Ходячее бедствие!

Саша стоял ровно, как школьник перед завучем, который вот-вот вынесет наказание. Спина прямая, руки по швам, взгляд — не в пол, а прямо в глаза Борису, потому что отступать было некуда, да и не хотелось. Он ждал. В тишине прихожей было слышно, как тикают часы на стене, как в ванной шумит вода — Жанна принимала душ и не слышала, что происходит в коридоре, и это, наверное, было к лучшему. А ещё он слышал, как бьётся его собственное сердце — слишком громко, слишком быстро, слишком по-мальчишески для мужчины, который прошёл через столько переговоров и угроз. Борис смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё: и боль, которую он носил тридцать лет, и страх за дочь, который не утихнет, даже когда она сама станет бабушкой, и какая-то странная, невысказанная усталость человека, который понял, что время идёт, а он всё воюет с прошлым, которое, наверное, отпустил в какой-то мере ещё давно, по отношению к родителям этого парня точно отпустил... — Послушай сюда, — сказал Борис, и голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая сила, что, казалось, стены дрожали. — Если ты решил, что у тебя есть преимущества, потому что моя дочь тебя любит, — ты ошибаешься. Я легко выбью из тебя дурь, если это понадобится. Саша не дрогнул. Не отвёл взгляд. Только чуть заметно сжал челюсть — жест, который Борис, отец двоих детей, узнал бы из тысячи. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь тебя принять, — продолжил Борис, и в его голосе появилась та самая мужская усталость, которая бывает, когда понимаешь, что проигрываешь битву, потому что понял, что она не имеет смысла, но не можешь сдаться, потому что сдаваться — не в твоей природе. — Но я постараюсь. И начну с того, что постараюсь принять факт, что ты околачиваешься около моей девочки. — Он поморщился, как от зубной боли, и провёл рукой по лицу. — Какой кошмар. Я так надеялся, что, когда она приведёт домой кого-то подходящего... Этого Зорькина я принял, потому что знал — он её боготворит... А сейчас она привела Воропаева... только попробуй её не боготворить... только попробуй... Саша сдержал лёгкую ухмылку — не наглую, не вызывающую, а ту, что появляется, когда человек понимает, что первый лёд тронулся и что враг, которого он боялся, на самом деле такой же отец, как и все. — Не знаю, что это за проклятие у меня, — продолжал Борис, и в его голосе появилась та самая горькая нотка, которая бывает, когда человек говорит о том, что не в силах изменить и уже начал с этим мириться. Но эта горечь была какой-то тёплой, что ли, Саша это заметил, услышал в тоне голоса и выдохнул с успокоением. Борис же продолжил: — Что моих детей так тянет к вашему семейству. А, младший Воропаев, как это объяснить? — Он покачал головой, и в этом жесте было столько обречённости, что Саша невольно улыбнулся. — Я постараюсь свыкнуться с этой мыслью. Но если ты... — он шагнул ближе, и теперь между ними было не больше метра, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным, — если ты обидишь её... если ты заставишь её расстраиваться... я просто убью тебя. И даже не моргну глазом. Это не угроза, это обещание. — Я не обижу вашу дочь, — сказал Саша, и в его голосе не было пафоса, не было клятв, которые обещают всё и не дают ничего. Была та самая простая правда, которую он носил в себе все эти месяцы. — Я люблю её. И искренне надеюсь, что однажды вы примете меня. — Надейся, — сказал Борис, и в этом слове было столько всего: и разрешение надеяться, и предупреждение, и то самое отцовское, которое он не мог сказать прямо, потому что мужчины в их семье не умели говорить о чувствах. — Надейся — это тебе и остаётся. Он помолчал, и в этой паузе Саша вдруг понял, что напряжение, которое было между ними, начало отпускать. Не исчезло, не растаяло — просто стало другим, более человеческим, что ли. — Знаешь, — сказал Борис, и в его голосе впервые за этот разговор появилась та самая человеческая нотка, которая делала его не сильным мужчиной, который был врагом его родителей, а просто отцом, — ты действительно что-то значишь для неё. А она очень много значит для меня... И я... я не хочу, чтобы она выбирала между нами. «Потому что она выберет тебя. Будет страдать, но выберет его... Я её знаю», — подумал про себя Борис, но не сказал это вслух... Воропаев как будто прочитал это в его глазах, что ли... — Я никогда не заставлю её выбирать, — сказал Саша. — И вы не заставляйте... И я не прошу вас любить меня. Я прошу только дать мне шанс доказать, что я достоин вашей дочери. Борис посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым он смотрел на людей, когда решал, можно ли им верить. И в его глазах наконец появилось что-то, кроме ненависти и боли. Что-то похожее на надежду. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе появилась та самая лёгкая нотка, которая была у него, когда он шутил, но не до конца, — я думал, что увижу твоё лицо, услышу твой голос и захочу тебя придушить. А сейчас стою и чувствую... я не хочу тебя убить... это тебе хороший знак... Саша не выдержал и улыбнулся в ответ — открыто, без защиты, как улыбаются, когда понимают, что первый шаг сделан и что, возможно, всё будет не так плохо. — Может, вам стоит выпить? — спросил Саша. — У меня хороший коньяк. Говорят, он помогает принять даже Воропаевых. Борис посмотрел на него с таким выражением, будто решал, убить его на месте или рассмеяться. Выбрал ухмыльнуться... — Коньяк, говоришь? — переспросил Борис. — Ты меня не перепьёшь, а чтобы помочь мне принять кого-то быстрее, меня надо перепить... Я пойду, а ты смотри за телятиной, не заставляй мою дочь есть резиновое мясо, а телятину легко передержать. Борис кивнул головой в сторону кухни, где явно томилось мясо, которое пахло на весь подъезд. Борис повернулся и ушёл, перед тем кинув на него взгляд, который сопровождала лёгкая ухмылка. Саша ухмыльнулся в ответ и закрыл дверь, облегчённо выдохнул... — Кто-то приходил? — раздался её голос. Жанна вышла из ванной, и Саша, обернувшись, замер. Волосы её были легко собраны в низкий пучок, закреплённый карандашом для глаз — тем самым, который она взяла из своей косметички. На ней был его халат — слишком большой, с закатанными рукавами, и от этого она выглядела такой домашней, такой своей, что у него перехватило дыхание. Пар поднимался от её горячей кожи, смешиваясь с ароматом геля для душа, и в этом запахе было что-то до боли родное, до дрожи в коленях, до того самого чувства, которое не назовёшь словами, потому что слова для него ещё не придумали. — Кто-то приходил? — спросила она, и голос её звучал спокойно, но в этом спокойствии Саша, научившийся читать её за эти месяцы, услышал напряжение. — Да, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, даже для него самого. — Твой отец. Жанна остановилась. В её глазах мелькнуло что-то новое для него — непонимание, лёгкое замешательство, которое прошло моментально, сменившись тем самым собранным, холодноватым выражением, которое он знал так хорошо. Она взяла себя в руки быстрее, чем кто-либо мог заметить, но он заметил. Он всегда замечал. — Так, — сказала она, и в её голосе появилась та самая знакомая ему стальная нотка, которая была у неё, когда она готовилась к бою. — И что сказал? Саша посмотрел на неё — на эту женщину, которая была сильнее всех, кого он знал и которая сейчас стояла перед ним в его халате, с влажными волосами и с таким выражением лица, будто готовилась к худшему. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая была только для неё. — Сказал, что постарается принять нас, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что Жанна невольно выдохнула — первый раз за этот день, первый раз за всё время, что она ждала этого момента. — Правда? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме уверенности. Удивление. И надежда, которую она не хотела показывать, но не смогла спрятать. — Правда, — сказал Саша, подходя к ней. — И ещё сказал, что если я тебя обижу, он меня убьёт. И даже не моргнёт глазом. — Это на него похоже, — улыбнулась Жанна, и в этой улыбке было столько облегчения, что Саша почувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым и светлым. Но потом её взгляд стал собранным, почти деловым. — Но то, что он пришёл к тебе сюда и так быстро... это на него совершенно не похоже. Он не умеет так быстро принимать решения. Он пережёвывает их неделями, месяцами. А тут... — она покачала головой. — Странно. — Он просто слишком любит тебя, — сказал Саша, и в его голосе не было вопроса — было утверждение, которое он вынес из этого разговора. — Всё равно странно, — Жанна прошла мимо него в сторону кухни, и в её походке было то самое королевское, что он любил в ней с самого начала. — Ты думаешь, я твердолобая? Ты ещё моего отца не знаешь. Вот кто настоящий твердолобый. — Ты не твердолобая, — сказал Саша, следуя за ней. — Ты упёртая. И это очень сексуальное качество. Она ухмыльнулась, похлопала его по ягодице и взяла с сумки телефон, не глядя разблокировав его. — Всё равно странно, — повторила она и подошла к окну. На плите томилось мясо — тот самый ужин, который Саша готовил, пока она принимала душ. Аромат телятины с розмарином заполнял всё пространство. Она набрала брата, а Саша подал ей бокал красного вина. Она сделала глоток и откинулась на спинку стула. — Алло, — раздалось в трубке, и Жанна, услышав голос Никиты, расслабленно улыбнулась — это его «алло» было настолько живым, что она и не ожидала. — Братец, — сказала она, — ты можешь говорить или опять на пилатесе? Саша, стоявший у плиты, свёл брови с весёлой ухмылкой — «пилатес?» — так и читалось в его глазах. — Дракоша, — ответил Никита, и в его голосе была та самая тёплая нотка, которая появлялась у него, когда он говорил с сестрой, — я всегда могу с тобой поговорить. Всё хорошо? — Да, — сказала Жанна, и в её голосе было что-то, что Саша не мог понять, но что Никита, выросший с ней, узнал сразу. — Просто тут наш отец к Саше приезжал... Что стряслось, объясни мне. — Ну, всё же нормально было, нет? — спросил Никита, и в его голосе появилась та самая лёгкая нотка, которая была у него, когда он не хотел говорить о чём-то важном, но знал, что придётся. — Да... — сказала Жанна. — Но что случилось? — Ну, в общем... — Никита помолчал, и в этой паузе было столько всего, что Жанна невольно сжала телефон сильнее. — Ты уехала, а я решил дождаться наших родителей. — Никита? — с волнением спросила Жанна, но он продолжил.

Воспоминание

Никита сидел у камина в родительском доме и пил мятный чай. Пламя мягко освещало его лицо, делая тени глубже, а взгляд — серьёзнее. Когда в дом вошли мать и отец, он поставил чашку на стол и поднялся.

— Сынок, как я рада, что ты дождался нас, — сказала Анна, и в её голосе было столько тепла, что Никита невольно улыбнулся.

— Мамуль, мне надо поговорить с отцом, ладно?

— Конечно, — она кивнула, понимая, что её присутствие сейчас лишнее. — Я вас оставлю.

Анна вышла, и Борис, сняв пальто, остался стоять напротив сына. В тишине гостиной было слышно, как потрескивают дрова в камине.

— О чём хочешь говорить? — спросил Борис.

— О Жанне, — сказал Никита, и в его голосе появилась та самая стальная нотка, которая была у него, когда он защищал тех, кого любил. — Я не дам тебе сделать с ней то, что ты сделал с нами.

— С нами? — Борис усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я сделал? Сын, ты мне скажи, почему ты не постарался меня убедить тогда? Почему не стоял на своём? Ты убежал, как ребёнок, а потом скинул ответственность на сестру. На всех нас.

— Да, я виноват, — Никита не опустил глаза. — Но и ты виноват в том, что мы с тобой словно чужие.

— Ты мне не чужой, — голос Бориса дрогнул. — Ты мой сын, Никита.

Никита удивился. В его глазах мелькнуло что-то, что Борис не видел в нём годами.

— Сын? Ещё вчера был не сыном. Ещё вчера был чужим! Что стряслось?

— Ты всегда был мне сыном, — сказал Борис, и в его голосе появилась та самая мужская усталость, которая бывает, когда понимаешь, что слишком долго носил в себе то, что можно было отпустить. — Как бы я на тебя ни злился, ты был мне сыном всегда, Никита.

— Ты вычеркнул меня из своей жизни из-за того, что я посмел выбрать не ту женщину, — Никита говорил тихо, но в этой тишине слова падали, как камни.

— Да, это меня разозлило, — Борис шагнул ближе. — Но факт того, что ты не отстоял себя, разозлил меня ещё больше. Ты не пришёл ко мне, не сказал: «Отец, она будет моей. Она будет твоей невесткой». Ты струсил, сын. А я злился на тебя за это.

— Потому что твой сын не может быть трусом, — горько усмехнулся Никита. — Поэтому ты из дочери сделал и дочь, и сына?

— Не надо, — Борис поднял руку.

— Надо, отец, надо, — Никита шагнул к нему. — Жанна сказала тебе всё, что думала. И ты всё равно разбил ей сердце. Как тебе не стыдно? Я не позволю. Не позволю поступить с ней так, как ты поступил со мной. Надо будет — сам отведу к психологу, чтобы она разорвала с тобой эту связь. Чтобы оказалась свободной.

Он помолчал, и в этой паузе было столько того, что он не говорил отцу годами.

— Мы любим тебя, отец. Пускай ты не был с нами в детстве постоянно, потому что делал своё дело, строил бизнес. Но ты был рядом. И наша связь была достаточно сильной. Пускай я её не чувствовал так сильно, как Жанна, но она была. Мы любим тебя. Но я не дам тебе из-за твоего характера сделать с Жанной то, что у нас с тобой получилось. Прими этого парня. Прими, иначе я сделаю всё, чтобы, несмотря на нашу любовь к тебе...

Он не договорил. Не смог. Но Борис понял.

— Тебе было десять, — тихо сказал он.

— Что?

— Тебе было десять лет, когда ты сказал в последний раз, что любишь меня, — Борис подошёл к книжной полке, провёл пальцами по корешкам. — Нарисовал открытку на мой день рождения и сказал: «Люблю тебя, папа». Было мило.

— Тебе не нравилось, что я рисую, — сказал Никита, и в его голосе появилась та самая детская обида, которую он носил в себе все эти годы. — Хотя сам ты рисовал всю юность, до момента с этим «ЗимаЛетто»... Потом все карандаши стали прокляты, и никто не должен был рисовать...

Борис достал с полки книгу — «Отцы и дети». Открыл на определённой странице и достал идеально ровный кусок белой бумаги, на котором красными буквами было написано: «С днём рождения, папа. Будь всегда таким папой, как ты есть». И был нарисован сам Борис — немного кривой, немного смешной, но узнаваемый.

— Ты хранишь её, — сказал Никита, и в его голосе было удивление, смешанное с чем-то тёплым. — Кто бы мог подумать.

Борис пролистал книгу дальше, достал ещё одну открытку — на первое мая. «Не работай много, папа. С днём трудящегося». И был нарисован стол, на котором много папок и бумаг. Он листал книгу и показывал сыну все открытки, которые тот нарисовал ему в детстве.

— Но последняя была эта, в десять лет, — сказал Борис, закрывая книгу. — Потом ты вырос, капризничал.

— Мне не хватало тебя, — сказал Никита, и голос его дрогнул. — Не хватало. Но я понимаю, что у тебя не было выхода. Ты много работал, чтобы сколотить всё, что имеешь сейчас. Но ты оттолкнул меня, когда я влюбился.

— Когда ты был готов отказаться от нас ради неё, — поправил Борис.

— У меня не было выбора, — сказал Никита.

— Был. Попробовать. А не сказать мне: «Я влюблён в Киру Воропаеву, и я выберу её, что бы ни было, отец»... Даже не попробовал сделать по-другому, сразу дал мне понять, кто для тебя дороже...

— Жанна попробовала. И что теперь?

— Я только что был на кладбище, — сказал Борис, и в его голосе появилась та самая тихая боль, которую он не показывал никому. — У могилы Воропаевых. Жанна права. Я, наверное, злюсь на себя за то, что отпустил их. Что не настоял на своей злости, что мне было больно за них... А сейчас они умерли, и ничего уже не исправить. А я остался с этой болью. И с годами она не стала меньше — просто привык к ней. Даже то, что ещё до того, как она вошла в этот офис, она мне сказала, что отберёт у них бренд, а всё, что останется, должно остаться их детям... и я согласился, даже не думал о другом, послушал её... уже тогда надо было понять, что не зол я на них больше...

— Скажи ей это, отец, — тихо сказал Никита. — Она была так расстроена, когда ты сказал ей то, что сказал.

— Я поговорю с ней завтра, — пообещал Борис. — Когда мы увидимся. А сегодня я хочу увидеть того, кого всё равно не считаю достойным моей дочери.

Никита ухмыльнулся.

— Ну и где ты адрес найдёшь?

