partition.

      Громкая музыка и густой полумрак клуба разрываются резким светом лобби. Автоматические двери щёлкают за спиной, и Тэхен чувствует, будто его выдернули из тёплой ванны и бросили на холодный камень. Запах алкоголя, чужих духов, кожи — всё это остаётся позади, а в нос бьёт стерильный, пересушенный кондиционерами воздух.       Он ненавидит этот контраст.       В коридорах отеля сплит-системы гудят на полную мощность, но звук их приглушён, будто под водой. Вместо этого в ушах Тэхена — глухой стук каблуков по мрамору, шёпот менеджера и далёкая, размазанная мелодия из динамиков.       Он вышел? Но он не хотел.       Тэхен резко дёргает плечом, высвобождаясь из цепких пальцев менеджера.       — Успокойтесь, просто завтра ранний вылет… — голос скользит по нему, как сироп, сладкий и липкий.       — Я не полечу... — Тэхен скалится, но тут же морщится от собственной резкости. Он не пьян. Нет. Просто всё слишком быстро закончилось, музыка, тепло, чужие руки на своей талии.       — Я ещё не закончил, — он останавливается посреди лобби, и вся его свита замирает, будто по команде.       Он не хочет уходить. Менеджер, пара охранников, чьи-то ещё лица — всё это размыто, как плохо настроенный канал. Все равно они меняются слишком часто, чтобы Тэхен утруждал себя запоминанием. Он резко разворачивается, намереваясь шагнуть обратно, туда, где темно, жарко и можно не думать, но перед ним вдруг возникает стена. Тэхен задирает подбородок, пытаясь поймать взгляд того, кто осмелился преградить ему путь. Но картинка плывёт — лица двоятся, распадаются на пиксели.       Чёрт.       Он делает шаг в сторону, намеренно грубо, но тело не слушается — ноги ватные, в висках стучит сладковатый перегар шотов. Врезается плечом в грудь бодигарда. Твёрдую. Непробиваемую.       — Ты охуел? — слова выходят чуть медленнее, чем нужно, но он выжимает их сквозь зубы, чётко, ясно.       — Твой лейбл уволит нас обоих.       Голос низкий, спокойный. Фраза звучала из этих уст уже тысячи раз.       — А мне… — Тэхен дёргает плечом, когда менеджер снова цепляется за него, — не похуй?       Мир качается, но он щурится, собирает картинку по кусочкам.       И вот оно, то лицо, которое не даёт ему вернуться туда, где шум, жара и чужие руки.       — Ебучий… Чонгук… — Тэхен тянет слова, будто пробует их на вкус. — Ты мне всё портишь…       Чонгук не спорит. Просто разворачивает его за плечи — крепко, без вариантов — и толкает вперёд. Не больно, но так, что сопротивляться бессмысленно. Тэхен дёргается, пытаясь вырваться, но ноги предают, шатаются, подкашиваются. Приходится хвататься за менеджера. Унизительно.       Ну и хуй с ним.       Он резко выдыхает, губы складываются в раздраженную дугу, будто ему пятнадцать, а не двадцать пять. Хостес у выхода механически улыбается: «Надеемся, вам у нас понравилось...», её голос тонет в звоне собственной крови у него в ушах. Белоснежные перчатки швейцаров мелькают перед глазами, резные двери распахиваются, и внезапно мир взрывается.       Вспышки.       Одна. Две. Десять.       Тэхён не моргает, кажется, он давно выжег себе сетчатку этими проклятыми огнями. Звуки доносятся сквозь вату:       — Taehyung? Are you happy to be in Paris?       — Please, this way!..       — Are you happy to be in Paris?       Чей-то визг режет слух, но это неважно. Важны только ступеньки, которые плывут перед глазами. Его пальцы впиваются в плечо Чонгука — крепкое, надёжное. И тут начинается привычный балет.       