Ты крестишься не той рукой

***

Солнце, бледное и водянистое, как разбавленное молоко, пробивалось сквозь заляпанные грязью окна душевой детского приюта Святого Иуды Фаддея. Воздух здесь всегда был густым, влажным, пропитанным запахом дешевого хозяйственного мыла, ржавых труб и чего-то глубинно-затхлого — старой плесени, проросшей сквозь швы кафеля в виде мрачных, расплывчатых очертаний, иногда напоминающих замыленному глазу ребенка, то ли плачущих святых, то ли скрюченных грешников в аду. Капли воды, медленные и тяжелые, падали с потрескавшихся душевых леек, отсчитывая время до утренней поверки. Их мерный стук был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину раннего утра. Мизи стояла под одной из этих леек, не пытаясь трогать кран. Ледяная струя могла обрушиться в любую секунду — трубы в приюте жили своей жизнью, подчиняясь лишь законам коррозии. Она сжимала в кулаке что-то маленькое, липкое, теплое. Конфету, украденнвю вчера из жалкого запаса сладостей, предназначенных для выделившихся своим примерным поведением. Карамель, дешевая и приторная, таяла от тепла ее ладони, превращаясь в вязкую, розоватую массу. Она напоминала Мизи засохшую кровь на старинной, потемневшей от времени и копоти, иконе святой Агаты — той самой, что висела в углу холодной, пропахшей ладаном и пылью, часовни приюта. Святую Агату пытали, отрезали груди, а после придали огню, но она осталась верна своему Господу. Мизи смотрела на липкую сладость в своей руке и думала, что верность, должно быть, тоже бывает липкой и неудобной. Ее взгляд скользнул к соседней лейке. Там, под ней, стояла Суа. Голая, болезненно худая, с острыми лопатками, торчащими, словно оторванные крылья. Ее душ включился сразу, и капли воды, стекающие по ее бледной коже, оставляли мокрые дорожки по изгибам аккуратной фигурки. Но Мизи смотрела не на тело. Она смотрела на руки Суа. Девочка подняла правую ладонь. Медленно, с каким-то странным, почти небрежным усилием, она коснулась пальцами лба, затем — не середины груди, как учили сестры, а чуть левее, почти у ключицы, потом правого плеча, левого плеча. Слева направо. Всей пятерней. Грубо. Неправильно. Как шлепок по лицу установленного порядка, по Богу, который наблюдал за ними с потрескавшихся фресок в трапезной — строгого, бородатого, с глазами, лишенными всякого милосердия. Звук капель стал громче в тишине. Сердце Мизи стукнуло резко, как мышь, ударившаяся о капкан. Она сглотнула комок чего-то горького, подступившего к горлу. — Ты крестишься не той рукой, — прошипела она, и слова, тихие, но отчетливые, эхом отскочили от мокрых кафельных стен, зазвенели в металлических перекладинах. Суа не вздрогнула. Она медленно опустила руку и повернула голову. Ее черные волосы, длинные, практически до колен, липли ко лбу мокрыми прядями, создавая огромный контраст с короткой стрижкой Мизи, под мальчика. Сколько раз ей делали замечания? Она сама виновата. Фиалковые глаза, огромные на исхудавшем лице — это было все, что осталось от той, прежней, неземной красоты Суа, красоты, которая всегда казалась Мизи почти опасной. Сейчас эти глаза смотрели на нее без выражения. Пустые. Глубокие, как колодец, в который сбросили все грехи мира. — «Ты бесподобна», — напела Суа. Голос был плоским, лишенным интонации. Как заученная наизусть молитва, произносимая без веры, по принуждению. Как псалом, который они хором выкрикивали каждое утро под взглядами Бога и брата Михаила, надзирателя с руками, пахнущими дегтем и розгами. Когда Мизи вновь попала в приют Св. Иуды после провала со своей первой приемной семьей (та женщина, мама, что