— Уже нашёл, — Борис усмехнулся. — Позвонил куда надо.

Никита ухмыльнулся шире.

— Ты что, собираешься сейчас поехать?

— Да, — сказал Борис. — Хочу поговорить с ним. Посмотреть в глаза.

Он уже хотел отойти, но повернулся.

— Я слышал, ты женишься? На Кире?

— Да, женюсь, но не на Кире... Она приедет через неделю познакомиться с вами... Приходи и ты на ужин, если хочешь.

Борис протянул руку сыну. Никита удивился — отец не жал ему руки уже много лет. И он протянул свою, пожал её, и в этом пожатии было столько того, что они не говорили словами, что слова были не нужны.

— То есть отец решил переосмыслить всё это, — сказала Жанна, и в её голосе было удивление, смешанное с надеждой, которую она не хотела показывать, но не могла спрятать. — Ну, не могу сказать, что я не рада. Но я сомневаюсь, что он так быстро решился на это. Ты знаешь его. Он может пережёвывать одно решение годами. А тут... — Ну, думаю, внутри он это много времени вынашивал, — сказал Никита, и в его голосе была та самая тёплая уверенность, которая бывает, когда человек знает, о чём говорит. — И сейчас поддался эмоциям. Ты помогла ему в этом, Жанна. Ты сказала ему то, что он боялся услышать. Ты заставила его посмотреть на себя со стороны. Это больно, но это работает. Он не хотел тебя терять. И он выбрал тебя. В конце концов, он всегда выбирал тебя. — Спасибо, Никит, — тихо сказала Жанна. — За то, что был рядом. За то, что поговорил с ним. — Ну, — Никита усмехнулся, и в его голосе появилась та самая лёгкая нотка, которая была у него, когда он хотел её подбодрить, — я же старший брат, как-никак... И спасать дракошу как бы должен... Кстати, благодаря твоей настойчивости отец мне сегодня руку пожал. Впервые за шесть лет. Жанна села ровно за столом, поставила бокал на стол с той аккуратностью, которая появлялась у неё, когда она готовилась к чему-то важному. — Пожал? — переспросила она, и в её голосе было то самое затаённое дыхание, которое бывает, когда ждёшь приговора. — А ты? — Ответил, — просто сказал Никита. Она улыбнулась — не той улыбкой, которая была для переговоров, не той, которая была для совета директоров, а той, которая появлялась у неё только в самые сокровенные моменты. Закрыла глаза и выдохнула — медленно, глубоко, как выдыхают, когда груз, который нёс слишком долго, наконец-то становится легче. — А... — начала она. — Да, я сказал маме, — закончил за неё Никита. Она откинулась на спинку стула и свела голову вверх, к потолку, с таким облегчением, будто только что закрыла самый тяжёлый проект в своей жизни. И, наверное, так оно и было. — Ты самая упёртая из всех, кого я знаю, — сказал Никита. Голос был благодарный, он хотел это спрятать за лёгкой иронией и весельем, но она слышала настоящее его состояние. — И это твоя суперсила. Не теряй её. Хоть надеюсь, нам не придётся больше никогда заставлять своим поведением тебя её показывать. — Не потеряю, — сказала Жанна, и в её голосе была та самая тихая уверенность, которая появлялась у неё, когда она говорила о том, что было в ней с самого рождения. — Знаю, — ответил Никита. Она выключила звонок и увидела СМС от мамы: «Доченька, у тебя получилось... Отец поговорил с Никитой без скандалов... Они даже руки пожали...» Жанна закрыла глаза.

Год назад. Родительский дом. За окном моросил ноябрьский дождь, такой же, как сегодня, и Жанна сидела в любимом мамином кресле у камина, сжимая в руках бокал красного вина. Пламя отбрасывало тени на стены, на книги, на лица, и в этом свете всё казалось одновременно и знакомым, и каким-то другим — чужим.

Анна сидела напротив, она смотрела на дочь, и в её глазах было столько всего, что Жанна невольно отвела взгляд.

— Жанночка, — сказала Анна, и голос её дрогнул. — Это так эгоистично с нашей стороны — заставлять тебя в это вписываться.

— Мам... — начала Жанна.

— Нет, дай мне закончить, — Анна подняла руку, и в этом жесте было столько той самой материнской силы, которую Жанна унаследовала от неё. — Ты не должна нести всё это на себе. Не должна быть той, кто мстит. Не должна быть той, кто закрывает боль отца...

— Мам, — Жанна поставила бокал на столик и подалась вперёд. — Ему это надо. Отцу. Может, так он отпустит эту ситуацию и впустит в своё сердце Никиту. Он ведь любит его. Я знаю. Ты знаешь. Даже Никита знает, хотя и не верит. Но эта упрямость... эта дурацкая, мужская упрямость не позволяет ему простить сына. А я так хочу не волноваться за вас всех. Так хочу не думать о том, что семья в ссоре. Что мы распались на куски, которые никто не хочет склеивать.

— Как же много на тебя свалилось, доченька, — Анна протянула руку и накрыла ладонь дочери своей. — Мне так жаль, что ты свою силу должна и тут показывать.

— Я попробую, — сказала Жанна, и в её голосе появилась та самая стальная нотка, которая была у неё, когда она говорила о том, что считала своим долгом. — Мне это надо. Чтобы я потом не винила себя в том, что не сделала всё, что от меня зависело.

— Ты не виновата, — тихо сказала Анна. — Ты никогда не была виновата. Ни в том, что отец оттолкнул Никиту. Ни в том, что они не могут помириться. Ни в том, что наша семья разваливается. Ты просто... ты просто та, кто пытается собрать то, что разбилось. Но ты не обязана.

— Я знаю, — Жанна сжала мамину руку. — Но я хочу.

Анна посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом, в котором было столько того, что она не говорила словами, что слова были не нужны. И в этой тишине, в этом доме, у этого камина, Жанна поняла, что мать верит в неё. Как всегда верила. Как будет верить всегда.

— Только обещай мне, — сказала Анна. — Что если станет слишком тяжело — ты остановишься. Ты скажешь «стоп». И не пойдёшь дальше.

— Обещаю, — сказала Жанна.

— Ты не умеешь останавливаться, — усмехнулась Анна.

— Научусь, — ответила Жанна.

— Знаю, что не оставишь то что начала...ты же Ларина, — улыбнулась Анна.

Они чокнулись бокалами, улыбнулись друг другу теплой улыбкой.

