимательного взгляда Кристины. — Всё-таки Рома молодец, — протянула она, окидывая пространство оценивающим взглядом и улыбаясь, заметив, как он снова и снова объясняет официанту, как именно должна выглядеть сервировка. — Никогда бы не подумала. — Кто бы мог представить, что он так изменится, — тихо сказала Кира и осушила бокал до дна с тем отчаянным движением, которое не требует комментариев. — Похоже, любовь и правда меняет людей… жаль, что по отношению ко мне я этого не увидела ни от кого. Кристина тут же, без слов, подсунула ей тарелку с канапе — тонко нарезанная утка с инжиром и каплей бальзамика, идеально подходящая под красное вино, — и Кира послушно взяла одно, будто это был не просто жест заботы, а маленький ритуал выживания. — Кирочка, — сказала Кристина спокойно, поправляя жемчуг на шее и прикуривая сигарету на длинном мундштуке, — Андрей просто мерзавец. И слава богу, что ты поняла это до свадьбы. Тебе нужен достойный человек, а не тот, кто путает любовь с собственным эго. Она говорила это уверенно, почти без эмоций, но глаза её при этом косили в сторону брата, который вроде бы сидел рядом, но мыслями был явно не здесь: он снова проверял телефон, и на губах у него жила та самая лёгкая, предательская улыбка человека, которому есть кого ждать. Кристина заметила это, прищурилась, затем перевела взгляд на Киру, и та ответила ей бровями — мол, да, ты тоже это видишь. — Любовь и правда меняет людей, — задумчиво сказала Кира. — Посмотри на нашего брата, Крис… его не узнать. Саша как раз отвечал на сообщение и не сразу понял, что речь идёт о нём. — Я правду говорю, Саш? — переспросила Кира, и он наконец оторвался от телефона, сунул его в карман и посмотрел на них с лёгким недоумением. — Абсолютно, — кивнул он, не моргнув. — Прекрасное место выбрал Роман, я тоже в шоке. Кристина и Кира переглянулись и улыбнулись той самой улыбкой, которая не нуждается в расшифровке. — Что такое? — прищурился он. — Чему улыбаемся, барышни? — Да так… — протянула Кира, изучающе глядя на него. — Уже едет? — Да, уже дома собирается… — начал он и тут же осёкся, поняв, что только что сам себя выдал. — Ай… ай-ай-ай. — Ну дай хоть за тебя порадоваться, — вздохнула Кира с мягкой иронией. — Раз у меня в личной жизни полный раздрайв, то пусть хоть у тебя будет порядок. Судя по тому, что я видела сегодня, у тебя там всё более чем хорошо. Кристина металась взглядом между братом и сестрой, быстро складывая пазл, затем затушила сигарету и улыбнулась уже совсем иначе — тепло и по-настоящему. — Сестричка, уважай старость, — сказала она с притворной строгостью. — Принеси старшей ещё бокал красного. — Конечно, — фыркнула Кира, поднимаясь. — И да, дамочка, вам всего тридцать с хвостиком, рано размахивать такими фразочками. Она подмигнула и направилась к бару. — Так… — Кристина тут же пересела ближе к Саше. — Что я пропустила, братец? Рассказывай. — Ничего, — коротко ответил он. — Что она видела? — не унималась Кристина. — То, что я думаю? Саша пригубил коньяк и промолчал, и этого молчания оказалось достаточно. Кристина расплылась в улыбке, резко вскочила и уселась рядом с ним, почти по-детски радостно хлопнув ладонями. — Да ну… — выдохнула она. — Ну наконец-то. И где-то в глубине зала, между мягким светом и хрустальными бокалами, вечер окончательно вступал в свою настоящую фазу — ту, где интриги только начинаются, а признания ещё впереди. Андрей сидел на кухне родительского дома, уткнувшись взглядом в узор на фарфоровой чашке, из которой поднимался пар от горячего чая с молоком, и этот пар странным образом напоминал ему туман — такой же плотный, вязкий, скрывающий очертания привычной реальности, в которой он всегда считал себя уверенным и правым. Рядом на блюдце лежал кекс с изюмом — тёплый, домашний, пахнущий ванилью и чем-то неуловимо детским, и именно этот запах вдруг ударил по нервам сильнее любых слов, потому что в нём было слишком много покоя для того состояния, в котором он находился. Марго принесла ещё одну тарелку с кексом, поставила её перед ним и, как делала всегда, когда он был маленьким и возвращался домой расстроенным, погладила его по голове, поцеловала в макушку — жест был привычным, почти автоматическим, но сейчас