Чонгук движется чётко, без лишних жестов отталкивает тени (фанатов? папарацци? Тэхён уже не различает). Он прикрывает его корпусом, когда кто-то тянет руки с подарками, пресекает все попытки прикоснуться одним лишь взглядом. Тэхён чувствует, как мускулы под его пальцами напрягаются с каждым движением.       —Не дави на них собой, идиот, — Тэхён шипит сквозь зубы, но пальцы непроизвольно впиваются в рукав Чонгука ещё сильнее. Шероховатая ткань костюма натирает кожу, но отпускать страшнее.       Чонгук молчит. Только на мгновение сжимает его талию крепче, когда очередная фанатка с визгом бросается к стеклянным дверям. Его дыхание обжигает оголённую шею, слишком теплое для такого холодного человека.       Дверь Rolls-Royce открывается с едва слышным шипением гидравлики. Чонгук разворачивает его спиной к толпе, ладонь горячим железом ложится между лопаток — один точный толчок, и Тэхён падает в кожаное сиденье.       Щелчок замка. Тишина.       Пять секунд в этом безумном водовороте выжгли алкоголь из крови лучше любого кофе. Тэхён ненавидел толпу и свои ощущения в ней. Стоит ему попасть в давку, как горячая волна сразу поднимается от груди к горлу, пульс стучит в висках, воздух вдруг становится густым и тяжёлым.       Но с Чонгуком он даже не успевал испугаться. Всего пара чётких движений, и мир снова был на своих местах. За три года ни одна чужая рука не прорвалась сквозь эту невидимую броню. Тэхён был благодарен за это.       Но когда Чонгук грубо хватал его за локоть или отдавал приказы этим ровным, безэмоциональным голосом, благодарность испарялась, оставляя во рту металлический привкус ярости. Он не был грубым. Напротив, Чонгук всегда оставался безупречно вежливым. Но холодным, как гладкий речной булыжник, отполированный годами, но так и не нагретый солнцем.       А Тэхён привык к теплу. К тому, как люди тянутся к нему, как растворяются в его улыбке, как ловят каждое слово, будто оно последнее. Все, кроме Чонгука. Особенно Чонгука.       Того самого, что после ночей, оставивших синяки на запястьях и припухлость на губах, просто застегивал рубашку и уходил, не оглядываясь. Будто между ними не было ни жарких вздохов, ни сдавленных стонов, ни того момента, когда Тэхён, задыхаясь, впивался пальцами в его татуированные плечи. Ирония заключалась в том, что обычно он так поступал с другими. Оставлял после себя недосказанность, заставлял изнывать от неопределенности. Но чтобы с ним обходились так? Чтобы его собственные приемы использовали против него?       Теперь Чонгук проходил мимо с каменным лицом, будто не прижимал его к стене месяц назад, не кусал за ухо так, что Тэхён до сих пор вздрагивал, вспоминая это. Будто его руки, — эти чертовы сильные, татуированные руки — никогда не скользили по его коже с такой уверенностью, что тело до сих пор помнило каждое прикосновение.       — Ты придурок.       Слова сорвались резко, как выстрел. Чонгук только успел захлопнуть дверь, и в полумраке салона его глаза, обычно такие непроницаемые, на миг расширились от неожиданности.       — Почему? — Голос дрогнул, и Тэхён почувствовал странное удовлетворение.       — Просто так.       Он откинулся на сиденье, ощущая, как мягкая кожа обивки холодит разгоряченную спину. За тонированными стеклами все еще вспыхивали огни камер, двигатель заурчал, готовый унести их прочь. Но внутри, в этой тесной, герметичной тишине, воздух вдруг стал густым и тяжелым.       Чонгук наклонился к опущенной перегородке, его голос прозвучал ровно, но с той самой стальной ноткой, которую водитель давно научился распознавать без вопросов:       — В отель, пожалуйста.       