Жанна открыла глаза. Улыбнулась своим мыслям. — Получилось, — прошептала она. Она почувствовала, как Саша приподнял её со стула — легко, будто она ничего не весила, — и прижал к себе за талию. Его рука была горячей, уверенной, и она невольно прижалась к нему крепче, чувствуя, как её тело расслабляется в его объятиях, как напряжение, которое она носила в себе весь день, наконец-то отпускает. Второй рукой он протянул вилку с мясом — прямо к её губам, не спрашивая, хочет ли она, просто зная, что она хочет. Она прижалась к нему ещё крепче и попробовала мясо. Нежное, сочное, тающее на языке — такое, которое не готовят каждый день и не каждый умеет. — Вау... — выдохнула она, чувствуя, как аромат трав и специй заполняет всё вокруг. — Какое мягкое... Я, видимо, ещё не все твои секреты знаю, господин Воропаев. Саша усмехнулся — той самой усмешкой, которая появлялась у него, когда она говорила что-то, что его задевало, но приятно. — А ты думала, я только переговоры вожу и конкурентов давлю? — спросил он, поиграв бровями... — О нет... я знаю, что ты способен на многое... но вот готовка — это сюрприз, — сказала она игриво. — Ну, теперь ты знаешь, что я ещё и готовлю, — сказал он, и в его голосе было столько гордости, что Жанна невольно рассмеялась. — А что ещё ты умеешь? — спросила она, и в её глазах появился тот самый огонь, который она позволяла себе только рядом с ним. — Смогу удивлять тебя каждый день, — сказал он, прижимая её к себе крепче. Она прижалась к нему, и в этой тишине, в этой кухне, в этом городе, который никогда не спит, что-то заканчивалось и что-то начиналось. Для них двоих — точно. Утро началось не для всех хорошо. Для Киры, например, оно началось с похмелья — тяжёлого, вязкого, с тем самым противным ощущением, когда голова раскалывается на части, а язык кажется наждачной бумагой. Добавьте к этому дебильную телефонную мелодию, которая верещала где-то рядом, и к тому же совершенно не её мелодию, не её телефон, и вы получите идеальный рецепт утра, которое хочется перемотать, как неудачную сцену в кино. Она открыла глаза и с трудом вспомнила, что было вчера. В голове крутились обрывки: бар, рюмка за рюмкой, разговоры по душам, слёзы, смех, а потом — провал. И ещё этот телефон, который явно принадлежал не ей. Она медленно повернула голову направо и увидела на подушке голову мужчины — повёрнутую от неё в другую сторону. Тёмные волосы, знакомый профиль, и тут её осенило. Она резко приподнялась, села в постели и тут же пожалела об этом: мир качнулся, перед глазами поплыли разноцветные круги. Она опустила взгляд на простынь, потом на себя — и поняла, что полностью голая. — Чёрт, — выдохнула она, закрывая глаза и мысленно считая до десяти. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она открыла глаза, снова посмотрела на парня, который спал рядом, и узнала его окончательно. Федя. Младший Жданов. Тот самый, с которым они вчера пили в баре. Тот самый, который должен был быть ей кем-то вроде… она не знала кем. Но точно не тем, с кем она должна была просыпаться в одной постели. — Федя, — позвала она, и голос её прозвучал хрипло, даже для неё самой. — Федя, твой телефон подними, иначе я сейчас кину его в окно. Он зашевелился, что-то пробормотал в подушку, потом резко сел, очевидно, тоже пожалев об этом. Кира заметила, как он поморщился от резкого движения, как провёл рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. — Извини, — сказал он, и голос его был таким же хриплым, как у неё. — Сейчас. Он встал с постели, абсолютно голый, и Кира, которая за долю секунды могла бы отвернуться, почему-то не отвела взгляд. Она смотрела на его спину — широкие плечи, узкая талия, рельефные мышцы, которые так не вязались с образом парня, которого она знала. Он нашёл свои штаны, поднял их и достал телефон, ответил на него. — Да... Алло? — в его голосе было удивление. — Да, Кристина... То есть Кристина Юрьевна... То есть Кристина... Понял, можно просто Кристина. — Он слушал, и его лицо менялось. — Да, я немного удивлён, что у вас есть мой номер... Да, у тебя есть, договорились... Да не ожидал, что ты позвонишь мне... Конечно, сегодня в одиннадцать будут сносить вывеску «ЗимаЛетто»... Да, я буду... Конечно, хочу это увидеть, спасибо, что сказала... Да, я немного перебрал вчера... Спасибо. Он поставил телефон на тумбочку и повернулся к окну, замер, глядя куда-то вдаль. А Кира продолжала рассматривать его — уже не спину, а то, что было спереди. И чем дольше она смотрела, тем больше понимала, что то, что скрывалось под одеждой, ей определённо нравилось. Но как они дошли до того, что оказались без одежды, она не помнила совершенно. Федя повернулся, сел обратно на кровать, и Кира наконец отвела взгляд, потому что смотреть на него, сидящего голым, было уже слишком. — В «ЗимаЛетто» вывеску будут сносить в одиннадцать, — сказал он, и в его голосе было то самое мужское удовлетворение, которое появляется, когда что-то заканчивается. — Старшая Воропаева сказала. — А ты в кровати с младшей, — усмехнулась Кира, и в её голосе появилась та самая ироничная нотка, которая была у неё, когда она пыталась скрыть смущение. — Как это случилось? Федя замер. И вдруг его лицо вытянулось — он явно только сейчас осознал, в чьей постели проснулся. Он резко встал, и Кира, заметив, что он стоит перед ней, протянула ему покрывало, чтобы прикрыться. Потому что разговаривать с мужчиной, который выглядит так, сложно было сосредоточиться. — Кира... Кира Юрьевна... Кира, — забормотал он, накидывая покрывало, будто это могло защитить его от неловкости. — Мы вчера... ты... — Это я уже поняла, — перебила она, и в её голосе появилась та самая сухая нотка, которая была у неё, когда она не хотела обсуждать очевидное. — Вы... ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты была не против. Это я точно помню. — Да, мы у меня дома, — подтвердила Кира, и в её голосе появилась та самая усталая нотка, которая бывает, когда обсуждаешь то, что не хотел бы обсуждать. — Это понятно, что я, походу, была очень даже за... Что же меня на вас, Ждановых, так тянет? Она встала, замоталась в пододеяльник, как в тогу, и направилась к ванной. — Я в душ, — сказала она, не оборачиваясь. — Потом ванна будет твоя. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и тяжело выдохнула. А потом тихо рассмеялась — потому что ситуация была настолько абсурдной, что не смеяться было нельзя. Она, Кира Воропаева, которая поклялась никогда больше не связываться с Ждановыми, провела ночь с Ждановым. Младшим. Тем, который даже не был Ждановым по воспитанию и по фамилии, но по крови был самым настоящим Ждановым. Под струями воды она начала вспоминать. Бар. Рюмка за рюмкой. Разговоры о личном. О боли потери родителей. О злости на тех, кто их обидел. О боли из-за неудач в личной жизни. Его неудачная любовь к Марии и болезненная влюблённость в Жанну, которая не может быть реальной. Её — о долгой истории с Андреем и о том, как она оттолкнула единственного мужчину, который её любил — Никиту. Она вспомнила, как расплакалась, сказав, что никому не нужна, что просто уйдёт во все тяжкие, прожигая жизнь. И как он взялся её успокаивать, говорил, что она очень красивая женщина, которая ещё найдёт своего мужчину, как вытирал ей слёзы и гладил её по щекам. И как она сама его поцеловала. Она вышла из ванной в гардеробную и уже потом вышла одетая в чёрный комбинезон в спальню и увидела Федю, который сидел на диване, замотанный в покрывало, которое она ему кинула. Он поднял на неё взгляд, и в этом взгляде было столько волнения, что она невольно улыбнулась. — Ванна свободна, — сказала она, проходя мимо него на кухню. — Потом попьём кофе и поговорим. Федя пошёл в ванную и буквально сразу зашёл под душ. Вода была горячей, но он всё равно вздрагивал — то ли от холода, то ли от осознания того, что только что произошло. Он закрыл глаза и начал вспоминать. Вчерашний день... Игнорирование Жданова-старшего. Разговор с Марго, которая назвала его неблагодарным предателем. Потом разговор с Андреем в баре... Всё это осталось где-то там, как он думал, в прошлом, и он хотел это отпраздновать. Или забыть. Или просто не думать... И тут появилась Кира. Кира Юрьевна, которая всегда бросалась молниями, даже когда здоровалась, оказалась лёгким человеком в общении. Они много говорили, смеялись, пили. А потом она поцеловала его, и он ответил. А потом она предложила поехать к ней, и он согласился. А потом был секс. Который был хорош. Которого у него давно не было. И который он не планировал, тем более с ней. Он вышел из ванной, накинув полотенце на бёдра. Кира снова посмотрела на его тело — влажное, рельефное, и поймала себя на мысли: «Чёрт, зачем ты смотришь на него, Кира? Зачем? Признайся, тебе понравилось, поэтому и смотришь». Где-то на задворках сознания она понимала, что смотрит на него каждый раз, когда он не видит. Оценивает. И понимает, что он ей нравится. Но это было совершенно не вовремя. — Оденься, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И поговорим. Запах свежесваренного эспрессо заполнял пространство, и это было единственное, что удерживало её в реальности. Федя оделся в свою вчерашнюю одежду — слегка помятую, но вполне приличную, — и сел на кухне. — Слушай, Федя, — начала Кира, не глядя на него. — Я вчера была очень уставшей и морально измученной. И, может, я проявила чересчур сильную инициативу, потому что... — она помолчала, подбирая слова, — потому что мне было одиноко. И я не хотела быть одной. И я прошу прощения за свою инициативность. — Мне очень понравилась эта ночь, — сказал Федя, и в его голосе было столько искренности, что Кира невольно подняла на него глаза. — Тебе не за чем просить прощения, Кира. — Но, — Кира взяла чашку, сделала глоток кофе, чтобы выиграть время, — если то, о чём мы говорили вчера, правда, и ты хочешь остаться и создавать с нами новую компанию, то нам надо забыть об этом. На работе не может быть никаких отношений. Я пробовала — мне хватило... К тому же я тебе вчера говорила: сейчас я не хочу никаких отношений, и думаю, ты тоже... — Я понимаю, — сказал Федя, и в его голосе не было обиды. Было что-то другое — взрослое, зрелое, то, чего она от него не ожидала. — Я благодарен тебе за эту ночь. И мы можем оставить её между нами. Кира удивлённо подняла брови. Она почему-то считала, что разница в три года должна была сделать из него ребёнка, а не взрослого парня, каким он оказался. — Отлично, — сказала она, и в её голосе было облегчение. — Спасибо за кофе, — сказал Федя, поднимаясь. — Я поеду домой, мне надо переодеться. Я выгляжу не совсем свежо. Он уже направился к выходу, но остановился. — Я хотел бы попросить... — начал он. — О чём? — спросила Кира. — То, о чём мы говорили вчера, — сказал Федя, и в его голосе появилась та самая мужская серьёзность, которая бывает, когда просят о чём-то важном. — Между нами, Федя, — кивнула Кира. — Хотя, думаю, мой брат знает, что ты положил глаз на его девушку. И я тебе советую не мешать ему — он бывает очень жесток, если трогать то, что ему очень дорого. — Жанна мне уже всё популярно объяснила, — усмехнулся Федя. — Так что я понимаю. К тому же, я, наверное, всё-таки смогу это пережить со временем. — Разумеется, — улыбнулась Кира. — Всё впереди. — Увидимся в компании, — сказал Федя. — Ты будешь? — Конечно, — кивнула Кира. — Нам надо решать, что делать с компанией и как двигаться дальше. Федя кивнул и вышел. Дверь закрылась. Кира осталась одна, допила кофе, поставила чашку в мойку и посмотрела на дверь, за которой скрылся Федя. И подумала о том, что жизнь — странная штука. Только вчера она была уверена, что больше никогда не свяжется с Ждановыми. А сегодня проснулась в постели с одним из них. И почему-то не жалела об этом. Она усмехнулась своим мыслям, поправила волосы и пошла собираться. Впереди был долгий день, и ей нужно было быть в форме. А всё остальное — потом. Утро Андрея было совершенно не лучше. Он проснулся в таком состоянии, что казалось — можно вызывать пожарных, чтобы потушить его похмелье. Голова раскалывалась на части, а во рту поселилось такое чувство, будто там всю ночь танцевали в грязных сапогах. Он лежал, глядя в потолок, и пытался собрать обрывки воспоминаний в одну картину. И чем больше собирал, тем хуже становилось. Особенно ярко всплыл момент, как он опозорился перед Федей в баре. Как сидел, пьяный в стельку, и жаловался на жизнь, на отца, на то, что его обошёл какой-то незаконнорождённый брат. Как Федя смотрел на него — не с презрением, а с какой-то странной жалостью. Как он не мог встать. Как Федя потом усадил его в такси и заплатил за поездку. Андрей закрыл глаза и застонал — от стыда было хуже, чем от похмелья. Он вспомнил, как оказался в том баре. Слова отца: «У меня больше нет сына». Они всё ещё звучали в ушах, как приговор, который не обжаловать. Он вышел из дома родителей, не помня себя, сел в такси и велел везти туда, где можно напиться. И напился. Телефон завибрировал. Он посмотрел на экран — сообщение от отца: «Приезжай в наш дом. Поговорим». Андрей сел на кровати, и мир качнулся. Он закрыл глаза, подождал, пока тошнота отступит, и начал собираться. Брился с трудом — руки дрожали, и он порезал щёку. Кровь потекла по подбородку, и он долго стоял перед зеркалом, глядя на своё отражение, на алую полоску, и думал о том, что это, наверное, символично. Такси ждало у подъезда. Он сел, назвал адрес родительского дома и всю дорогу смотрел в окно, не видя ни улиц, ни людей, ни машин. Дом родителей встретил его коробками. Повсюду были коробки — на крыльце, в коридоре, в гостиной. Их собирали не слуги — в доме работала специальная компания по перевозкам, люди в униформе, которые упаковывали вещи с профессиональной аккуратностью. — Родители, что происходит? — спросил Андрей, и голос его прозвучал глухо, даже для него самого. — Мы же продали этот дом, чтобы выкупить акции хедж-фонда, — Марго говорила с надрывом, бросая в коробку книги. — На имя компании, которая теперь не наша. Выкупили акции, а из компании нас погнали, как дворовых котят. Мы переезжаем в дом в городе. Помнишь, где мы жили, когда делали тут ремонты? Она возмущалась, призывала работников компании забирать собранные ящики, и в её голосе было столько горечи, что Андрей невольно поморщился. — А почему именно этот дом вы продали? — спросил он. — Почему мне не говорили? — Мы хотели продать одну из квартир в Москве и дачу в Подмосковье, — Марго говорила быстро, нервно. — Но было выгоднее продать этот дом. Нам предложили за него всю сумму, без нужды продавать что-то ещё — ни квартир, ни машин, ни других домов. Были клиенты. Всё совпало, сын. Пришлось продать его. Павел грустно ухмыльнулся, складывая статуэтки в ящик, каждую заворачивая в специальную бумагу. Он явно понимал, что риелтор, наверное, тоже был подослан Лариными. Кристина сказала ему вчера: они купили этот дом специально, чтобы вернуть землю, о которой мечтала её мать. Павел этой ночью вспомнил: когда они купили эту землю, он увидел Ольгу в офисе со слезами на глазах. Спросил, в чём дело, и даже вытер ей слезу со щеки. Но она оттолкнула его руку. Потом Павел спросил у Юры, что случилось, и тот сказал, что землю, которую Ольга хотела купить, перекупили. Павел тогда не сложил эти факты и думать не мог, что они были теми, кто купил. А когда спросил у Юры, где та земля, тот сказал, что Ольга ему не говорила — хотела сделать сюрприз. Потом они купили другую землю, и у Воропаевых-младших сейчас там дача. Но Ольга была очень расстроена в то время. И сейчас Павлу было больно, что он не понял тогда, что это случилось не без Марго. — Собственный дом... Наше гнездо... — Марго бубнила, явно недовольная выбором мужа продать этот дом. — Я тут всё обустроила... Павел выдохнул с облегчением, когда продал этот участок и этот дом. Его тут держали только грустные воспоминания. — Как пришла, так и ушла, Марго, — сказал он, и это были первые слова, которые он произнёс за всё время. Андрей посмотрел на отца внимательнее. Марго опустила книгу в ящик и попросила работников выйти из комнаты. Павел продолжал укладывать статуэтки — те самые, которые Марго коллекционировала всю жизнь, каждую заворачивая в специальную бумагу. — Что ты имеешь в виду? — спросила Марго, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты ведь перекупила эту землю, — Павел говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что Андрей невольно замер. — Буквально увела из-под носа. Вот и у нас увели из-под носа. Возмездие. — Да что ты говоришь? — Марго усмехнулась, но усмешка вышла нервной. — Откуда вообще такие мысли? — Я тут думал, Марго, — Павел не поднимал глаз от статуэтки. — Кто первым предложил тогда кинуть Лариных? Точно не Юра и не Оля. Они их отстаивали до последнего. Потом поддались, потому что понимали: или с нами, теми, кто кинет, или с Лариными, теми, кого кинут. Первым об этом заговорил Дима. Он хотел избавиться от Бориса с надеждой, что Аня выберет его. Дурак наивный. Эту идею подхватила ты. И сыграла на моих амбициях. — Мерзавец! — Марго не выдержала. — Я сыграла на твоих амбициях? Посмотрите, какой ранимый! Тебе напомнить, как твои глаза загорелись, когда я заговорила об этом? Когда Дима сказал план? Как ты помог его реализовать? Жертву из себя строишь. Ты такой же, как я. И такой же, как Дима, который, наверное, из-за Лариных пролежит до конца своих дней в дурке. Ну этого он хотя бы заслуживает. — Марго, — Павел всё так же спокойно укладывал статуэтку за статуэткой. — Все от нас отвернулись. У нас нет ни одного друга, который бы поддержал нас. Мы прожили плохую жизнь. Нас предали все. Потому что мы предали их раньше. Даже прислуга ушла. — Антонина стучала на нас этой девчонке, — Марго говорила с вызовом. — Этой Жанне. Сама мне сказала вчера. Вспомнила о том, что я не защитила её от Дмитрия тогда. — Как ты вообще могла скрыть от меня, что твой брат приставал к бедной женщине? — Павел впервые поднял глаза, и в них было столько боли, что Марго невольно отвела взгляд. — Она