гладила девочку по голове, приговаривая «милая, милая», а потом тыкала лицом в подушку, когда Мизи ужасно хотелось плакать, но шуметь было нельзя), она подумала, что Бог избрал ее страдать. Что ее страдания — особые, замешивающие ей место поближе к Его престолу в грядущем Царствии. Потом она поняла страшную истину. В этом сыром каменном мешке, где даже воздух казался покинутым, страдание было валютой. Сила измерялась не добродетелью, а умением отнять боль у других, чтобы заполнить ею свою собственную, бездонную пустоту. Суа, с вечным голодным блеском в этих больших глазках — была идеальной монетой. Идеальной жертвой. Мизи долго выслеживала эту слабость, эту щель в несуществующей, выдуманной ею самой броне, куда можно было влезть и почувствовать себя наконец сильной, не «милой», не хрупкой, а… кем-то иным. Но теперь, глядя в эти пустые темные глубины, она понимала — ошиблась. Жертва была ловушкой. Суа была сильнее. Сильнее, потому что, казалось, уже не боялась ничего. Даже исчезнуть. Особенно исчезнуть. — Зачем ты это делаешь? — голос Мизи дрогнул. Она разжала кулак. Розовая, липкая карамель, смешанная с потом и грязью ладони, медленно сползла в сливное отверстие на полу. Туда же, следом, упала увязшая в ней муха, беспомощно забившая лапками, — Если бы сестра Мела́ния… Или брат Петр… Они увидят… Тебя… — Мизи не договорила. Мысль о подвале, о том сыром, кишащем крысами, каменном пространстве под часовней, где держали провинившихся по нескольку дней без света и еды, сковывала язык ледяным ужасом. Суа не ответила сразу. Она сделала шаг вперед. Голые ступни шлепали по мокрому, холодному бетону пола. Капли воды стекали по ее тонким рукам, по впалому животу. Она остановилась вплотную к Мизи. От нее пахло ржавой водой, дешевым мылом и чем-то еще — горьким, как полынь, как пепел. — «Я так хочу с тобой остаться», — шепотом продолжила она петь. Губы девочки, потрескавшиеся от постов, которые она накладывала на себя добровольно, втайне от сестер, едва шевелились. Звук был еле слышен, заглушаемый даже тихими столкновениями капель о пол, — Но не здесь, — ее фиолетовые глаза метнулись к зарешеченному окошку под потолком, за которым виднелся клочок серого неба. — Не в этом… Гробу. Не в этом каменном гробу с трупами крыс в стенах, которые грызут кости святых, — она поморщилась. Девочка протянула руку. Она была холодной, бледной, с синеватыми прожилками под тонкой кожей. Пальцы, длинные и тонкие, дрожали. Суа медленно, с почти нежным усилием, взяла ладонь Мизи, и прижала к своей груди. Кожа под ее пальцами была ледяной, мокрой. Но под ней… под ней билось что-то маленькое, горячее, отчаянное. Сердце. Оно колотилось, словно пойманная птица, ударяясь о ребра. Мизи замерла. Тепло липкой конфеты на ладони сменилось леденящим прикосновением мокрой кожи Суа и диким, живым теплом под ней. Контраст был оглушающим. — Ты знаешь, — заговорила Суа тихо, наклоняясь так близко, что ее дыхание, холодное и прерывистое, коснулось щеки Мизи, — Почему сестра Мелания бьет меня по рукам медной линейкой? Каждый раз после ужина? Мизи молчала, не в силах оторвать взгляд от своих пальцев, прижатых к груди Суа, чувствуя это безумное биение. — Я рассказала ей, — продолжила Суа, и на ее тонких, бледных губах дрогнуло подобие улыбки. Над верхней губой, в уголке, выступила крошечная капелька крови, словно в предвкушении падения, — Однажды, после исповеди. Я сказала ей… Что поняла, — голос Суа понизился до шепота, полного странного торжества, — Что Бог — это голод. Что Он хочет, чтобы и мы глодали друг друга. Чтобы мы рвали плоть зубами и пили кровь, как