он неожиданно оказался не утешением, а чем-то болезненным. — Спасибо, мама… — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Мне сегодня так одиноко. Не хотелось быть одному. — Ты всегда можешь прийти к маме, — ответила она мягко, усаживаясь напротив. Она помолчала секунду, а потом добавила уже другим, более жёстким тоном: — Но я когда-нибудь умру, Андрей. И тебе нужен кто-то близкий рядом. Почему вы с Кирой расстались? Что Рома рассказал о Мире? Он всё рассказал? Андрей резко напрягся, будто его окатили холодной водой. — В смысле… всё? — переспросил он, медленно поднимая взгляд. — Ну всё, — спокойно ответила Марго. — Про ребёнка тоже. Ложка выскользнула из его пальцев и с тихим звоном ударилась о блюдце. — Откуда ты знаешь, мама?.. Она вздохнула, будто давно готовилась к этому разговору. — Мира тогда пришла к Павлу. Попросила помощи. Мы помогли, ей сделали операцию. Мы предлагали деньги, новую жизнь за границей — она отказалась. А потом уехала сама. — Мы?.. — Андрей побледнел. — Отец тоже знал? Это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как приговор. — Почему… кто… как?.. — Она пришла к нему, — повторила Марго, словно это всё объясняло. — Мира была славной девочкой, Андрей. Но она не была тебе парой. — Мама… — он сжал край стола. — Она не той помощи хотела. Если бы я знал, что вы в курсе, может, я бы… Он осёкся. — Мы могли оставить ребёнка. Может, Кира бы приняла его… — О чём ты говоришь? — резко ответила Марго. — Она узнала о вашем романе и ушла от тебя. — Я думаю, аборт стал одной из причин, — глухо сказал он. — Ты же знаешь, Кира всегда была против такого… Дверь в дом распахнулась с такой силой, что дрогнули окна. Павел вошёл в столовую, не замечая ни сына, ни помощницы по хозяйству, стоявшей у плиты на кухне. Он видел только Марго — и в его глазах была злость, густая, старая, накопленная годами. — Как ты могла? — голос его сорвался. — Как ты могла не дать ей рассказать мне? — Павлуша, что такое? — Марго встала, поправляя причёску, но в движениях уже не было спокойствия. — А потом ты привела этого парня в офис курьером! — продолжал он, почти крича. — Кто ты, женщина, с которой я прожил столько лет? — Прекрати, — прошипела она. — Мы не одни. Пойдём в кабинет. — Ты скрыла от меня ребёнка, а теперь я должен думать, что это слышит мой сын?! — У тебя один ребёнок! — крикнула Марго. — Как оказывается — больше! — он рассмеялся коротко и зло. — Ты собиралась мне рассказать? Хотя бы на смертном одре? — Конечно нет! — её голос дрогнул. — Это твой внебрачный ребёнок! Я должна была радоваться, что ты мне изменил и заделал ребёнка другой? Я проглотила это. Простила. — А мне знать было не нужно?! Андрей сидел за столом, не в силах пошевелиться. Он никогда не видел родителей такими. Он всегда думал, что брак — это молчаливый мужчина во главе стола и жена, занятая домом и ребёнком. Он не ожидал, что за этой картиной скрывается то, что сейчас разрывалось у него на глазах. — Меня не интересуют бастарды, которых ты наделал по миру, — выплюнула Марго. — У тебя один сын. Ты меня понял? — Ты кто такая, чтобы за меня решать? — рявкнул Павел. — Жена твоя! — Я развожусь с тобой, — сказал он вдруг спокойно. — Развожусь. Пощёчина прозвучала так громко, что у всех зазвенело в ушах. Павел приложил руку к красной щеке. — Много лет назад Анна сказала тебе: «Ты никогда не будешь любима, как она и Оля», — тихо сказал он. — Она была права. Такую, как ты, любить невозможно. Марго сглотнула, удерживая слёзы. — А ты не Боря и не Юра… — О Юре поговорить хочешь? — усмехнулся он. — Мы ему должны. — Не мы. Ты. — Я должен… я многим должен из-за тебя. Он повернулся к Андрею, который сидел в полном оцепенении. — Родители… — выдавил Андрей. — Может, присядем?.. — Не женись, если не любишь, — бросил Павел. — Не женись, если не хочешь. Отпусти Киру. Иначе через много лет перед тобой будет женщина, которую ты совсем не знаешь. Марго метнула в стену вазу, и Андрей инстинктивно пригнулся вместе с отцом. — Ты сам её бросил! — закричала она. — Она узнала о беременности уже после! Если так любил — зачем оставил? — Я бы не оставил ребёнка без отца! — ответил он. — Помогал бы им! — Водил бы моего сына и своего бастарда вместе