решила остаться сама. Я предлагала ей уехать. — Она работала у нас служанкой с восемнадцати лет, — Павел говорил тихо, но в этой тишине каждое слово падало как камень. — На её зарплату жила вся её семья. Куда ей было идти? — После того случая она больше никогда не была с ним наедине, как я и обещала ей, — Марго защищалась, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — И я помогла оплатить операцию её матери, на которую она копила так долго. — Она хотела пойти в полицию, Марго. Ты не дала. — Незачем нам была такая слава в то время. Мы выходили на биржу. — И ты удивляешься, что эта женщина согласилась помочь Лариным нас уничтожить? — Павел усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Андрей почувствовал, как его сердце сжимается. — И что все слуги ушли вместе с ней вчера. Господи, с кем я прожил столько лет... И кем был я... Зверем таким же, как и ты. — Я зверь? — Марго вскипела. — Я чудовище? — Это ты сама сказала, и я согласен. — Какой же ты неблагодарный... — Родители! — Андрей не выдержал. — Родители, прекратите! Он стоял, словно выкрученный, и смотрел на родителей взглядом, который не знал, как назвать — разочарование? Боль? Или то, что бывает, когда понимаешь, что люди, которых ты считал героями, на самом деле никогда ими не были. Павел повернулся к сыну и посмотрел в его глаза. Андрей судорожно сглотнул. Павел вспомнил разговор с Кристиной вчера. «Паша, иди к Андрею. Он твой сын. Он тебя любит — по-своему, но любит. Марго любит себя. А мы с Федей для тебя — никто. Ты сам так решил. Много лет назад». Он позвонил сегодня утром Феде. Тот взял трубку и сказал: «Здравствуйте, Павел Олегович. Чем могу помочь?» На просьбу встретиться ответил вежливо, но холодно: «У меня нет времени и желания. Приезжайте, если хотите, в здание бывшего «ЗимаЛетто». Там можем увидеться, если хотите». Андрей стоял и смотрел на отца. Павел смотрел в его глаза. — Знаешь, — сказал Павел, и голос его дрогнул, — я этой ночью совершенно не спал. И думал. Я так разозлился на тебя, посчитал тебя предателем больше, чем Лариных. — Отец, — Андрей сделал шаг вперёд. — Почему ты мне не сказал, кто такие Ларины и что Катя — то есть Жанна — это Ларина? — Паша, ты что, знал? — Марго встала из кресла, в которое села. — Потому что чистил за тобой твои грешки, — Павел проигнорировал жену и продолжил говорить с сыном. — Ты наделал дел, и я спасал твою шкуру и компанию, которой теперь у нас нет. Андрей потупил взгляд. — Я этой ночью долго думал, — продолжил Павел, и в его голосе появилась та самая обречённость, которая есть у людей, которые поняли, что прожили свою жизнь неправильно. — А как бы мой отец отреагировал, узнав, что я так некрасиво поступил с Борей и Анной в молодости? Как бы он отреагировал на это? Явно бы не погладил меня по голове. Он был требовательным и очень властным человеком. И так радовался каждому моему достижению, даже если эти достижения были не совсем честными. Но я не говорил ему о том, как добиваюсь успеха, потому что он считал, что в этой жизни всё должно быть честно. Он бы не принял меня, если бы знал, как грязно я играю. А я был другим — копией своего дяди. Тот считал: кто первый встал, того и тапки. Мой дядя всегда говорил мне, что мне нужна такая женщина, как Марго, — властная и беспринципная... и я его слушал, потому что знал: он поймёт меня. А вот отец — осудил бы. А вот мой кузен был копией моего отца. Женя был таким же честным и считал, что всё должно быть правильно. Потом с ним что-то случилось, он запил, так и ушёл из жизни. Мы никто не знали, что случилось. Наверное, правильность его и сгубила. Мой отец всегда шутил, что, наверное, мои дети будут копией Жени, а его — моей копией. Но не так получилось. Ты — моя копия. А лучше бы был копией Жени. Вот Федя похож на Женю. Жаль, что у Жени так и не было детей. Жаль, что он рано ушёл из жизни. Может, он своим добрым сердцем помог бы мне осознать, что я ошибся, и наладить контакт с Лариными. Марго судорожно сглотнула и закрыла глаза. Она явно волновалась. Даже ничего не сказала о том, что Павел упомянул Федю как сына. — Ты любишь меня, сын? — Павел посмотрел на Андрея, и в его глазах была такая надежда, что у Андрея перехватило дыхание. — Конечно, папа, — ответил он, не раздумывая. — Люблю тебя. Ты моя кровь. Ты мой папа, моя опора. Марго закрыла глаза, и слеза скатилась по её щеке. — И я люблю тебя, сын, — сказал Павел. — Мой первенец. Но я должен сделать для тебя то, что должен сделать отец. Наказать. Андрей сглотнул. — Ты не получишь от меня денег и помощи. Всё, что у тебя остаётся, — это твоя квартира и машина. Привилегиями фамилии ты не сможешь пользоваться, так как теперь Ждановы во всей Москве — персоны нон грата. Ларины растоптали нашу фамилию. Так что найди работу, встань на ноги. И я прошу тебя... докажи, что ты чего-то достоин. И тогда мы вернём наше общение. Павел поцеловал сына в щёку и постучал по шее, как делал в детстве, когда подбадривал. — Паша, где он найдёт работу сейчас? — тихо сказала Марго, сидя в кресле. — В нашем городе никто не захочет иметь с ним дело. — Пускай меняет город, — ответил Павел. — Или вложит свои деньги в какой-то бизнес. Он не ребёнок. Должен доказать, что способен на что-то без нас. — Жанна дала право на пользование акциями в компании, которая осталась после продажи бренда, — сказал Андрей, и в его голосе появилась та самая тихая надежда, которую он не хотел показывать, но не мог спрятать. — Она дала условия: если мы все построим что-то достойное, то через три года выкупим обратно наши акции. А если нет — она всё продаст на аукционе. И средства пойдут в фонд поддержки молодых предпринимателей. — Какое благородство, — Марго закатила глаза и скептически хмыкнула. — Хочешь — пробуй, — сказал Павел, дальше складывая статуэтки. И про себя подумал о Жанне: «Копия Анны». — Ты с ума сошёл, Паша, — вскипела Марго. — Чтобы наш сын брал подачки Лариной? — Тебя бесит, что если бы на её месте была ты, ты бы добила лежачего, — Павел даже не поднял глаз. — А она предпочла оставить канат и уйти в сторону. Смотреть, как человек справится. Тебя всегда бесило благородство, потому что ты сама не способна на него. — Папа, — сказал Андрей, — ко мне есть очень важное условие. Я не имею права говорить с вами о компании и подпускать вас к компании. Тогда у меня заберут право пользования акциями. — Она ещё и угрожает, — вскипела Марго. Павел только улыбнулся. — Ну и не говори с нами об этом, — сказал он сыну. — Попробуй. Может, что-то получится у тебя. А если не хочешь — делай что хочешь. Я хочу видеть, что мой сын на что-то способен. Это только поможет мне забыть тот кинжал, который ты всадил мне в сердце по своей глупости и ревности. Павел закрыл коробку и подал её грузчикам, которых позвал обратно. — Заканчивай, Марго. Надо ехать. Я хочу быстрее уехать из этого дома. — Неужели тебе не жаль нашего дома? — спросила Марго. — Мы тут прожили много лет. — Я всегда хотел жить в городе, — Павел посмотрел на жену, и в его глазах была такая усталость, что Марго невольно отвела взгляд. — Ты заставила меня тут жить. Я только вчера понял, зачем тебе надо было, чтобы Ольга видела нашу счастливую жизнь тут. Молодец. Вот только у неё была счастливая жизнь с Юрой. А у нас с тобой — нет. — Хочешь уйти от меня? — спросила Марго, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучало что-то, кроме злости. Страх. — Ты стала для меня болезнью, Марго, — Павел говорил тихо, но в этой тишине каждое слово падало как камень. — Я уже не представляю свою жизнь без тебя. Я уеду сейчас на полгода. Мне надо всё обдумать. А потом вернусь к тебе, и мы доживём эту жизнь вместе. — Куда уедешь? — спросила Марго. — На реабилитацию, — сказал Павел. — В клинику в горной местности. Клинику, где мне должны помочь разобраться в себе. Там специализируются на работе с психологическими травмами и профессиональным выгоранием. Программа рассчитана на шесть месяцев — индивидуальная терапия, работа с психосоматикой, восстановление эмоционального баланса. Мне это нужно, Марго. Я слишком долго носил в себе то, что должен был отпустить. Он помолчал. — Тебе я заказал место в другой клинике. В соседнем регионе, около моря. Там реабилитационный центр для людей с эмоциональной зависимостью и созависимостью. Клиника «Морской бриз» называется. Хорошее место. Там тебе помогут разобраться с тем, что ты носишь в себе столько лет. — Ты отправляешь меня в психушку? — Марго побледнела. — Нет, — покачал головой Павел. — Я отправляю тебя туда, где тебе помогут. Если захочешь, поедешь. Если нет — оставайся в нашем доме. Дело твоё. Он взял коробку со статуэтками и направился к выходу. — Прощайтесь с домом, — сказал он, не оборачиваясь. — А я поеду вперёд. Мне тут не с чем прощаться. Он вышел, оставив Марго и Андрея в комнате, полной коробок и воспоминаний. Андрей смотрел на мать, которая сидела в кресле, глядя в одну точку, и думал о том, что жизнь — странная штука. Ещё вчера он был уверен, что отец никогда его не примет обратно, а сейчас у него есть шанс, что отец будет им гордиться. — Давай, мам... сделай круг по дому и поедем... — Идём, сын... идём... Марго тяжело выдохнула... Катя Пушкарёва — настоящая, а не та, что последние полгода носила в сумочке паспорт на её имя, — сидела в уютном кафе у стен бывшего «ЗимаЛетто». За окном медленно кружился декабрьский снег, такой же, как в тот вечер, когда предательство Синицкого едва не стоило ей жизни. Снежинки падали на стекло, таяли и стекали тонкими прозрачными дорожками, будто напоминая, что время идёт, а боль, какой бы острой она ни была, когда-то становится просто воспоминанием. Сейчас Катя с трудом восстанавливала в памяти тот день — он казался чужим, словно сцена из плохо снятого фильма, где главную героиню играла не она. Она была другой. И мир вокруг неё стал другим. Кристина сделала глоток кофе, поставила чашку на блюдце и посмотрела на Катю с безумной теплотой. — Прости, что опоздала, — сказала она. — Не извиняйся, — Катя улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что Кристина невольно ответила тем же. — Я всё понимаю. — И в аэропорту тогда, когда ты прилетела, я тоже приехала за тобой с опозданием, — Кристина чуть покраснела, провела пальцем по краю чашки. — Извини, просто… — У тебя, наверное, наладилась личная жизнь, — мягко заметила Катя, без тени осуждения, с одним только теплом. — И это замечательно. — А ты всё замечаешь, — усмехнулась Кристина. — Жанна научила, — с лёгкой ноткой важности ответила Катя. — Она говорит, что внимательность — это не дар, а навык. И его можно развить, если достаточно хотеть защитить тех, кто тебе дорог. — Она это умеет, — кивнула Кристина, и в её голосе появилась та особая тёплая нотка, которая появлялась у неё, когда речь заходила о подруге. — А как твой муж? — Миша в порядке, — глаза Кати засияли, и в этом сиянии было столько счастья, что Кристина невольно улыбнулась. — Отец наконец принял его. Он был не в восторге, когда я сменила образ, из «бабушки из собеса» превратилась в… ну, в меня. А потом, без стажировки, которую Жанна устроила, я бы не обрела такой уверенности. Для него это был очередной шок: его дочь вдруг стала настолько смелой. А когда Жанна нашла для Миши место в том же городе, в ресторане с мишленовской звездой, я будто крылья получила. Энергия била через край, я светилась, чувствовала себя желанной и сильной. Родители обомлели, когда мы расписались и поставили их перед фактом. Но зятя приняли. Теперь мы вернулись. У родителей — ремонт, роскошный, выверенный до мелочей. А я живу в доме Миши. Она довольно улыбнулась, поиграла бровями, поправила почти незаметные очки в тонкой оправе — они придавали её взгляду ту самую лисью остроту, о которой она когда-то не смела и мечтать. Белый локон выбился из низкого хвоста, упал на вырез красной блузы, и в этом было столько естественной, хозяйски-уверенной лёгкости, что Кристина подумала: «Как же она изменилась». — Я и тебе благодарна, Кристина, — Катя говорила с неподдельной искренностью, и в её голосе звучала та самая глубокая благодарность, которая бывает у людей, переживших чудо. — Вы с Жанной спасли меня тогда. После Синицкого я думала, что задохнусь, что мир сузился до размеров моей боли и никогда не расправится снова. А вы открыли меня настоящую — ту, о которой я даже мечтать не смела. И этот опыт, и моя новая уверенность… я никогда не смогу вас отблагодарить. Кристина накрыла её руку своей, погладила — мягко, по-женски, как гладят тех, с кем прошли сквозь огонь и воду. — Ты нам очень помогла, красавица, — сказала она. — И не думай, что это только наша заслуга. Ты — молодец. Ты сама выбрала — встать и идти дальше. Мы только подставили плечо. Сзади послышался цокот каблуков — тот самый ритм, который Катя узнала бы из тысячи. Уверенный, немного резкий, с той особенной лаковой поступью, которая была только у Жанны Лариной. Он приближался, и вместе с ним в кафе будто ворвался луч света, разогнавший уютный полумрак. — Жанна! — Катя вскочила, едва не опрокинув чашку, и они обнялись так крепко, как обнимаются люди, ставшие по-настоящему родными. В этом объятии было всё: и благодарность, и радость, и то чувство, когда встречаешь человека, который изменил твою жизнь. — Я так рада тебя видеть, — сказала Жанна, отстраняясь, но всё ещё держа Катю за плечи, будто проверяя, что та настоящая, что всё это происходит наяву. — И я тебя, — ответила Катя, и в её глазах блестели слёзы, которые она с трудом сдерживала. — Ты красотка. Жанна окинула её долгим изучающим взглядом — от макушки до кончиков сапог, — задержалась на кольце и подмигнула. Быстро, по-свойски, но в этом подмигивании было столько тепла, столько искренней радости за подругу, что Катя невольно улыбнулась ещё шире. — Твоими стараниями, — сказала Катя, садясь обратно. — Я только что говорила: без вас я так и лежала бы на пороге под снегом. — Не было бы такого, — твёрдо сказала Жанна, усаживаясь рядом и прямым взглядом подозвав официанта. — Ты бы сама поднялась. Но с нами — быстрее. И ты мне очень помогла. Твой паспорт и твоя история позволили сделать невозможное. — Я уверена, Жанна Ларина сделала всё как надо, — Катя улыбнулась. — И очень красиво. — Мне звонил Валерий Сергеевич, — в голосе Жанны появилась та самая деловая нотка, которая была у неё, когда она говорила о делах. — Рада, что ремонт ему понравился. — Там теперь плазма на полстены, — рассмеялась Катя. — Можно кричать на тренера ЦСКА напрямую. Услышит. Девушки рассмеялись — легко, звонко, так, как смеются люди, ставшие близкими. Снег за окном кружился всё быстрее, но внутри кафе было тепло и уютно, пахло кофе и корицей, и время будто остановилось. Они проговорили обо всём: о финансовой стажировке Кати, о Мише, о жизни Пушкарёвой за границей. Она оставила девичью фамилию — это очень тронуло отца. Но особенно тепло, с той щемящей ностальгией, которая бывает только у людей, переживших нечто важное вместе, вспоминали тот месяц, когда Катя жила у Жанны перед отъездом на стажировку. Это было за несколько недель до того, как Катя должна была улететь. Жанна нашла ей идеальное место — престижную стажировку за границей, о которой Катя в глубине души всегда мечтала, но боялась себе в этом признаться. Оставалось главное: убедить родителей Кати, которые с трудом отпускали дочь из-под крыла, особенно на такой долгий срок. Они готовы были согласиться, но сомневались, переживали, придумывали причины отложить, подождать, передумать. И тогда Жанна выкинула на стол козырь, который поразил своей щедростью и окончательно рассеял последние сомнения. — Поезжайте вместе с дочерью, — сказала она родителям Кати. — Побудете в отпуске. Это предложение смогло убедить их тем, что они поедут вместе с дочерью и поживут за городом, в тихом месте, пока Катя будет в городе, рядом с фирмой, которая предоставляла стажировку. Родители увидят, что дочь под присмотром, что она не одна в чужой стране, и это давало им чувство безопасности, которого им так не хватало. Но перед стажировкой, за несколько недель до отъезда, Жанна настояла: Кате необходимо побыть вдали от родителей, чтобы закрепить новый образ и то самое состояние души, которое она обрела после всего, что случилось. — Мой дом находится близко к консульству, — говорила Жанна коротко и по делу, как умела только она, — куда Кате нужно будет ездить на языковые курсы. А вы, — обращалась она к родителям, — готовьте квартиру к ремонту. Фирма покроет расходы на ремонт. Политика компании. Липовые бумажки, подтверждающие это, выглядели настолько убедительно, что старшие Пушкарёвы даже не задумались о подвохе. А может быть, не захотели задумываться. Жанна умела преподносить информацию так, что сомневаться в ней было почти невозможно — она говорила с той уверенностью, которая не оставляла места для вопросов. И родители согласились. Катя переехала к Жанне на несколько недель — и эти недели изменили её жизнь. Она ходила на курсы, подтягивала язык и готовилась к стажировке, по вечерам готовила ужины, а Жанна учила её держать спину, выбирать вино, разбираться в тканях и, главное, в людях. По вечерам они сидели на кухне, и Жанна рассказывала о своих первых переговорах, где ей было всего восемнадцать, где её никто не воспринимал всерьёз, где мужчины смотрели на неё как на девочку, которая забрела не в свою лигу. А она встала, произнесла монолог — всего один, — и после него в зале не осталось никого, кто сомневался бы в её праве находиться за этим столом. — Они просто не знали, с кем имеют дело, — говорила Жанна, и Катя слушала, затаив дыхание, впитывая каждое слово. Где-то в середине этого месяца к Жанне в гости приехала Кристина — прямиком из Индии, загорелая, с длинными светлыми волосами и большим мешком украшений, которые она тут же разложила по всей гостиной, устроив из этого настоящий спектакль. Кристина часто оставалась у них на ночёвку, и они втроём сидели до утра — пили вино, болтали, смеялись над чем-то, что наутро казалось не таким уж смешным, но