Шофёр лишь кивнул, выверенным движением выворачивая руль. Машина плавно тронулась, но Тэхён не почувствовал движения, только холод стекла под пальцами и тихий скрип кожи, когда Чонгук откинулся в сиденье.       Тэхён постукивал ногтем по подлокотнику, глядя, как огни города размазываются в окне. В голове пульсировало что-то острое, глупое, неудержимое, и прежде чем разум успел догнать порыв, его пальцы уже нашли кнопку.       Окно опустилось.       Ночной воздух ворвался в салон вместе с рёвом толпы, криками, вспышками камер. Тэхён приподнялся, выглянув лишь глазами в узкую щель — и тут же ощутил на себе десять пар рук.       — Что ты делаешь?!       Чонгук не кричал. Его голос разрезал шум, как лезвие, — но было уже поздно. Пальцы вцепились в край окна, ногти царапнули стекло, чьи-то глаза — дикие, восторженные — мелькнули в проёме. Кто-то рывком потянул рамку вниз, и Тэхён наконец осознал, что щель стала слишком широкой.       — Езжай. Прямо сейчас.       Чонгук не повысил тона, но водитель рванул с места, будто его хлестнули. Фанаты отпрянули с визгом, а окно взметнулось вверх одним резким ударом Чонгука по кнопке.       — Чем ты думаешь?!       Голос Чонгука рванул тишину, как нож по шёлку. Он развернулся к Тэхёну, и тот впервые за вечер увидел его по-настоящему злым — скулы напряжены, брови резко сведены, в глазах не холод, а яркий, опасный огонь.       — Хочешь, чтобы тебя вытащили за волосы через это окно?       Тэхён замер на секунду, не от страха, а от неожиданности. Чонгук никогда не повышал голос.       — Какого хрена ты орёшь? — он нарочно растянул слова, чувствуя, как ярость поднимается по шее.       — Потому что ты делаешь первое, что взбредёт в твою пустую голову! — Чонгук врезал ладонью в подлокотник, и тот глухо ахнул. — Ни секунды не думаешь!       — Для этого есть ты! — Тэхён вскинул подбородок. — И я плачу тебе охренеть как много, чтобы ты именно этим и занимался!       Повисла тишина, гулкая и давящая.       И вдруг — лёгкий r'n'b-трек заструился из динамиков. Водитель, не поднимая глаз, увеличил громкость ровно настолько, чтобы музыка ненавязчиво заполнила пространство между ними.       Женский вокал и томный бит были абсолютно неуместными, абсурдно мирными. Чонгук медленно перевёл дыхание. Когда он заговорил снова, голос был низким, ровным, но в нём звенела угроза:       — В следующий раз — он намеренно потянул слова, — я пристегну тебя ремнём.       Тэхён выдержал его взгляд, не моргнув.       — К сиденью? Или к себе?       “Boy, this all for you,       Just walk my way”       — Что?       Чонгук сдвинул брови и наклонился ближе, притворялся, что не расслышал. Обманщик. Наконец-то в его глазах горела живая эмоция.       Тэхён глубоко вдохнул, сдерживая дрожь в уголках губ. Какое облегчение видеть это лицо не каменным, а живым, почти человеческим. Ноздри Чонгука раздувались от сдержанной ярости, скулы порозовели под загаром, а взгляд из-под густых бровей стал тёмным, горячим, по-настоящему опасным.       Сейчас Тэхену было гораздо приятнее.       “I do this all for you,       Baby, just take aim”       — Что? — Тэхён эхом повторил за ним, нарочно сделав голос тише, мягче, слаще. Он почувствовал, как слова обволакивают губы, будто мед. — Что ты сделаешь с ремнем?       Пауза.       Чонгук замер, его зрачки резко расширились. В салоне стало тихо — даже музыка будто приглушилась, затаив дыхание.       — Ты заходишь слишком далеко. — прошептал он, и голос его дрогнул на последнем слове.       Тэхён улыбнулся.       — А ты разве не для этого здесь? — он медленно провел кончиком языка по нижней губе. — Чтобы меня... останавливать?       