в цирк?! — Ты — моя главная ошибка, Марго. — Убирайся. Павел схватил портфель, лежавший на столе, и вышел, хлопнув дверью так же, как вошёл. Марго опустилась на стул и закрыла лицо руками. Андрей подошёл, осторожно положил руки ей на плечи. — Мама… что, чёрт возьми, происходит?.. — Это всё тот мерзавец рассказал, — прошептала она. — Больше никто не знал. Будь ты проклят, Дима… Она резко вскочила и бросилась к телефону, набирая номера один за другим. Андрей подошёл к помощнице родителей. — Тётя Аглая… водка у нас есть? — Есть, сынок, — кивнула она. — Сейчас налью. — Маме тоже. И себе, — выдохнул он. — У меня… у меня есть брат? Аглая молча кивнула. Андрей сел на барный стул, уставился в пустоту и тяжело выдохнул. Жанна заехала в ювелирный без колебаний. Потому что мысль приехать на день рождения без подарка вызывала в ней почти физический дискомфорт, тот самый, воспитанный с детства, когда правила приличия были не пустыми словами, а формой уважения к людям и к себе. Родители учили просто и жёстко: подарок должен быть всегда, даже если он куплен в последний момент; деньги — слишком холодный жест, в них нет мысли; а если уж дарить, то не жадничать и выбирать вещь, за которую не будет стыдно ни сегодня, ни через годы. Она умела быстро и качественно выбирать подарки. И когда кулон лёг в коробку, она вложила туда маленькую карточку с той самой цитатой. Эта мысль поселилась в ней, как только она узнала тему вечеринки, и больше не отпускала — словно ждала своего часа. По дороге к месту она на секунду задержала взгляд в зеркале заднего вида, улыбнулась себе и поправила губы — не нарочито, не кокетливо, а будто с тихим, почти личным намерением, словно знала, что один рыжий кот обязательно обратит на них внимание, и эта мысль почему-то грела. Она вышла из машины и направилась прямо к залу, не оглядываясь. Войдя внутрь, Жанна искренне удивилась — не громко, не показательно, а тем редким, тёплым удивлением, которое возникает, когда понимаешь: человек действительно постарался. Роман не просто организовал вечеринку — он воссоздал настроение. Лёгкое, чёрно-белое, чуть ироничное, с мягким светом, стеклом, жемчугом и ощущением старого кино, где каждая деталь будто знала своё место. Она подошла к столику с подарками и аккуратно поставила свой на край — туда, где уже лежали цветы, коробки, пакеты. Её коробка выделялась сразу: маленькая, тяжёлая, обтянутая тёмным бархатом, без банта и лишнего декора, словно созданная не для демонстрации, а для тишины. Бархат мягко ловил свет и не отражал его полностью, будто хранил внутри — как тайну, не предназначенную для всех. Внутри, в выемке мягкой подложки, лежал кулон — силуэт кота из белого золота, простой и изящный, с крошечной бриллиантовой крошкой, почти незаметной, если не знать, куда смотреть. Это была отсылка не столько к фильму, сколько к книге — к коту Холли из «Завтрака у Тиффани», существу без имени не потому, что его не любили, а потому что не хотели присваивать. Его не называли своим — из уважения. Потому что настоящая привязанность не требует ярлыков, а любовь не нуждается в доказательствах. Под украшением лежала карточка, без подписи, без объяснений, без лишних слов: Свобода — это не быть одной. Это выбирать, оставаясь собой. И ниже, почти шёпотом, другой строкой: Иногда дом — это не место, а человек, рядом с которым не нужно терять себя. Жанна отступила на шаг, ещё раз окинула взглядом зал, вдохнула воздух праздника — и позволила себе улыбнуться. Она вошла внутрь — и пространство будто слегка сместилось, словно воздух решил уступить ей дорогу. Она сразу почувствовала взгляды: внимательные, цепкие, задержавшиеся дольше положенного, но не дерзкие — почти почтительные, как если бы каждый из присутствующих понимал, что сейчас наблюдает не просто красивую женщину, а редкое состояние равновесия между красотой и силой. Она давно к этому привыкла, поэтому шла вперёд спокойно, не ускоряя шаг и не играя на публику, принимая внимание так же естественно, как свет или музыку. На ней было чёрное платье — без блеска, почти строгое, и именно в этой лаконичности крылась его дерзость: его выбирают не для того, чтобы понравиться, а для того, чтобы остаться в памяти. Ткань мягко