вино. Что это и есть истинное причастие. Причастие боли. Она замолчала, глядя прямо в глаза Мизи. Фиалковые бездны были полны безумия. Или святости? Девочка уже не различала. Потом Суа резко наклонилась. Не к губам. К руке Мизи, неохотно отрывая ее от своей груди. Она впилась зубами в тонкую перепонку кожи между большим и указательным пальцем Мизи. Больно! Острая, жгучая боль пронзила нерв. Но крови не было. Соовно укус летучей мыши в кромешной тьме подвала — быстрый, точечный, полный необъяснимого ужаса. Мизи вскрикнула, инстинктивно дернулась. Но Суа крепко держала ее руку. Чересчур крепко. Для такой худощавой тушки. Она лишь ослабила хватку зубами, но продолжала держать ладонь, а после вновь прижала ее к своей ледяной груди, к бешено колотящемуся сердцу. — «Рыдать в твои ладони», — выдохнула Суа, ее губы скользнули по месту укуса, оставляя влажный, холодный след, — Я буду, — в ее голосе снова появилось то странное, обреченное торжество, — Но только если ты отдашь мне свою боль. Всю. Начни… — ее взгляд упал на покрасневшую кожу между пальцами Мизи, — …С этой. Мизи закрыла глаза. Перед ней поплыли пятна, образы, наложившиеся на боль и холод прикосновения Суа. Первая, единственная, последняя. Мама. Доброе лицо, улыбка, рука, гладящая по голове: «Милая ты моя, солнышко…» А потом — темнота спальни, подушка, впивающаяся в лицо, невозможность дышать, хриплые шепоты: «Замолчи, замолчи, милая, он услышит!» И рука, с такой легкостью удерживающая слабое тельце ребенка. И «он» он сильнее даже этой, почти всесильной руки. Старый, треснувший телевизор в пыльном углу подвала, куда ее запирали «подумать о поведении». Мультики про ангелов в белых одеждах, поющих в сияющих облаках. Единственный источник света и цвета в сером мире. Суа… Не здесь. Раньше. В черном, грубом, мешковатом платье из приютской «формы», стоящая на утренней молитве в последнем ряду. Глаза опущены, губы почти беззвучно шевелятся. Потом Мизи подкралась и услышала — это был Псалом 22, смиренно, практически успокоенно. — Почему я? — выдохнула Мизи, открывая глаза. На языке стоял привкус карамели, ржавчины и собственной крови — она прикусила щеку, — Почему именно я? Суа медленно отвела руку Мизи от своей груди. Но не отпустила. Ее пальцы, холодные и цепкие, сжали запястье девочки. Другой рукой она провела указательным пальцем по ее щеке. Он был липким от грязной воды и чего-то еще. Оставил холодную, влажную полосу. Мизи почувствовала, как по ее коже побежали мурашки. — Потому что, — прошептала Суа, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, отдаленно напоминающее тепло, — Ты дала мне имя, — она наклонилась еще ближе, ее губы почти касались уха Мизи, — До тебя… Я была Суа. Просто Суа. Тень. А теперь… — девочка откинулась, глядя прямо в глаза Мизи, и в ее взгляде вспыхнул странный огонь, — Теперь я — Суа. Твоя Суа. Твоя неправильная. Твоя… Святая? Или твоя грешница. Не важно. Я — твоя. Она резко дернула руку Мизи вниз. Прижала ее ладонь не к груди, а к животу. К плоскому, впалому детскому животику. И там, чуть левее пупка, Мизи почувствовала под пальцами не гладкую кожу, а жесткий, неровный рубец. Длинный, грубый, будто выжженный. — Паяльником. В котельной. За то, что я отказалась отречься. От своего Бога. От Голода. Я назвала это «меткой Каина», — прошипела Суа, и ее голос стал жестким, как тот шрам. Мизи почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Она попыталась отдернуть руку, но Суа держала мертвой хваткой, — Сестра Мела́ния.? Суа омрачено улыбнулась, — …Я … — «И есть из них конфеты», — вновь нарушила тишину девочка, глядя прямо