тогда, в те ночи, когда снег за окном кружился так же, как сегодня, а в комнате пахло корицей и красным сухим, это было важно. Это было всё. Именно в те вечера, когда Кристина учила Катю делать макияж «так, чтобы глаза стреляли», а Жанна поправляла её жесты и учила улыбаться так, чтобы собеседник не мог отказать, они стали настоящими подругами. Не просто знакомыми, не просто союзницами — подругами. Теми, кто поддержит, даже если ты ошибаешься. Теми, кто скажет правду, даже если она горькая. Теми, кто будет рядом, даже если весь мир против. — Помнишь, как ты пыталась научить меня делать «лисьи глаза»? — спросила Катя, глядя на Кристину. — А ты плакала, потому что у тебя ничего не получалось, — засмеялась Кристина. — А потом Жанна сказала: «Оставьте девушку в покое, у неё свои глаза, и они прекрасны». — И вы оставили, — улыбнулась Катя. — И я наконец выдохнула… и тогда они получились… — Жаннет, — Катя перешла к деловым вопросам, заметив, как Жанна бросила взгляд на часы, — ты говорила, что нужно присмотреть за одним человеком. — Да, — кивнула Жанна, отставляя чашку. — Помнишь историю с Ждановыми? — Конечно. — Я и их сыну, Андрею, даю право пользования акциями на три года. Так, как и решила с самого начала — оставить право пользования тем, кто продал мне акции. Он в их числе. Сама в шоке, — она усмехнулась. — А я в каком шоке была, — сказала Кристина, и в её глазах засветилось что-то тёплое, почти детское. — Когда поняла, что до сих пор акционер. Ты не перестаёшь меня удивлять, Жанна. Она сказала это так по-доброму, с такой искренней теплотой, что Жанна улыбнулась ей в ответ — настолько искренне, настолько светло, что даже за окном, сквозь плотные снежные облака, будто пробился луч солнца. Кристина ответила той же улыбкой, и в этом коротком молчаливом разговоре было столько того, что они не говорили годами, что слова были не нужны. — Я даю этому болбесу право пользования, — продолжила Жанна, возвращаясь к теме, — но с условием: никаких контактов с родителями и никаких глупостей. Мне нужен независимый консультант по корпоративному управлению — по сути, мой представитель, который проследит за соблюдением условий. Он будет согласовывать с тобой любые стратегические решения и отчитываться о контактах с бывшими акционерами. Я не прошу быть с ним неразлучной. Просто важные вопросы — через тебя. Сможешь совмещать с основной работой? Я буду очень щедра. Хочу быть уверена, что Ждановы усвоили урок до конца. Как только будет связь старших с младшим — я устрою им вырванные годы. — Конечно, не волнуйся, — Катя говорила быстро, но в её тоне чувствовалась уверенность, та самая, которая появилась у неё за этот год. — Это даже не просьба. Я подстрахую. И бесплатно — даже не предлагай. Мне страшно подсчитать, сколько я тебе должна. Если бы ты не дарила мне всё, хоть раз выписала бы чек… — Кира и Саша хотели бы толкового экономиста, — вступила Кристина. — Может, устроитесь к нам, Катерина Валерьевна? — А может… — Катя поиграла бровями, и в этом жесте читалась та самая лёгкость, которую Кристина уже успела полюбить. — Кстати, Жанна, это очень благородно — дать им время доказать, на что они способны. — Благородство делает всё изысканнее, — сказала Жанна, и в её голосе появилась та самая философская нотка, которая была у неё, когда она говорила о чём-то важном. — А я люблю всё… — Всё изысканное, — хором закончили девушки и пригубили кофе, улыбнувшись друг другу. За окном кружился снег — белый, чистый, как новый лист, на котором можно написать что угодно. В кафе пахло кофе и корицей, было тепло и уютно. Они просто сидели рядом — три женщины, которые навсегда остануться друг другу близкими людьми. Кира шагала коридорами офиса и смотрела на стены. Грустно улыбалась. Она знала эти коридоры с детства — каждый изгиб, каждую трещинку на штукатурке, каждую табличку на дверях. Здесь пахло бумагой, кофе и той особенной, ни с чем не сравнимой атмосферой места, где рождаются идеи. Её мама любила эти стены. Несмотря ни на что — любила. Именно это здание выбрала она, и все, кроме Марго, проголосовали за него. Кира помнила, как мама ходила с ней за руку по этим коридорам, торопясь на собрание, а потом они перестали сюда приходить. Сейчас она знала почему. Но ей не хватало этих стен. Теперь Кира шла по ним одна, и в её шагах было столько того, что она не могла выразить словами: осознание и боль, решительность и готовность. Только что она объявила в цеху и на административном этаже: бренд «ЗимаЛетто» больше не их собственность. Они будут строить новую компанию. Полный ребрендинг: новое имя, новая философия, новая стратегия. Старое название уходит в историю, как уходит старый мир, который они знали. На смену придёт что-то другое — пока без названия, без логотипа, без той самой магии, которая держала их на плаву тридцать семь лет. Но это будет их. Честно. С чистого листа. Она понимала: скоро многие уйдут. Те, кто работал здесь годами, кто помнил ещё родителей, кто верил в бренд, которого больше не существует. Придётся искать новых. И это будет трудно. Уже тот факт, что экономиста нет — Жанна не будет работать, а она делала далеко не только экономическую работу, она буквально работала везде, — заставлял Киру чувствовать тяжесть на плечах. Но она была довольна тем, что спасла эти стены. Здесь она бегала, пока родители работали. Здесь пахло мамиными духами и папиным табаком. Здесь она впервые поняла, что хочет быть частью этого мира. И сейчас Кира сделает всё, чтобы в этих стенах воплотилось то, о чём мечтали её родители. Чтобы через три года это помещение не ушло с молотка. Чтобы имя Воропаевых осталось здесь — не как напоминание о прошлом, а как обещание будущего. Она шла по коридору, погружённая в свои мысли, и не заметила, как из-за угла выбежал Коля. Он чуть не сбил её с ног, вовремя затормозил и виновато улыбнулся. — Извините меня... — начал он, поправляя очки. — Ничего, Николай Антонович, — Кира остановилась, посмотрела на него внимательнее. — Бежите ко мне увольняться? Я тут узнала, что вы бывший муж Жанны. И, наверное, сейчас уйдёте, так как больше нет причин здесь оставаться. А мы ещё и останемся без маркетолога. Вчера, под пьяную болтовню в баре, Федя рассказал, кто такой Зорькин. И Кира вспомнила это, как только увидела его в коридоре. Высокий, подтянутый, с той особенной, интеллигентной мягкостью, которая как-то странно не вязалась с образом мужа Жанны Лариной. Наверное, Кира просто не представляла, как такой бесхарактерный мужчина мог быть рядом с такой шикарной женщиной. Но не Кире судить — она вспомнила своего бывшего жениха и мысленно выругалась. Николай улыбнулся и чуть наклонился ближе. — Кира Юрьевна, моя бывшая жена и моя лучшая подруга попросила меня остаться здесь ещё на полгода. Она понимает, что у вас будет завал с кадрами. А я не могу ей отказаться, — он говорил тихо, но в его голосе было столько тепла, что Кира невольно улыбнулась. — Так как она мне очень дорога. — Зачем она... — Кира удивилась. — Беспокоится? — закончил за неё Коля. — Потому что у неё большое сердце. Если найдёт кого-то на моё место, я уйду без проблем. А если нет — я на этом месте ещё полгода точно просижу. — Спасибо... — Кира смотрела на него, и в её глазах было столько благодарности, что Коля невольно отвёл взгляд. — Не мне надо говорить спасибо, — сказал он, подмигнул и ушёл с папками по коридору. Кира ухмыльнулась и пошла дальше. На полпути к конференц-залу она столкнулась с Федей. Он только что вошёл в офис, в свежем костюме, который с каждым разом сидел на нём всё лучше. — Доброе утро, — сказал он, и голос его звучал ровно, будто ничего не случилось. Но глаза говорили о другом. — Доброе, — ответила Кира, и в её голосе была та самая, лёгкая нотка, которая появлялась у неё, когда она хотела скрыть смущение. — Как спалось? — Прекрасно, — сказал Федя, и в его голосе была такая уверенность, что Кира невольно улыбнулась. — А вам? — И мне... Они поиграли глазами — тем самым языком, который не требует слов, который понимают только те, кто уже прошёл через ту самую грань, за которой начинается что-то новое. — Через полчаса вывеску снесут, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос звучал деловито. — А потом будет совет. Я буду ждать вас в конференц-зале. — Спасибо, я буду, — ответил Федя. — Отлично. Она прошла мимо, чувствуя его взгляд на своей спине. И не удержалась — на мгновение обернулась. Их взгляды встретились на микросекунду, и в этой микросекунде было столько того, что она не могла выразить словами. Она закрыла за собой дверь и выдохнула. Стоило Кире вернуться в кабинет президента — тот самый, в котором она сегодня села с утра и не спешила уходить, — как она заметила в приёмной Андрея. Он сидел на диване, опустив плечи, и вид у него был такой, будто он нёс на себе весь мир. — Привет, красавица, — сказал он, и в его голосе была та самая, грустная нотка, которая появлялась у него, когда он пытался шутить, но не получалось. — Привет, Андрей, — ответила Кира, подходя ближе. — Извини за мой вид, — он показал на царапину от бритвы на щеке. — Я даже не заметила, — соврала Кира. — Ты решился? Не передумал? Готов на условия Жанны? — Да, — сказал Андрей, и в его голосе была такая усталость, что Кира невольно села рядом. — С отцом был сложный разговор. Он сказал мне слова, которые вчера сказал Федя... ну, не важно. В общем, я попробую. Даже если за мной прикрепят надзирателя. — Согласись, тебе он нужен, — Кира говорила мягко, но в её голосе была та самая нотка, которая появлялась у неё, когда она хотела поддержать, но не могла подобрать слов. — Ты сдуру можешь наделать много проблем, Андрей. Извини, но тот кабинет теперь мой или Сашин, или Кристинин, — она показала на дверь кабинета президента. — Я и не претендую, — усмехнулся Андрей. Кира рассмеялась — звонко, открыто, как смеялась в детстве, когда они с Андреем бегали по этим коридорам и не думали о том, что жизнь когда-нибудь станет такой сложной. — Ты даже на смертном одре будешь претендовать, — сказала она. — Но забудь. Ты теперь здесь акционер. Может, найдём тебе чем заняться. Подумай, чем бы хотел. Но об этом кресле забудь. — Я хочу на производство, — сказал Андрей, и в его голосе появилась та самая, прежняя уверенность, которую Кира не слышала в нём давно. — Закрой меня в цеху и не выпускай. Я сделаю его таким, о котором будет говорить вся Россия и вся Европа. Она встала, посмотрела на него сверху вниз и ухмыльнулась. — Поговорим на совете об этом. Я не против, например. Она шагнула в свой кабинет, вошла в него, даже не повернувшись, чтобы посмотреть на Андрея. Вошла и закрыла за собой дверь. Андрей ухмыльнулся и откинулся на спинку дивана. В приёмную вошла Вика с подносом, на котором стояли две чашки кофе. — О, Андрей, — сказала она, ставя поднос на столик. — Как дела? Слышала, не очень. — Нормально, Вика, — ответил Андрей, и в его голосе появилась та самая, лёгкая нотка, которая была у него, когда он не хотел говорить о серьёзном. — Нормально. — Кофе хочешь? — спросила Вика, протягивая ему чашку. — Надо же, — усмехнулся Андрей. — Когда был твоим шефом, не дождаться было. А сейчас предлагаешь. — Видимо, надо было тебе спуститься с небес на землю, — сказала Вика, и в её голосе не было злости — была та самая, горькая правда, которая бывает, когда человек теряет иллюзии. — Мне или тебе? — спросил Андрей. — Наверное, обоим, — ответила Вика, садясь в кресло напротив. — А с тобой что такое? — Андрей посмотрел на неё внимательнее. — Что спустило тебя, Вика? — Папа... умер, — сказала Вика, и голос её дрогнул. — Боже, — Андрей подался вперёд. — Мне очень жаль, Вика. — Спасибо, Андрей, — Вика говорила тихо, и в её глазах стояли слёзы, которые она не проливала. — Я вдруг осознала, что я одна осталась. И поняла, что надо как-то встать на ноги, что ли... А я одна в этом мире. Без образования. И единственное место, где я могу работать, — эта фирма, где я наделала столько всего, что мне стыдно даже вспомнить. У отца было много долгов, как оказалось, он играл в покер, и я даже не знала, что он страдает игроманией. И знаешь, какое ужасное чувство — не иметь денег, чтобы похоронить своего отца, Андрей? — Тебе нужна помощь... — Нет, спасибо, — Андрей не ожидал такого ответа. Обычно Вика соглашалась на любую помощь, сейчас же была достаточно прямолинейна в своём отказе. — Мне помогла Катя... или теперь, точнее, Жанна. Весь офис гудит о том, что происходит в компании. О прессе я молчу, но мы все в шоке от того, что было скрыто под этой вывеской, Андрей. Но, в принципе, не мне судить. Андрей посмотрел на неё внимательнее. Она отстригла волосы до каре, была совсем без макияжа и одета в закрытое платье под шею, ниже колена. Обтягивающее, но всё же слишком закрытое для Вики, которую он знал. Её взгляд был потухшим, и казалось, что она плакала, хотя глаза были абсолютно сухими. — Я, кстати, восстановилась на заочную форму, — сказала Вика. — В марте вернусь на пары, закончу ещё раз второй курс, а с сентября будет третий. — У тебя получится, Вик, — Андрей смотрел на неё с той теплотой, которая появлялась у него, когда он хотел поддержать, но не умел подбирать слов. — Смотри, после всего, что я натворил, я ещё здесь. И мне тоже стыдно. Но начнём наш путь. Путь становления на ноги. Лучше поздно, чем никогда. Он поднял ладонь. Вика посмотрела на неё, потом на Андрея, потом снова на ладонь. И коснулась её своей. Они по-дружески подмигнули друг другу, и он встал и вышел. Вика направилась к своему столу и подняла телефон, который звонил. — Здравствуйте, вас приветствует модный дом, меня зовут Виктория, чем могу помочь? — сказала она в трубку. — Я спрошу Киру Воропаеву, готова ли она давать интервью, и сообщу вам. Скажите название вашего журнала. Она записывала на лист бумаги всю информацию. За окном падал снег — белый, чистый, как новый лист, на котором можно написать что угодно. В офисе было тихо, только где-то вдалеке слышались голоса работников, которые собирали вещи и прощались со старым миром. Саша стоял на парковке около бывшего здания «ЗимаЛетто», курил сигарету, и снежинки мило падали на его рыжие волосы… И смотрел на Петра, переспросил, будто надеялся, что ослышался. — Я не понял. Стёпа только что уволился? — Похоже на то, Александр Юрьевич, — Пётр развёл руками, и в этом жесте было столько сочувствия, что Саша невольно усмехнулся. Он повернулся к Стёпе, который стоял чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, и в его глазах было то самое выражение, которое бывает у человека, принявшего трудное решение, но окончательно уверенного в его правильности. — Могу спросить почему? — спросил Саша. — Вы прекрасный шеф, Александр Юрьевич, — Стёпа говорил искренне, но в его голосе чувствовалась та особенная взрослая серьёзность, которая появляется, когда человек говорит о чём-то действительно важном. — Но я хочу найти другую работу. В другой сфере. Я не ухожу к другому человеку охранять — я хочу попробовать себя в частном детективном агентстве. Я просто… влюбился. И хочу расти в карьере. Саша округлил глаза, потом рассмеялся — негромко, но тепло, и в этом смехе было столько понимания, что Стёпа невольно выдохнул. — Я рад за тебя, — Саша хлопнул его по плечу. — Ты же у нас такой циник был в этих вопросах. Ну, как и я, в принципе. Ключевое здесь слово — «были». Мы были такими. Но прошло. Пётр улыбнулся и потупил взгляд, понимая, что Александр даже не догадывается, что дело тут в его сестре. Пётр догадался о романе Стёпы и Кристины ещё тогда, до Индии. Он видел взгляд товарища на Кристину, и это его трогало — было по-настоящему мило, по-человечески. — Стёпа, — сказал Саша, — я благодарен тебе за твою работу. Доработай эту неделю, и тебя рассчитают. Если надо будет помочь с поиском работы — я своих не бросаю. Обращайся. — Спасибо, Александр Юрьевич. Они пожали руки, и в этом рукопожатии было столько того, что они не говорили словами, что слова были не нужны. В этот момент к парковке бывшего «ЗимаЛетто» подъехала машина Лариных-старших. Чёрный автомобиль остановился плавно, как будто сам знал, что торопиться некуда. Они не спешили выходить. Следом приехала Жанна, вышла из машины, подмигнула Саше — коротко, по-свойски, как подмигивают только особенным людям, и он ответил тем же. В их взгляде было столько огня, что парни опустили взгляд от неловкости, а снежинки начали таять… — Доброе утро, Жанна Борисовна, — пропели они в унисон, как хор, который репетировал эту фразу не один месяц. — Доброе утро, парни, — улыбнулась она и села в машину к родителям. — Доброе утро всем, — сказала она. — Родители. Она села на переднее сиденье рядом с водителем. Родители — на заднем. Анна сразу погладила дочь по щеке, поцеловала в висок. Отец посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Она ответила тем же. — Привет, дочь, — сказал Борис, и в его голосе было столько тепла, сколько Жанна не слышала в нём, кажется, с самого детства. — Привет, пап. — Слышу, охранники твоего парня здороваются с тобой так, как я в школе здоровался с учительницей музыки Марией Ивановной. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни злости, ни насмешки — только то самое мужское, которое позволяло ему шутить даже тогда, когда внутри всё кипело. — Мило… Дайте мне воды, слишком сладко для моего возраста. Жанна переглянулась с мамой и улыбнулась. Тот факт, что отец шутит и не принимает в штыки всё, что связано с Сашей, означал одно: он взялся его принимать. Не любить, не одобрять — принимать. Как неизбежность. Как выбор дочери, который он не имел права оспаривать, потому что слишком хорошо знал цену потерянным годам и отчуждённым детям. Она протянула руку. Отец, не думая, не раздумывая, не позволяя себе ни секунды на сомнение, поставил свою ладонь поверх, сжал покрепче — так, что костяшки побелели, — и поднёс к губам. Поцеловал. Просто. По-мужски. Без лишних слов, которые всё равно были бы лишними. Они посмотрели друг другу в глаза и поняли друг друга без слов. Он выбрал дочь. Не потому, что сдался, не потому, что проиграл, а потому, что понял: заставлять её выбирать между ним и тем, кого она любит, — значит потерять её навсегда. А он уже потерял одного ребёнка. И не хотел терять второго. Они смотрели друг на друга несколько минут. Анна не прерывала, водитель Олег не перебивал — он как будто видел, как она вновь растёт, как перед ним снова та девочка, которая держала его за руку на больничной койке и не плакала, потому что он не должен был видеть её слёз. А она видела, как он стал старше. Как морщины стали глубже, как седина тронула виски, как глаза, в которых был огонь, становились только ещё глубже и мудрее. И от этого зрелища у неё сжалось сердце, но она не отвела взгляда. Потому что он не отводил. Он только сильнее взял её за руку. Не сказал ни слова. Не нужно было. Всё уже было сказано — в этом молчании, в этом касании рук, в этом долгом, тяжёлом, полном воспоминаний взгляде. Он видел, как она росла. Она видела, как он старел. И они оба знали, что они есть друг у друга. Они вышли из машины и остались рядом. Она стояла рядом с ним, и в этом было что-то такое, что заставляло улыбаться даже случайных прохожих. Саша, увидев это, только выдохнул с облегчением… К ним подъехала ещё одна машина. Никита. Это удивило всех. Даже взгляд, которым встретились Саша и Жанна, говорил о том, что это удивило всех… буквально всех. — Сынок? — сладко спросила Анна. — Никита? — в унисон спросили Борис и Жанна, повернув головы к нему настолько синхронно, что он невольно и по-доброму ухмыльнулся. — Ну, я как бы член этой семьи, — Никита пожал плечами, и в этом жесте было столько его, что Анна невольно улыбнулась. — Пришёл посмотреть, что вы тут наготовили. Где шоу? — Сейчас начнётся, — сказала Жанна, и он подмигнул. Стёпа тихо шепнул Пете, кивая в сторону Бориса: — Это её отец? — Да. — Бедный наш Саша, сложно ему придётся. — О тебе не легче будет, — усмехнулся Пётр. — Ты о чём? — Стёпа включил дурачка, но глаза его выдавали. Пётр достал из кармана помаду персикового оттенка. — Отдай Кристине Юрьевне. И будь аккуратнее. В машине нашёл. Если бы не я… — Как ты понял? — тихо спросил Стёпа. — Жанна не пользуется персиковой помадой. У Александра одна женщина. Я никого не вожу… Остался ты… А я знаю, кто у тебя в сердце. Пётр похлопал его по плечу. Стёпа улыбнулся и потупил взгляд. Вывеску снимали быстро — так, будто она не весила столько чужой боли, сколько на самом деле в ней было спрессовано. Специальная бригада в жёлтых жилетах, с профессиональной бесстрастностью людей, которым платят не за чувства, а за скорость, откручивала букву за буквой. Металлические конструкции скрежетали, поддаваясь инструменту, и каждая из них падала на землю с глухим, почти торжественным звуком, похожим на удар колокола, который возвещает не о смерти, а об окончании чужой боли и несправедливости. «Зи-ма-Лет-то» — название, которое тридцать семь лет было синонимом стиля, роскоши и власти, — исчезало прямо на глазах, превращаясь в груду металла и пластика, в воспоминание, которое больше не имеет власти над теми, кто его носил. Ларины стояли чуть поодаль — Борис, Анна, Жанна и Никита. Четыре человека, чьи судьбы были переплетены с этим зданием, с этим названием, с этой историей. Они смотрели на это молча, без единого слова, но в их глазах читалось всё. Облегчение, которое невозможно передать словами, потому что оно слишком долго копилось в груди. Удовлетворение человека, который наконец-то закончил то, что начал. Не было горечи от того, что справедливость пришла так поздно, — только тихая, глубокая радость победы. Потому что победа была не над людьми, а над временем, над несправедливостью, над теми обстоятельствами, которые когда-то казались непреодолимыми. Это была не месть. Месть была бы слишком мелкой, слишком человеческой для того, что они сделали. Это было возвращение. Не агрессия — восстановление справедливости. Не разрушение — созидание. Они не мстили — они забирали своё. И делали это с достоинством, которое не позволяло им опускаться до уровня тех, кто когда-то пытался их уничтожить. Борис обнял жену за плечи, и она прижалась к нему. Анна смотрела на падающую вывеску, и в её глазах не было слёз, только свет. Тот самый, который появляется у людей, когда они видят, что их жертвы были не напрасны. Жанна стояла рядом, и в её позе было столько королевского достоинства, что казалось, будто она не просто смотрит на падающую вывеску, а принимает парад. Никита — чуть позади, скрестив руки на груди, с той лёгкой, едва заметной улыбкой, которая появлялась у него, когда он видел, что его семья наконец-то обрела покой. — Ладно, — сказал Борис, когда последняя буква упала на землю. — Посмотрели — и поехали. Он поцеловал дочь в лоб и уже собирался садиться в машину, когда увидел Кристину. Она как раз подошла к ним. — Борис… — позвала она. Он остановился, не сел в машину до конца, вышел и протянул руки для объятия. — Иди сюда, девочка, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что Кристина невольно улыбнулась. Она обняла его, и он погладил её по голове, как отец. — Я так рада вас видеть, — сказала Кристина, отстраняясь, и послала Анне воздушный поцелуй. — Анна! Та, уже собиравшаяся садиться в машину, поймала поцелуй, тепло улыбнулась, послав поцелуй в ответ, и кивнула. — И мы рады тебя видеть, — сказала Анна. — Есть для тебя кое-что. Саша подошёл к Жанне, удивлённо наблюдая за тем, как его старшая сестра так дружелюбно общается с Лариными. Он перевёл взгляд на Жанну, ища объяснений, но она только улыбнулась и чуть пожала плечами: «Потом». Борис достал из машины папку и ключи и протянул Кристине. — С завтрашнего дня земля и дом Ждановых — твои. Что хочешь, то и делай с ними. — Спасибо, — тихо сказала Кристина, принимая документы, и в её голосе было столько того, что она не могла выразить словами, что слова были не нужны. Они обнялись снова, и в этот момент из здания вышла Кира. — Борис Петрович… Она шла быстро, чеканя шаги по брусчатке, её глаза были слегка влажными — ей всё равно было сложно видеть, как падает вывеска «ЗимаЛетто». Увидев объятия старшей сестры с Борисом, она удивилась и округлила глаза. — Вы так хорошо знакомы? — спросила она. Кристина улыбнулась и вспомнила, как впервые увидела Лариных. Сначала она познакомилась с Жанной — пришла к её университету и рассказала всю историю так, как её знали Воропаевы, рассказала всё, что было за эти годы в компании. Жанна привела её к себе домой и познакомила с родителями, потому что, как говорила Жанна, мама хотела увидеть Кристину, которая сама вышла с ними на связь. Кристина была готова к разному, но Ларины встретили её радушно, приняли, выслушали её горе и предложили главное, что можно предложить, — поддержку. Так и началась их дружба. — Да, — ответила Кристина. — Я знаю их пять лет, сестрёнка. Но в своё оправдание скажу: о сыне Лариных я узнала уже после всего, что было… — Сыне? — Кира перевела взгляд с Кристины на Бориса, который сейчас, стоя рядом с её сестрой и Жанной, не казался таким грозным. — У вас есть сын? — Есть, — раздался голос за её спиной. Никита. Он отошёл поговорить по телефону после того, как вывеска упала на землю мертвым грузом, и теперь вернулся. — Это я, — сказал он. Кира посмотрела на него в глубоком шоке. — Никита… Она сделала шаг к нему и внимательно рассмотрела его лицо. — Ты же Минаев, — сказала она. — По матери. По отцу — Ларин. Кира ощутила глубочайший шок. Она смотрела на Никиту — того самого, о ком ещё вчера, в пьяном угаре, в баре с Федей, обронила, что он единственный, кто её по-настоящему любил. На Никиту, которого она тогда бросила на корабле одного — и вернулась к негодяю Жданову. На того Никиту, что смотрел на неё с такой болью и такой любовью, какие только и возможны в этом мире. А сейчас он смотрел на неё тепло, но равнодушно. Она сделала шаг вперёд, ближе к нему, — и в этом движении была вся её растерянность и удивление. — А почему ты фамилию поменял? — Ради тебя, мы Ларины умеем любить, — ответил Борис, и Кира от неловкости потупила взгляд. — Так, детка, — сказал Борис, — что ты хотела? Я поеду. Я слишком стар для мелодрам. А вы тут говорите, обсуждайте. — Ах да, конечно, — Кира протянула ему папку. — Нашли в архиве. Первый год работы фирмы, старые эскизы. Наверняка ваши. Борис открыл папку, ухмыльнулся. — Да, мои. Спасибо тебе. Он кинул папку в машину, поцеловал дочь в лоб, добавил: — До свидания. Он сел с женой в машину и уехал от бывшего «ЗимаЛетто». Кира и Никита отошли к его машине. Кристина обняла Жанну, подбросив ключи, явно радуясь тому, что сможет снести тот дом. Саша посмотрел на них, вспомнил слова Жанны о том доме: «Он сам его нам отдаст» — и перевёл взгляд на свою женщину с таким восхищением, что Жанна ответила ему огненным взглядом, в котором было всё, чтобы понять, что это твой человек. Из фирмы выбежала Вика, закутанная в пальто, подошла к Саше, Жанне и Кристине. — Доброго всем дня, — сказала она, запыхавшись. — А где Кира? Там её ищут. — У неё важный разговор, — ответила Кристина. — Что-то случилось? — Там важный звонок из редакции. Она дала добро на интервью, вот они спрашивают детали. — Лучше пусть перезвонят, — сказала Жанна. — Ладно-ладно, я пойду, — Вика развернулась, сделала шаг, поскользнулась на наледи и чуть не упала. Её поймал Пётр, придержав за локоть, и она оказалась почти что в его объятиях. — Девушка, аккуратнее, — сказал он, и в его голосе было столько участия, что Вика невольно подняла на него глаза. — Спасибо… — прошептала она. — Не за что, — ответил он, и их взгляды встретились. В этом взгляде было что-то такое, что заставило время замедлиться. Пётр вдруг заметил, что у неё красивые глаза — не просто красивые, а с той глубиной, со свежей болью. Вика заметила, что у него добрые руки — не просто сильные, а такие, которые могут и защитить, и поддержать. Они смотрели друг на друга несколько секунд — достаточно, чтобы понять, что этот случайный момент может стать началом чего-то большего, но недостаточно, чтобы испугаться этого. — Осторожнее, — повторил Пётр, отпуская её локоть, но не сразу, а так, будто не хотел отпускать. — Обязательно, — ответила Вика и улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему, светло, так, как улыбаются, когда понимают, что мир можна вернуть в верникательно положение. Она пошла к офису, и Пётр проводил её взглядом. Кристина, наблюдавшая за этой сценой, перевела взгляд на Жанну и подмигнула. Жанна подмигнула в ответ. Кира сидела в машине с Никитой. Снег за окном кружился медленно, почти задумчиво — падал на стекло и таял, оставляя тонкие прозрачные дорожки. Будто слёзы, которые никто не видел. В салоне было тепло, пахло кожей и кофе из подстаканника — остывшим, нетронутым, забытым. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Не могла поднять глаза. Потому что знала: стоит поднять — и она увидит его лицо. А его лицо она помнила слишком хорошо. Помнила, каким оно было, когда он дарил ей белые розы после каждого спектакля — всегда белые, всегда много, будто он скупал цветочный магазин перед каждым её выходом на сцену. Помнила, каким оно было, когда встречал её после занятий — стоял у входа, руки в карманах, немного мёрзнущий, но никогда не уходивший раньше. Помнила, каким оно было на том корабле, когда мир казался бесконечным и принадлежащим только им двоим. И помнила, каким оно стало, когда она сказала: прощай. Убитым. Она никогда не находила другого слова. Именно убитым — как будто она взяла что-то живое и перестала это держать. Отпустила. И это что-то упало. Она винила себя за этот взгляд долго. Очень долго. Он улыбнулся — той самой улыбкой. И у неё перехватило дыхание. — Привет, Кира, — сказал он тихо. — Как ты? В его голосе не было ни упрёка, ни холода. Только ровное, спокойное тепло человека, который всё решил внутри себя. Это было почти невыносимо — его спокойствие. Потому что её собственный внутренний мир в эту минуту не был спокойным совсем. — Это правда? — спросила она, и голос дрогнул раньше, чем она успела его удержать. — Ты поменял фамилию… чтобы что? Никита помолчал. Провёл пальцем по ободу руля — медленно, задумчиво, как человек, который возвращается к чему-то далёкому и тяжёлому, но уже не боится к этому прикоснуться. — Я отказался от семьи, чтобы мы были вместе, — сказал он. — Тогда мне казалось, что это единственный способ. Отец не принял бы невестку Воропаеву. Ну, я так думал. — Пауза. — Мне было легче отказаться от них, чем впустить в свою голову мысль, что нас разлучат. Поэтому я пошёл по самому надёжному пути. Как мне тогда казалось. Кира почувствовала, как что-то внутри неё медленно, болезненно сдвигается с места. — Никита… — слова застряли в горле. — Неужели ты… — Кир. Он повернулся к ней. И в его глазах — она смотрела, потому что не могла не смотреть — не было ни тени упрёка. Только спокойствие. То особое, выстраданное спокойствие человека, который прошёл через боль и вышел с другой стороны. Не сломанным. Другим. — Это было давно. Мы это пережили. Давай не будем… — он мягко качнул головой. — Я долго переживал нас. Мне было очень сложно тебя отпустить. Я тебя слишком любил, Кира. Она смотрела на него, и в её груди сжималось то, о чём она не позволяла себе думать все эти годы. Он говорил так ровно, так спокойно — будто рассказывал историю не о себе, а о ком-то другом. Но она знала: он помнит всё. Каждую розу. Каждый вечер у входа. Каждое слово, которое она сказала — и которое не сказала. И боль, и надежду, и тот последний взгляд, который она унесла с собой и не смогла забыть. Он слишком любил её. И она это знала. Знала тогда. И ушла. — Но потом появилась Фарфалла, — продолжил он. И голос изменился — стал мягче, теплее, наполнился чем-то живым, настоящим, тем, что невозможно сыграть. — Я так называю свою невесту. И я понял, что могу любить. Что умею. Что это во мне не умерло. Она не сдержала слезу. Не хотела плакать. Не хотела, чтобы он видел. Не хотела, чтобы он решил, что она плачет о нём, о том, что могло быть — потому что это было бы не совсем правдой. Она плакала о себе. О той себе, которая была слишком молодой, слишком влюбленной, слишком слепой, чтобы удержать то, что держала в руках. Она потеряла человека, который её очень любил. Потеряла не потому, что он ушёл. А потому что она не осталась. Своей глупостью, своей слепотой, своим страхом. И теперь он сидел перед ней — спокойный, счастливый, с этим светом в глазах, который зажёг кто-то другой, — и она понимала: это не вернуть. И не нужно возвращать. Но понимать это и не чувствовать боли — разные вещи. — Не плачь, — сказал он тихо. И потянулся к ней. Обнял — не как любимую. Не как женщину, которую когда-то хотел назвать своей. Как друга. Как человека, который был ему когда-то самым дорогим и который остался в его памяти — светлым, важным, настоящим. В этом объятии не было страсти, не было сожаления, не было той острой, почти невыносимой близости, которая бывает, когда два сердца бьются в унисон. Была только тихая, тёплая грусть. И принятие. И что-то похожее на прощение — не его её, а их обоих: прощение за молодость, за страх, за всё то, что они не смогли тогда. Она уткнулась ему в плечо. Он погладил её по спине — медленно, как когда-то, когда мир казался простым. Но теперь всё было иначе. Он пошёл дальше. Думал, что не сможет. Что разобьётся. Что никогда не полюбит так же — или сильнее. Но всё же пошёл. И нашёл. А она осталась. Не потому, что не хотела идти. А потому что боялась. И теперь, пока он говорил о другой с этой тёплой, невольной нежностью в голосе, она поняла: время не ждёт. И любовь не ждёт. Если не решаешься сделать шаг — кто-то другой сделает его вместо тебя. Жизнь не стоит на месте, пока ты собираешься с духом. — Прости меня, — прошептала она, не поднимая головы. — Не за что, — ответил он. — Ты ничего не сделала такого, за что нужно просить прощения. Мы просто… разошлись. Как в метро. Два поезда на разных путях. У каждого — своя станция. Она отстранилась. Вытерла слёзы — медленно, почти торжественно, как вытирают слёзы, которые были нужны. Он был прав. У каждого своя станция. Его поезд ушёл — давно, без лишнего шума, в правильном направлении. Её только отходил от перрона. Но теперь она знала: нужно ехать. Не оглядываться. Не жалеть о том, что осталось на платформе. Просто ехать — вперёд, туда, где её ждёт что-то, чего она ещё не знает, но уже чувствует. Она улыбнулась сквозь слёзы — криво, по-настоящему, некрасиво. Лучшая из улыбок. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что был. За то, что не злишься. За то, что ты… такой. Он улыбнулся — светло, открыто, по-дружески. Той улыбкой, которую она когда-то любила больше всего на свете. И которая теперь принадлежала другой жизни. Его жизни. — И ты будь счастлива, Кира. Ты это заслуживаешь. Она открыла дверь машины. Холодный воздух ударил в лицо — резко, отрезвляюще, возвращая в реальность. Снег кружился всё так же, не зная и не спрашивая ни о чём. Кира вышла, не оглядываясь. Но знала: он смотрит ей вслед. Знала так же точно, как знала когда-то, что он будет стоять у входа, руки в карманах, немного мёрзнущий, но никогда не уходящий раньше. Он смотрел ей вслед — и в его глазах было что-то, чему он не знал названия. Не боль. Не сожаление. Тихая, светлая грусть о том, что могло быть, но не случилось. Благодарность за то, что случилось. И — глубже всего, тише всего — уверенность, что всё, что происходит, происходит к лучшему. Даже если не сразу. Даже если сначала больно. Жанна поднялась в офис. В её шагах была та особенная пластичность, которую не натренируешь и не подделаешь — она просто была в ней, как порода, как дыхание. Мир подождёт, если надо. Мир всегда ждал Жанну Ларину. Катя шагала рядом — лёгким, почти летящим шагом, не глядя под ноги, одновременно печатая ответ мужу, который спрашивал, что она хочет на ужин. Жанна покосилась на неё с тёплой улыбкой. Что она хочет на ужин. Такая маленькая, такая обычная фраза — и в ней целая жизнь. Она скользнула взглядом по стенам коридора. Когда-то она не могла представить, что эти стены станут для неё чем-то большим, чем просто место мести. Но именно здесь всё изменилось. Именно эти коридоры привели в её жизнь то, чего она не искала и о чём перестала думать. Привели Воропаева. Привели любовь. Она ничего не сказала вслух. Просто улыбнулась стенам — как старым знакомым — и пошла дальше. В конференц-зал она вошла спустя час после начала переговоров. Пока новый совет директоров решал судьбу того, что осталось от империи, они с Никитой пили кофе в маленькой кофейне через дорогу — в той самой, с запотевшими окнами и слишком громкой музыкой, которую почему-то всегда хотелось простить. Брат рассказал о разговоре с Кирой. Признался: тот разговор был нужен, чтобы окончательно отпустить. Не с горечью, не с болью — с той тихой, светлой грустью, которая бывает, когда закрываешь одну книгу и берёшь в руки другую. Никита понял, что готов идти вперёд — со своей Фарфаллой, со своей новой жизнью. Это понимание не пришло вдруг: оно созревало долго, как вино, которое ждёт своего часа и однажды становится именно тем, чем должно было стать. Жанна слушала и чувствовала, как что-то внутри теплеет. Потом сказала ему — не удержав улыбки — что родители поехали к крёстному. Праздновать. Вместе. Отец, который не произносил имени Жоры вслух, для которого новость о его прошлом браке со Светой стала ударом, — сегодня сам позвонил. Сам предложил поехать к брату Жоре. Не ссориться, не выяснять — просто быть рядом в важный день. Это был прогресс. Нет — это было маленькое, негромкое, настоящее чудо. Они ещё успели прочитать статью — ту, которая наконец расставила всё по местам: кто такие Ждановы, чьим было «ЗимаЛетто», как всё начиналось и чем закончилось. Выверенная, жёсткая, без лишней крови. Ровно столько правды, чтобы она стала известна. Никита спросил, что теперь будет с брендом. Жанна ответила, что оставила это решение отцу. А он сказал: заморозит. Дальше — будет видно, может продасть, а может отдаст в надежные руки. Будет видно. два слова, которые когда-то звучали как уклонение. Сегодня — как мудрость. К конференц-залу они с Катей подошли вместе, и уже издалека был слышен голос Киры: — Сам ты безвкусица. Жанна улыбнулась прежде, чем успела постучать. А потом вошла в этот зал, как в зал театра. — О, Жан... Кира подняла голову — и на её лице сначала появилось облегчение, потом лёгкая, почти неуловимая настороженность. Взгляд скользнул к Феде, который в ту же секунду посмотрел на Жанну — и этот быстрый, почти случайный обмен взглядами Жанна поймала мгновенно. Кира машинально поправила локон. Ну надо же, — подумала Жанна. — Ничего себе. — Извини, мы тут увлеклись. - продолжила Кира. — Жан, спаси меня от них. — Малиновский уже поднимался навстречу с видом человека, которого несправедливо обижают всем залом. Обнял за плечи — легко, по-братски. — Они не хотят название «Дом янтарного шика». А это же звучит! — Вижу, вы нашли название, которое хотел Юрий Воропаев, — улыбнулась Жанна. — Оно было в документах. — Именно! И оно прекрасно. — Рома развёл руками. — А он не хочет. — У акционеров всегда выигрывает большинство, — ответила Жанна. — И название интересное. Думаю, вызовет много разговоров. — А я о чём, — с удовлетворением произнесла Кира. — Я на минуту. — Жанна мягко перебила общий шум, и в её голосе оказалось столько спокойной, ненавязчивой власти, что спор мгновенно стих. — Хочу познакомить Андрея с Катериной Валерьевной. Андрей поднял голову. Смотрел на Катю так, как смотрят на что-то непредусмотренное — не неприятное, нет, скорее... неожиданное. В его взгляде мелькнуло то особое мужское любопытство, которое он обычно даже не давал себе труда скрывать. — А, — протянул он лениво, неторопливо, с ног до головы, — вертухай? Катя не отвела взгляда. Она смотрела на него — спокойно, ровно — с той уверенностью, которая не кричит о себе и именно поэтому действует сильнее всего. Не наглость. Та уверенность, которая бывает у людей, знающих себе цену, — и не нуждающихся в том, чтобы её кому-то доказывать. — Называйте как хотите, Андрей Павлович. В её голосе зазвенела сталь — тихая, выверенная. Та самая, которую Жанна когда-то слышала в своём собственном голосе и долго училась не терять. — Но уважение здесь обязательно. Принцип тот же, что у заключённых к своим вертухаям: не потому что хочется, а потому что так устроена система. Если надумаете что-то нарушить — я буду первым человеком, который об этом узнает. И первым, кто сообщит куда следует. Точнее — кому следует. Пауза. Короткая, тягучая, точная. — Вы сейчас на испытательном сроке, Андрей Павлович, — добавила она тише, и в этой тишине вдруг проступило что-то почти личное. — Не забывайте. Андрей помолчал. Потом усмехнулся — но в этой усмешке не было прежней самоуверенности. Было что-то другое, чего он сам от себя не ожидал. Интерес. Он снова посмотрел на неё — не с вызовом уже, а с той опасной мужской откровенностью, от которой у женщин пересыхает в горле. Катя выдержала. И даже усмехнулась — едва заметно, уголком губ. — Вы, Андрей Павлович, похоже, привыкли, что всё вокруг ваше, — сказала она негромко, почти только для него. — Теперь здесь ваших только десять процентов акций. Помните об этом. А забудете — напомню. Андрей медленно выдохнул. — Я понял, Катерина Валерьевна. Между ними проскочила искра. Та самая, которую Жанна узнала бы из тысячи. Ох, Катя, — подумала она с усмешкой, которую оставила при себе. — Я в тебя верю. Только не заставляй меня сюда возвращаться. — Твоя ученица, Жанна? — спросил он, почти мурлыча, поворачиваясь к ней. Жанна подняла бровь. Одно движение — и Андрей тут же потупился, не выдержав зрительного контакта. С Жанной он вообще не мог долго смотреть в глаза, когда она поднимала бровь. Это было выше его сил с того дня когда она сняла маску дурнушки и вернула себе свой облик. Он вернул взгляд к Кате — и поправил галстук. Жанна заметила. Заметила всё. Кристина, поднялась. — Кир, — сказала она сестре, — я говорила тебе об этой девушке. Давай предложим ей остаться. Прекрасный экономист, опыт, которого нам не хватает. И — судя по всему — умеет держать в узде самых... непокорных. Последнее слово она произнесла с лёгкой улыбкой, даже не взглянув на Андрея. Но все всё поняли. Разговор завязался быстро, живо. Кира говорила убедительно, Кристина добавляла аргументы, пакет акций звучал весомо — и Жанна видела: Катя останется. Не потому, что не найдет другую работу. А потому что она чувствовала — здесь нужна она сама. Это разные вещи, и Катя это понимала. Жанна почувствовала тихое, прочное спокойствие. Почти. Потому что Андрей снова посмотрел на Катю — на секунду дольше, чем это можно было объяснить деловым интересом. Что-то в его лице изменилось, едва уловимо — как меняется свет, когда солнце уходит за облако. Или выходит из-за него. Она перевела взгляд — и увидела Федю. Тот сидел рядом с Кирой чуть ближе, чем того требовал протокол, и как раз подавал ей стакан воды — молча, естественно, будто иначе и быть не могло. Кира взяла стакан, даже не заметив, как её пальцы на секунду задержались на его руке. Они ещё не знали. Оба. Но Жанна уже видела — так, как видят люди, сами прошедшие через это, — как тихо и неотвратимо начинается то, что начинается само. Двое, которые не искали друг друга. Которые нашли. В этом офисе начиналась новая жизнь. Не её. Чужая. И не ворованная — и это было прекрасно. И это было правильно. — Ты уверена? — спросила Кира, когда Жанна начала прощаться. В её голосе было столько надежды — надежды, что она передумает, останется. Эту нежность хотелось сохранить, как фотографию. — Уверена. — Без колебаний. Без сожаления. — Моя история здесь закончена. Ваша — только начинается. Она повернулась к Саше. Они стояли рядом — оба в костюмах почти одного оттенка, оба с тем же лёгким наклоном головы, словно супруги с многолетним опытом за плечами. Она шагнула ближе и шепнула — тихо, только для него: — Жду тебя вечером. С сюрпризом. В её голосе было столько обещания, что Саша чуть прикрыл глаза, сглотнул — и ответил тем же шёпотом: — Я быстрее ветра. Она вышла из конференц-зала. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Жанна шла к лифту — не оглядываясь, не замедляясь, — и лицо её светилось той улыбкой, от которой нет защиты. За её спиной оставались люди, которые справятся. Которые найдут друг друга. Которые выстроят что-то своё — из того, что уцелело, и из того, что только рождается. Искры. Новые истории. Двери, которые открываются — не чужие, не украденные, а свои. Лифт закрыл двери и увёз её с лёгкой улыбкой — в её собственную жизнь. Он шёл за адресом, который она прислала. Не знал — куда и зачем. Знал только, что ждёт сюрприз, что он должен быть там в определённое время, — и этого хватало. Даже если бы она сказала «поехали на край света», он бы не стал спрашивать. Он бы просто сел и поехал. Он уже окончательно понял: он сделает для неё всё. И то, как она заступилась за него перед своим отцом, дало понять — и она для него сделает всё. Он ехал через весь город, смотрел на огни, которые размазывались за стеклом в золотые полосы, и думал о том, что эта женщина — никогда, никогда — не перестанет его удивлять. Он давно привык, что она всегда на шаг впереди. Что она видит то, чего не видят другие. Что она играет по правилам, которые знает только она. Но то, что ждало его в конце этого пути, он не мог представить даже в самых смелых фантазиях. Особняк был старым — с высокой лепниной на фасаде, с тяжёлой дубовой дверью, с лестницей, которая скрипела под ногами так, будто хранила чужие тайны и не спешила отдавать свои. Он открыл дверь — и замер. Зал был маленьким, интимным, созданным не для толпы, а для избранных. Бархатные кресла цвета бордо. Зеркала в пол, множащие свет. Приглушённые софиты, которые роняли на сцену мягкие золотистые пятна — не освещая, а обещая. Воздух был тёплым, почти осязаемым — и пах только ею. Её духами. Её кожей. Её присутствием, тем особенным, неповторимым, которое он научился узнавать раньше, чем видел её. Ничего лишнего. Только она. Только он. Только этот момент. И тогда он вспомнил. Тот вечер в «Аполло», когда она сказала — легко, почти вскользь: «Может, когда-нибудь я станцую для тебя». Он подумал тогда, что она дразнит. Что это игра, один из её фокусов. Но она никогда не шутила о таких вещах. Никогда. В центре сцены стояла ширма. Чёрная, высокая, почти до потолка, с серебряной бахромой по краю, которая чуть покачивалась от невидимого движения воздуха. За ней горел свет — тёплый, янтарный, — и на белой ткани жила её тень. Медленная. Грациозная. Знакомая и новая одновременно. Он сел в первое кресло. Музыка зазвучала — томная, тягучая, с глубокими контрабасными нотами, которые отдавались не в ушах, а где-то ниже, в самой сердцевине. Джаз с привкусом абсента. Музыка, созданная для ночи. И она начала. За ширмой руки поднялись вверх — медленно, с ленивой, царственной неспешностью. Скользнули по плечам, по шее, по ключицам — каждое движение выверенное, каждое — как строчка в стихотворении, которое читаешь и не можешь остановиться. Тень прижалась к ткани, и он увидел изгиб талии, линию бедра, откинутую голову. Силуэт на белом — как гравюра, как сон, как то, что видишь и не веришь, что видишь. Она двигалась так, будто была не человеком, а музыкой, которая вдруг обрела форму. Он не дышал. Он даже не заметил, что не дышит. А потом ширма упала. Не рухнула — упала. Плавно, как занавес в конце акта, как последняя страница книги, которую не хочется заканчивать. И открыла её. Жанна стояла на сцене в золотом свете — и смотрела на него сверху вниз. На ней был корсет цвета старого золота, туго зашнурованный на талии, с кружевными подвязками, с чулками, которые мерцали в свете софитов — как будто их ткали из лунного света и паутины. Волосы распущены, падали на плечи волной, касались ключиц, и в каждом локоне плясали золотые искры. Длинный чёрный пеньюар она держала в опущенной руке — небрежно, как держат то, от чего вот-вот откажутся. Она была прекрасна. Не просто красива — прекрасна. Той красотой, которая рождается из свободы. Из смелости. Из того редкого, почти невозможного умения быть собой — полностью, без остатка — и делать из этого искусство. Она улыбнулась. Медленно. Чувственно. С тем особым знанием в глазах, которое бывает у женщин, знающих свою силу и не боящихся её. Он сжал подлокотники кресла. Она сделала первый шаг. Бедро качнулось в такт музыке — плавно, почти лениво, как волна, которая знает, что доберётся до берега, никуда не торопясь. Её рука скользнула по корсету — по золотым косточкам, по шнуровке, по кружеву на краю, — и каждое касание было намеренным, каждое говорило больше, чем любые слова. Она подняла ногу, поставила её на низкий стул на сцене — медленно, театрально, с той особой грацией, которая есть только у женщин, знающих цену каждому движению. И провела рукой по чулку. От щиколотки. Вверх. Медленно. Ещё медленнее. Пальцы скользили по кружеву, и он видел, как напрягаются мышцы под её кожей, как блестит шёлк в свете софитов, как её дыхание чуть меняется — совсем немного, самую малость. Она опустила ногу. Повернулась к нему спиной. Наклонилась. Волосы рассыпались по спине тёмной волной, и корсетная шнуровка — тугая, аккуратная, каждая верёвочка на месте — открылась его взгляду, как карта незнакомой страны, которую хочется изучить до последней линии. Она выпрямилась, не торопясь, откинула голову, и смех — тихий, гортанный, совершенно невыносимый — поднялся к потолку и растворился в золотом свете. Музыка стала гуще. Глубже. Труба вступила низко, почти вкрадчиво. А потом она взяла стул. Поставила его ровно в центр луча софита. Медленно, с нарочитой, почти жестокой грацией, села на него верхом — лицом к нему, широко разведя колени. Спинка стула была у неё за спиной. Она откинулась на неё, выгнувшись в корсете, и положила руки на свои бёдра. И замерла. Свет падал на неё сверху, выхватывая каждую деталь: кружево трусов, тугие подвязки, блеск чулок, ложбинку между грудью. Она смотрела на него. Он не мог отвести взгляд. А потом — резко. Без музыки. Без подготовки. Она развела ноги ещё шире — одним движением, резким, как удар хлыста. Так, что его дыхание перехватило. И медленно, томно, глядя ему прямо в глаза, провела ладонями по внутренней стороне бёдер — от коленей вверх, к самому кружеву, задержалась там на секунду, провела пальцами по ткани — и так же медленно повела обратно, к коленям. Она сделала это дважды. Первый раз — играя. Второй раз — уже властно, нажимая пальцами чуть сильнее, так, что кожа под чулками чуть побелела от нажима. Её губы приоткрылись. Она выдохнула — протяжно, с хрипотцой. И улыбнулась. — Нравится? — спросила она тихо. — Смотреть? Он не мог говорить. Он только сжимал подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Она встала со стула. Медленно. Оставила его посреди сцены — как трон, на котором она только что восседала. Она встала в ритме музыки кабаре и, пританцовывая, подошла к нему. Присела. Протянула руку. Он встал, не раздумывая. Поднялся на сцену, и она прижалась к нему — сразу, без паузы, как будто это было продолжением танца, следующей его фразой. Корсет был тёплым под его руками. Шнуровка — тугой. Её дыхание — неровным. Он забыл, как дышать, ещё когда зашёл в этот зал. Она поцеловала его первой. Медленно. Глубоко. Так целуют, когда слова давно закончились и осталось только это — единственный язык, которому не нужен перевод. Он ответил, и в этом поцелуе было всё. Тот день, когда они встретились. Все ночи, которые были. Все обещания, которые ещё не были произнесены вслух, но уже давно существовали — между ними, в воздухе, в каждом взгляде. Его руки скользнули по её спине, по корсету, по кружеву, и она выдохнула ему в губы — тихо, протяжно. Свет падал на них мягкими золотыми тенями. Зал был пуст. Весь мир был пуст. И были только они двое — посреди этой маленькой сцены, в этом маленьком зале, в этом старом особняке, где она приготовила для него то, что нельзя купить и нельзя попросить. Только почувствовать. Только принять. Только сохранить — на всю жизнь, как хранят вещи, которые бывают однажды. Говорят, что жизнь похожа на кабаре — и те, кто говорит это, правы целиком и полностью, потому что кабаре — это не только свет и музыка, это ещё и умение вживаться в роль, надевать нужный костюм в нужный момент, улыбаться залу, когда внутри темно, и находить в себе силы выйти на сцену снова — после антракта, после провала, после того, как казалось, что больше не выйдешь никогда. Это умение читать партнёра по движению плеча, по паузе между словами, по тому, как он дышит, когда думает, что его не слышат. Это искусство держать ритм — свой и чужой одновременно — и не терять его даже тогда, когда музыка обрывается. Но кабаре в одиночку — это совсем другая история. Когда танцуешь один, каждое движение правильное но не настолько яркое, потому что некому его поймать, некому ответить, некому держать тебя, когда ты падаешь в наклоне и знаешь, что упадёшь, если не будет рук. Совсем другое дело — когда рядом надёжный партнёр и надёжные люди, когда ритм на двоих, когда можно позволить себе закрыть глаза в самом сложном па и знать: он не отпустит. Тогда кабаре становится тем, чем должно быть — живым, тёплым, настоящим. Именно так — в паре, в ритме, плечом к плечу — Жанна и Саша шли вперёд. И будут идти. Италия встретила их так, как умеет встречать только она: запахом кофе и старого камня, светом, который ложится на всё золотом, и той особенной итальянской убеждённостью, что красота — не роскошь, а обязанность перед самой жизнью. Они летели туда по делу — реализовать подарок, который Жанна готовила для Саши, с тем особым удовольствием, которое бывает, когда точно знаешь, что попадёшь в самую сердцевину: встреча с бюро, которое могло помочь ему наконец воплотить давнюю мечту об обновлении крепкого, но заброшенного завода в Туле — превратить его во что-то живое, современное, своё. Он