двигалась вместе с телом, подчёркивая и изгибы фигуры, и уверенность в них; открытые плечи делали линию ключиц вызывающе спокойной, а обнажённая спина — живая, сильная — притягивала взгляд не обещанием, а честностью. Платье длины миди держалось на широких бретелях — без хрупкости, но с безупречной элегантностью. Чёрные высокие перчатки добавляли образу театральной строгости, словно она вышла из старого фильма, где страсть всегда прятали за молчанием. Длинный кулон с жемчугом ложился по линии тела тихим, продуманным акцентом. Чёрные капроновые колготки и классические лодочки завершали образ, делая его цельным, выверенным, почти опасным. Волосы были собраны наверх небрежно, будто в последний момент, — это открывало шею, затылок, линию челюсти, делая её уязвимой ровно настолько, насколько она сама позволяла. Макияж был почти незаметен; только губы — глубокого оттенка между вишней и смородиной, цвета, который невозможно точно назвать, но невозможно забыть. Она не старалась быть сексуальной. Она просто была собой — и этого было достаточно. Она увидела его у барной стойки. Саша стоял, спокойно пил свой коньяк и смотрел вперед, он был расслабенным, но собранным. Она подошла сзади и нежно положила руку ему на плечо. — Привет. Он выпрямился мгновенно, будто это было не прикосновение, а сигнал. Повернулся — и замер. Его взгляд прошёлся по ней медленно, без спешки, будто он не смотрел, а читал. — Привет, грешница, — сказал он хрипло. Он взял её руку, поднёс к губам — медленно, почти ритуально — и, не отпуская, провёл ладонью от запястья к плечу. Другой рукой обнял её за талию и притянул к себе. На мгновение его дыхание коснулось шеи — короткий, сдержанный вздох, который она почувствовала кожей. В их взгляде было слишком много того, что они не сказали днём, и слишком мало желания делать вид, что между ними ничего не произошло. Он снова провёл по её руке, вернулся к запястью, задержал прикосновение дольше приличия. И наконец провёл подушечкой большого пальца по самой чувствительной части её ладони, медленно, как бы проверяя границы. Она не отдернула руку. — Ты знаешь, — сказал он тихо, наклоняясь ближе, — это нечестно. — Что именно? — так же тихо ответила она. —Выглядеть так, — он медленно провёл взглядом по её плечам, линии талии и бёдер, не торопясь, словно смакуя. — После сегодняшнего дня. После… кабинета. После того, как я теперь знаю, как ты пахнешь, как дышишь и как смотришь, когда больше не притворяешься. Она чуть приподняла подбородок, открывая шею. — А ты ожидал, что я приду незаметной? — усмехнулась она. — Это было бы неуважением к контексту. — Контексту, — повторил он и сильнее обнял её за талию, будто случайно. — Ты красиво называешь вещи. — Я вообще люблю изящные формулировки, — ответила она, приблизившись ещё на шаг. — Особенно когда прямые слова могут выдать слишком много. Он посмотрел на неё так, будто собирался сказать что-то резкое, но передумал — вместо этого его губы дрогнули в улыбке. — А ты знаешь, что сейчас происходит? — спросил он. — Судя по тому, как ты держишь меня, — она слегка наклонилась к нему, — ты пытаешься быть приличным. — Невероятно тяжёлое занятие, — честно признался он. — Особенно когда ты стоишь вот так. Спокойная. Красивая. И абсолютно уверенная, что я уже проиграл. — Проиграл? — она прищурилась. — Саша, ты сам шагнул в эту игру. — Да, — кивнул он. — И с первой секунды понял, что правила у тебя. Он склонился ближе, почти касаясь её лба своим. — Скажи честно, — его голос стал ниже, — ты сейчас специально смотришь на меня так, чтобы я забыл, где мы? — А ты честно скажи, — ответила она, не отводя взгляда, — тебе ещё важно, где мы? Он замолчал на секунду, и эта пауза была куда красноречивее любых слов. — Ты опасная женщина, Ларина. — Ты говоришь это так, будто это не комплимент. — Это предупреждение самому себе, — усмехнулся он. — Потому что если я ещё минуту буду стоять так близко, я сделаю что-нибудь, о чём завтра будут шептаться не хуже, чем сегодня на совете. — Завтра, — тихо сказала она, — пусть шепчутся. Она чуть сжала пальцами его пиджак — едва заметно, но достаточно, чтобы он почувствовал. — А сегодня… — она наклонилась к его уху, и её голос стал почти