в глаза Мизи. Ее бездонные глаза горели, — Милая Мизи. Ты должна быть сильной. Должна брать то, чего хочешь, — Суа прижала руку сильнее к шраму, будто вдавливая пальцы в старую рану, — Так возьми это. Научись это брать. Начни… — она сделала паузу, и улыбка, кривая и страшная, тронула ее губы, — …С меня. С моего голода. С моей веры. В ушах Мизи зазвенело. Рука мамочки, нежная и удушающая. Боль смешалась с капаньем воды, с биением сердца Суа под своими пальцами, с ощущением грубого шрама на холодной коже. Мизи просмотрела в глаза Суа. Сдавленно. — «И улыбаться, улыбаться ветру», — ответила за нее Суа, и в ее голосе вдруг прозвучала нежность, — Сделай это. Когда меня не станет. Когда сестра Мела́ния, брат Петр или Бог сделают со мной то, что должно случиться. Улыбнись. Ради меня. Ради нашей… Веры? Они стояли так, лицом к лицу, в ледяной сырости душевой. Рука Мизи была прижата к шраму на животе Суа. Липкая сладость конфеты давно смылась, осталась только соль пота на ладони. И тогда Суа потянулась. Не для укуса. Для поцелуя. Губы ее были холодными, шершавыми от трещин. Они коснулись губ Мизи, соленых от слез (когда она успела заплакать?), горьких от страха, с привкусом ржавой воды и… Просфор. Пресных, безвкусных облаток, которые они получали на причастии. Поцелуй не был нежным. Он был требовательным. Голодным. Как укус. Липким, как та конфета. И в этот момент, сквозь леденящий холод губ Суа, сквозь страх и отвращение, Мизи впервые почувствовала свою святость. Не ту светлую, сияющую, с нимбами и песнопениями. Другую. Тяжелую, как камень на шее. Темную, как плесень на стенах. Горячую, как гной в нарыве, готовом вот-вот лопнуть. Это была святость греха, в который Суа вкладывала ее с такой страшной, такой безоговорочной благодарностью. Как в чашу. Как в рану. Это чувствовала Агата, когда отдавала свою любовь Христу? Сквозь боль, мучение и страх? Агата — мученица, святая. Господь считает, что она поступила правильно, что она должна была страдать. Мизи аккуратно отстранилась и опустила взгляд вниз, на свои груди. Губы Суа вновь припали к ее, а пальцы впивались в запястье. Мысль была бессвязной, абсурдной, как все в этом месте. Но она знала. Знала уже тогда, в ту ночь, когда любящая рука перекрыла ей доступ к кислороду и возможности голоса. Знание пришло не из разума, а из того самого нового, страшного места внутри, где теперь жила ее «святость». Ее «вера» — эта липкая, голодная, извращенная вера, которую Суа в нее вложила — не спасет ее. Она не даст крыльев, не вынесет из этих равнодушных стен. Она сделает другое. Она навсегда прикует ее цепями к девочке, которая крестилась левой рукой. К девочке, с чьим голодом в глазах может посоревноваться лишь Бог. И что единственная святость — это святость разделенной боли. Где-то далеко, сквозь толщу стен, донесся глухой удар колокола. Утренняя поверка. Время кончилось. Суа резко оторвалась, ее глаза вновь стали пустыми, как два фиалковых осколка ночи. Она отпустила руку Мизи и отвернулась, пошла к выходу из душевой, ее худенькая спина прямая, плечи не дрогнули. Мизи стояла, прижимая ладонь к тому месту, где все еще ощущался шрам Суа. На губах горел след поцелуя — холодный и липкий, как засохшая кровь святой Агаты. Девочка посмотрела на слив, куда упала конфета с мухой. Там ничего не было. Только черное отверстие, ведущее в неизвестность. Как будущее. Колокол звонил снова, настойчивее. Поверка. Опоздание каралось подвалом. Или линейкой сестры Мела́нии. Мизи сделала шаг. Потом еще один. Навстречу звону колокола, навстречу Богу. Навстречу голодному ребенку. Суа? Или Богу?

***