работал, она работала, и между переговорами и встречами они бродили по улицам, где брусчатка помнит чужие века и никуда не торопится, ели в маленьких тратториях, где хозяин сам приносит вино и остаётся поговорить, — не потому что обязан, а потому что иначе не умеет, — смотрели на закаты над черепичными крышами, которые горели так, будто кто-то поджёг небо специально для них, и на рассветы над водой, серые и тихие, полные обещания. И где-то между делом и нежностью, между деловым ужином и прогулкой вдоль канала, когда воздух пах водой и старым камнем и весь мир казался меньше их двоих, — он остановился, взял её руку и попросил выйти за него замуж. Не речью. Не сценой. Просто взял — и спросил. Тихо и серьёзно, как спрашивают о том, в ответе на что уже не сомневаются, но всё равно хотят услышать вслух, потому что некоторые вещи должны быть произнесены. Они вернулись домой обручёнными — и съехались в ту же неделю, без долгих раздумий и без лишних разговоров, потому что оба давно знали: то, что у них есть, не терпит расстояний. Мама Жанны пустила слезу от счастья так искренне и так красиво, как умеют плакать только женщины, которые давно ждали именно этого и давно знали, что дождутся, — она смотрела в глаза дочери, видела в них тот свет, который не подделать и не скрыть, и слёзы текли сами, потому что сердце не умещалось в груди от того, как ей было хорошо в эту минуту. Она обняла Сашу — порывисто, крепко, с той безоговорочной теплотой, которая его удивила, потому что он не ожидал таких объятий, не знал, что умеет их принимать, — и вдруг почувствовал, как от этой сильной женщины исходит что-то такое настоящее и такое тёплое, что он обнял её в ответ — с тем новым, незнакомым ему прежде чувством, которое, кажется, и называется словом семья. Отец был рад — по-своему, по-ларински, сдержанно и с достоинством, — рад видеть дочь с такими горящими глазами, но ещё не до конца принял решение по человеку рядом с ней. Он смотрел на Сашу с тем спокойным, оценивающим взглядом, которым смотрят на людей, которых ещё не приняли, но уже почти собираются, — и подшучивал над будущим зятем легко, с той особой мужской иронией, которая в семье Лариных всегда была высшей формой расположения, потому что над чужими здесь не шутили. Саша отвечал в тон, не теряясь, парировал точно и с юмором, и все за столом видели: они поладят. Это был вопрос времени — совсем немного времени. Жизнь, которую они выстраивали вместе, не была тихой — она была насыщенной, многослойной, сотканной из двух совершенно разных миров, которые оказались удивительно совместимы, как две мелодии, написанные в разных тональностях и звучащие вместе лучше, чем по отдельности. Жанна вела семейный бизнес — методично, элегантно, с той железной хваткой, которую унаследовала от отца и отточила сама до совершенства, — работала из Москвы, иногда улетала в Норвегию на переговоры и встречи, и постепенно, шаг за шагом, с той уверенной неспешностью, которая бывает у людей, знающих, куда идут, открыла российский филиал, который заработал сразу и уверенно, потому что она не умела иначе. Саша служил в министерстве, и параллельно они вместе занимались заводом в Туле — их общим детищем, любимым и требовательным, как всё, что создаётся не ради выгоды, а ради идеи, ради того, чтобы что-то живое появилось там, где прежде была пустота. По вечерам они разворачивали чертежи прямо на кухонном столе, спорили о деталях, которые казались мелкими и оказывались принципиальными, и засыпали с тем редким, почти детским ощущением, что делают что-то настоящее — что-то, за что не будет стыдно. «Янтарный шик» делал первые уверенные шаги — неторопливо, с достоинством, словно сам знал, что торопиться незачем и что всё, что имеет настоящую ценность, требует времени и терпения. Кира в роли президента — иногда сжимая в кулак лёгкую панику от мысли, что у них только три года, чтобы выйти на достойный уровень, — делала всё с той расстановкой и точностью, которую старательно воспитывала в себе, зная, что именно это качество отличает тех, кто строит, от тех, кто только планирует строить. Первая коллекция — бельё, тонкое и безупречное, как хорошо сформулированная мысль, — вышла тихо и разошлась быстро. Потом верхняя одежда: пальто с янтарными пуговицами и жакеты с ручной отделкой, все — с тем особым характером, который невозможно скопировать, потому что он живёт не в крое, а в истории, которую невозможно придумать, можно только прожить. Они искали дизайнера — долго, требовательно, отвергая всех, кто был просто хорош, и ожидая того, кто окажется точным, — и этот поиск был кропотливым, но никто не торопил, потому что все понимали: такие вещи нельзя торопить. Андрей успокоился. Это была, пожалуй, самая неожиданная новость года — тихая, почти невероятная, но совершенно настоящая, как бывают настоящими вещи, которых не ждёшь и которые именно поэтому удивляют сильнее всего. Он работал над производством с такой сосредоточенной, почти монашеской отдачей, что люди, знавшие его прежде, не сразу узнавали в этом человеке того Андрея, который умел разрушать всё, к чему прикасался, — теперь он создавал, и это шло ему гораздо лучше. Говорили, что живёт он прямо на заводе, знает каждую машину и каждого рабочего, превратил производство во что-то живое и современное, чем невозможно не гордиться. А ещё говорили — вполголоса, с улыбкой, которую никто не прятал особо, — что жить на заводе значительно веселее, когда к тебе регулярно спускается с административного этажа одна красивая молодая особа, несмотря на кольцо на пальце и мужа, который ждёт её дома. Эту историю вслух не обсуждали. Но все всё знали — и молчали с тем особым молчанием, в котором умещается всё понимание мира. Этот год был годом свадеб — будто жизнь вокруг них решила наверстать всё, что откладывала слишком долго, и делала это весело, щедро, не жалея. Никита женился на своей Фарфалле — тихо, нежно, в окружении самых близких, и в его улыбке в тот день было столько покоя и такого ясного, незамутнённого счастья, что у Жанны защипало глаза ещё до того, как начался обряд, — но слеза упала только тогда, когда отец обнял сына, крепко, по-настоящему, и когда Никита сказал, что дарует жене фамилию Ларина, и в этом простом жесте было столько всего, что даже те, кто не знал истории, почувствовали её вес. Жора и Света — крёстный и та самая Света, история которых была долгой, сложной и закончилась именно так, как должна была закончиться, — сели за стол, окружённые людьми, которые любили их слишком сильно, чтобы не простить, и отец Жанны произнёс тост — коротко, по-ларински, без лишних слов, — но Жора понял всё, и все за столом поняли, что друг, что брат отпустил все обиды, а когда он отшутился, что своячница наконец стала невесткой, все засмеялись сквозь слёзы, а потом прослезились по-настоящему, когда Роман встал и назвал их матерью и отчимом — тем самым отчимом, который стал больше чем отцом. Малиновский и Эличка поспешили — сыграли свадьбу на полгода раньше, чем планировали, потому что Эля хотела родить в браке, и она родила девочку, которую назвала Светланой — в честь свекрови, потому что однажды сказала Роме, что восхищается историей его матери и хочет, чтобы её дочь носила это имя, — и Рома рассказал Жанне об этом шёпотом, с таким счастливым и растерянным лицом, что она расхохоталась и крепко обняла его, а потом долго смотрела на маленькую Свету, которая спала в кружевном конверте с видом человека, которому всё на свете совершенно безразлично, и думала о том, как странно и как прекрасно устроена жизнь — как она умеет рифмовать имена и судьбы, как будто знает что-то, чего мы ещё не знаем. Коля собрался и уехал на Бали — с тем самым парнем из отдела продаж бывшего «ЗимаЛетто», с которым его не раз замечали в московских ресторанах люди, умевшие смотреть, — и проводы вышли такими шумными, тёплыми, с танцами и речами и всеобщим весельем, которое бывает только когда все счастливы по-настоящему, что в какой-то момент вся компания поняла одновременно: это не проводы. Это свадьба. Маленькая, неофициальная, самая настоящая. Славик и Женя, сыграв свою свадьбу — шикарную, пишную, громкую, — уехали в Норвегию и помогали Жанне вести бизнес оттуда, с той преданной эффективностью, которая бывает только у людей, которым доверяешь не потому, что проверил, а потому что знаешь — и знаешь давно. А Женечкина книга — «Кабаре», написанная в промежутках между переговорами и рассветами над фьордами, — была куплена норвежским издательством, стала бестселлером и готовилась к экранизации, пока её автор уже вовсю работала над второй частью с тем же азартом, с каким однажды начала первую. А потом — Кристина и Стёпа. Тайно. Без предупреждения. Просто однажды явились с кольцами и со спокойными лицами людей, которые всё уже решили внутри себя и никому ничего не должны объяснять, — и Воропаевы ахнули, а Саша смотрел на сестру долго, с тем особым выражением человека, который не знает, смеяться ему или восхищаться, а потом сказал тихо, с улыбкой, от которой не было защиты: он даже не удивится, если окажется, что Жанна знала об этом раньше него. Он принял брак сестры быстро — не без острых шуток в адрес пары и особенно зятя, с которым провёл отдельный, серьёзный, мужской разговор, после которого Стёпа вышел с таким лицом, будто прошёл собеседование у строгой комиссии и, кажется, получил добро. Стёпа открыл детективное агентство, в котором Кристина была, по её собственному определению, прирождённым детективом — и, судя по тому, как шли дела, определение было совершенно точным. Воропаевы тихо беспокоились о Кире — с той особой семейной нежностью, которая выражается в осторожных вопросах и многозначительных паузах, — не зная, не догадываясь о том, что происходило за закрытыми дверями. А происходило вот что: Кира и Федя — тихо, горячо, неизбежно, как бывает неизбежным всё, что начинается с искры в самый неподходящий момент и разгорается вопреки всему, что должно было этому помешать, — и этот роман был слишком живым, слишком горячим и слишком настоящим, чтобы остаться в тени навсегда, и все, кто умел смотреть, уже чувствовали: рано или поздно он станет явным. Петя и Вика начали — осторожно, неуверенно, как начинают люди, которые уже ошибались и теперь боятся торопиться, — попробовали съехаться, и это было похоже на эксперимент, который оба боялись называть вслух, но которого оба очень хотели, — Петр нёс службу в охране министерства, Виктория училась на заочном и шла вверх уверенно, работая помощником финансового директора Пушкарёвой Катерины Валерьевны, которая, говорят, умела разглядеть толк в людях с первого взгляда. Сегодня Саша и Жанна играли свадьбу. Они готовили её долго и с огромным удовольствием — не грандиозный праздник для всего города, а что-то своё, тёплое, камерное, соразмерное тем людям, которыми они были: только самые близкие, только те, без кого невозможно представить ни одного важного дня. Небольшой зал в старинном особняке на юге Италии с высокими потолками и живыми цветами, которые Жанна выбирала сама, потому что доверить это кому-то другому было выше её сил, — белые розы и ветки эвкалипта, длинные столы со свечами, тихая музыка, которая не перекрикивала разговоры, а была их фоном — тем самым, что запоминается потом не мелодией, а ощущением тепла, которое было в тот вечер. Всё — шикарное и человеческое одновременно. Именно так, как они оба любили. Утром, пока Саша собирался, в дверь постучали. На пороге стоял Боря. Немного взволнованный — с маленькой коробочкой в руке, которую держал так, как держат что-то одновременно хрупкое и очень тяжёлое. Саша открыл дверь и смотрел на него молча. — Я должен был отдать их раньше, — сказал Боря. — Но не знал как. Он открыл коробочку. Запонки. Старые, тяжёлые, тонкой работы, золото тёмное от времени, но живое и настоящее — такое не стареет, оно только становится глубже. Юра Воропаев надевал их на собственную свадьбу много лет назад, когда впереди казалась вечность и мир был другим, — а по традиции семьи Воропаевых запонки со свадьбы отдавались брату на хранение, но брата у Юры не было. Был Боря — который и был ему братом по всему, кроме крови, — и Юра отдал их ему со словами, которые Боря помнил наизусть: ты мне за брата, вот и держи. Боря держал. Даже когда они поссорились. Даже когда казалось, что всё сгорело и ничего не осталось, и незачем хранить то, что принадлежит человеку, которого больше нет рядом. Даже тогда рука не поднялась выбросить эту коробочку — просто не поднялась, и всё. Саша взял запонки. Смотрел на них долго, не поднимая головы, — а потом поднял, и Боря увидел в его глазах всё то, что не нуждалось ни в каких словах. Борис помог ему надеть запанки и стукнул его по плечу — дважды, крепко, по-мужски — и пошёл, не оглядываясь, потому что знал: сейчас у Саши есть дела важнее. Саша посмотрел в зеркало... Отец, — подумал он. Просто: отец. И пошёл жениться. А где-то далеко — в загородном доме в Лондоне, там, где туман ложится на траву по утрам и не торопится уходить, где время течёт иначе, медленнее, как будто ему тоже нужен отдых, — Ждановы сидели у камина. Огонь горел тихо, размеренно, не торопясь. Павел смотрел на него с лёгкой, рассеянной улыбкой человека, который после долгого лечения наконец научился просто сидеть у огня и думать о чём-то своём — ни о чём важном, ни о чём срочном, просто думать, и это само по себе уже было победой. Загородная жизнь шла ему: она не требовала от него ничего, кроме присутствия, и он присутствовал — спокойно, ровно. Марго сидела напротив с вязанием в руках. Шарф — длинный, тёмно-синий, уже почти до пола, — который никто не будет носить, но который нужно было вязать, потому что руки должны быть чем-то заняты, когда голове нельзя думать слишком громко и нельзя позволять мыслям собираться в слова. Сын позвонил раньше — рассказал о свадьбе, о Саше и Жанне, о том, как счастливы все вокруг, перечислял имена и истории, и Марго слушала, кивала, улыбалась в нужных местах, а потом положила трубку и взялась за спицы — и вот тогда по щеке поползла слеза. Тихая, нежданная, предательская. Она вытерла её быстро, прежде чем Павел успел заметить. Потянулась к стакану с водой, достала таблетку — маленькую, белую, ставшую за этот год такой привычной, что она уже не думала о ней, просто принимала, как принимают то, без чего не справиться, — и запила молча. Снова взяла вязание. Петля. Ещё одна. Шарф рос медленно и ровно, никому не нужный. Она глотала таблетку и глотала слова — потому что если она откроет рот, если позволит себе произнести то, что лежит в ней тихим, тяжёлым, никуда не девающимся камнем, — всё рухнет. Снова, по-другому, но рухнет. Только она и Анна знали правду о том, что Андрей Жданов не сын Павла, а племянник — только они двое, и пока это знали только они двое, мир держался: шатко, криво, с трещинами, которые Марго замазывала улыбками и антидепрессантами и молчанием, — но держался. Она вытерла вторую слезу. Взяла спицы. Петля. Ещё одна. За окном туман лежал на английской траве, не торопясь никуда. Огонь в камине потрескивал ровно и тихо. Павел думал о своём. А Марго вязала шарф, который никто не будет носить, и молчала — потому что молчание было единственным, что она научилась делать на своей реабилитации. Она молчала...Пока, молчала. «Янтарный шик» стоял на середине пути — ровно на половине времени, которое отмерил щедрый инвестор, — но уже знал, что выстоит, уже знал, что справится, потому что внутри него жили люди, научившиеся начинать заново — из обломков, из пепла, из того, что другие давно списали, — и теперь они были в этом уверены. Судьба «ЗимаЛетто» сложилась так, как, пожалуй, никто не мог предугадать. Борис, поговорив с женой и дочерью, принял решение, которое казалось ему единственно правильным — и на свадьбе сына вручил Никите конверт с документами: бренд переходил к нему полностью, как подарок от троих людей, которые знали, что он сделает с этим что-то настоящее. Никита не ожидал — и именно поэтому это ударило так точно и так глубоко: отец не просто простил, он доверил. А доверие Бориса Ларина было не из тех вещей, которые раздают легко. Никита взялся за дело так, как берутся за него все Ларины — скрупулёзно, без спешки, с той въедливой точностью, которая не терпит приблизительности ни в деталях, ни в смыслах. На месте замороженного прошлого вырос Дом вечернего платья — «ЗимаЛетто» в новом прочтении, с новым дыханием: скульптурный крой, глубокие тёмные оттенки и несколько вещей цвета старого золота, которые разбирали первыми и о которых потом говорили дольше всего. Говорили и о другом: что эскизы Никита рисует сам — поздними вечерами, когда в доме тихо, — и что Фарфалла всегда смотрит на них первой и говорит честно, без скидок на любовь, и именно поэтому он верит ей больше, чем кому-либо. Они произвели фурор — тихий, но настоящий, из тех, что не гремят сразу, а расходятся волнами, — и уже было ясно: это только начало. Впереди — больше. Вокруг все жили. Несмотря ни на что. Вопреки всему, что было — предательствам и потерям, маскам, которые носили слишком долго, и правдам, которые открывались слишком поздно, и всей той сложности, из которой состоит человеческая жизнь и которую никто не отменял и не обещал отменить. Жили — и были счастливы. Каждый по-своему. Каждый в своём ритме. Каждый с тем, кого выбрал или кого нашёл — случайно, нечаянно, в самый неподходящий момент, который оказался единственно возможным. Потому что жизнь — это кабаре. Со своим светом и своими тенями, со своей музыкой, которая иногда обрывается в самом неожиданном месте, с масками, которые снимаешь не тогда, когда хочешь, а тогда, когда больше не можешь их держать, с любовью, которая приходит не по расписанию, с предательствами, которые болят — и проходят, с прощениями, которые даются труднее всего и стоят дороже всего. И с теми редкими, почти невозможными моментами, когда рядом оказывается человек, с которым твой ритм совпадает — и тогда кабаре становится теплее. Ярче. Настоящее.