шёпотом, — сегодня мы просто проверяем, насколько хорошо умеем держать себя в руках. Он коротко рассмеялся, но смех вышел хриплым. — Плохая новость, — сказал он. — Я в этом всегда был слаб. — Я заметила, — ответила она спокойно, и в этом спокойствии было куда больше огня, чем в любом вызове. Они посмотрели друг на друга так, что слова действительно стали лишними, потому что во взглядах было слишком много — понимание, узнавание, желание, обещание продолжения, и даже бармен, уловив это напряжение, скромно отошёл к другому краю стойки, сделав вид, что срочно нужно протереть бокалы в той стороне стойки. И именно в этот момент в зале мягко, почти театрально погас свет, словно кто-то аккуратно накрыл ладонью пульс вечера, а Роман, улыбаясь так, будто знал что-то очень важное, повёл Элеонору вперёд, прикрыв её глаза ладонями. — Что ты уже задумал?.. — шепнула она, смеясь, и в этом смехе было больше доверия, чем любопытства. — Сюрприз, — ответил он, и даже это слово прозвучало у него как обещание. Она шла осторожно, в своём розовом платье, сшитом почти один в один с легендарным образом Одри Хепбёрн из «Завтрака у Тиффани»: длина до колен, аккуратный бант на талии, мягкая, женственная линия силуэта — платье сидело на ней так естественно, будто было придумано именно для её движений, для её смеха, для её нового начала. Когда Роман убрал руки, свет вспыхнул, и зал взорвался единым, тёплым: — Сюрприииз! Элеонора замерла, будто не сразу поверила, что всё это реальность, а потом улыбнулась так широко и искренне, что глаза тут же наполнились слезами. — Так вот почему ты подарил мне это платье… — прошептала она, и голос дрогнул, но не от грусти, а от неожиданного счастья. Её окружили друзья, близкие, знакомые — сплошные объятия, поздравления, смех, звон бокалов. И в этом круге не было ни стыда, ни неловкости. Ей не было страшно держать Романа за руку на глазах у всех, не было стыдно за то, что она недавно развелась, а уже в компании нового мужчины. В этом было странное, почти освобождающее удовольствие. Ей было всё равно на мнение других, и она так крепко держала руку Романа, будто никогда и не сомневалась. Даже мысль о том, что отец не смог приехать на её день рождения, которая ещё утром сидела тяжёлым камнем где-то внутри, теперь отпустила, словно эту ношу аккуратно развязали и позволили наконец дышать полной грудью. Играла музыка, живая, фортепианная, её любимая, мягкая и чуть ностальгическая, а вечер тек легко, как шампанское в бокалах. Роман, наклонившись к Жанне, тихо, почти заговорщицки спросил, не стоит ли рискнуть и сделать предложение прямо сейчас, но она, улыбнувшись, мягко покачала головой, советуя не торопить момент и дать Элеоноре время окончательно отдохнуть от прошлого. Всё было почти идеально — ровно до той секунды, пока в зале не появился Андрей. Он не собирался приходить туда, куда его не звали. Так как организатором праздника был их общий друг — и Ромы, и его. Именно этот друг, случайно встретив Андрея за ланчем, проболтался ему о празднике, подумав, что мужчины всё ещё общаются. Эта информация должна была остаться в тайне. Но увы: скандал родителей, мать в слезах, пол-литра водки и ощущение, что земля уходит из-под ног, сделали своё дело. Теперь он стоял на пороге, и от прежней лёгкости в зале не осталось и следа. Он вошёл, чуть покачиваясь, слишком громкий для этого вечера, слишком чужой для этой музыки. Поцеловал Элеоноре руку, поздравил её — вежливо, почти старомодно, — и тут же потребовал Романа «на пару слов». Роман попытался выпроводить его, но понял, что это бесполезно, и, чтобы не портить праздник, предложил выйти на террасу. На улице воздух был холоднее, резче, и Андрей первым рванулся вперёд, замахиваясь, но Роман успел увернуться, стряхнув его руку. — Что тебе надо? — жёстко спросил Роман. — Ты отцу рассказал, что у него есть внебрачный сын? Что Федька-курьер — его сын? Ты или твой папаша? — выпалил Андрей. Шок на лице Романа был таким очевидным, что даже в пьяном тумане Андрей понял — он ошибся. На пороге стояли Кира, Кристина, Саша и Жанна. А впереди всех, застыв от волнения, — Эля... Именно Кира и Эля опешили и выдохнули слишком громко, чтобы это можно было проигнорировать: — Что?!..