Грудь Чонгука медленно поднималась, каждый вдох давался с видимым усилием, будто воздух внезапно стал густым и обжигающим. Подлокотник взвизгнул под его мощной хваткой, когда он рывком отбросил его назад, устраняя единственное препятствие между их телами.       — Сделай музыку погромче.       Его голос прозвучал низко и хрипло, даже не удостоив водителя взглядом. И почти мгновенно салон наполнился глухими басами, которые заставили вибрировать кожу и заглушили всё остальное.       Пальцы Чонгука — длинные, татуированые, с тонкими шрамами между костяшками — нащупали кнопку перегородки. Створка с лёгким шипением отделила их от мира, оставив наедине под мерцающим звёздным потолком. За тонированными стёклами Париж превратился в золотистое марево, слепое и глухое к тому, что происходило внутри.       Тэхён откинулся на дверь, чувствуя, как гладкий холод кожи салона проступает сквозь тонкую ткань рубашки. Его колени разошлись сами собой, приглашающе, вызовом.       Чонгук не заставил себя ждать. Грубые ладони впились в его бёдра через блестящую ткань, сжимая так, что боль тут же смешалась с удовольствием.       — Давай, Чонгук…       Тэхён закинул голову, обнажая шею, чувствуя, как жар растекается по лицу, по груди, ниже. Алкоголь, адреналин, густой запах дорогого одеколона — всё смешалось в крови, и он даже не пытался сопротивляться. Не хотел.       Тепло чужой ладони скользнуло по животу, грубо задрало майку вверх. Широкая рука Чонгука прижала его к сиденью, пальцы впились в медовую кожу, оставляя розовые следы. Тэхён закатил глаза, откидываясь назад, и боль от удара затылком о дверь слилась с удовольствием в один острый, пьянящий коктейль. Мокрый язык провёл линию от лобка к соскам — медленно, мучительно медленно, — а потом тёмная горошина оказалась зажата между зубами.       Стон вырвался сам, громче, чем он хотел. Алкоголь растопил все границы, и чувствительность увеличилась вдесятеро.       — Ты пьяный, — шёпот Чонгука обжёг грудь, пока его губы прилипали к шее, жадно, неровно, будто он и правда злился.       Тэхён засмеялся тихо, срывающимся голосом.       — Тебе нравится? — он выдохнул, мир перед глазами поплыл, сузился до прикосновений, до дыхания Чонгука. — Или ты злишься?       Коленом он уткнулся между ног Чонгука, чувствуя под тонкой тканью брюк твёрдое, неприкрытое возбуждение. И что-то ещё — холодное, металлическое.       Пистолет.       Тэхён замычал сквозь стиснутые зубы, его тело выгнулось в дугу. Эта дикая, необузданная мужественность сводила его с ума — опасность, скрытая за спокойствием, горячий язык и холодная сталь пистолета у пояса.       Чонгук грубо стянул с него штаны, и воздух обжёг оголённую кожу. Тэхён задержал дыхание — грудь резко поднялась, а пальцы впились в сиденье. Пиджак с шелестом скользнул на пол. Тэхён рвал рубашку Чонгука, пуговицы разлетелись с тихим щёлканьем, ремень со звоном упал куда-то в темноту.       Их дыхание столкнулось, горячее, прерывистое. Чонгук захватил его рот жадно, почти зло, а пальцы вцепились в волосы, притягивая ближе, ближе, ещё ближе.       — М-м…       Они оторвались друг от друга с громким всхлипом, губы блестели от слюны. Слишком горячо. Тэхён впился пальцами в упругие мышцы спины, царапал, цеплялся, пока Чонгук не зашипел прямо в его рот и снова притянул его за шею, грубо, без предупреждения. Тэхён едва успел вдохнуть, как между его бёдер врезалось бедро — твёрдое, неумолимое, заставляя его крупно задрожать и подавиться воздухом.       — А-а-ах!       — Он нас услышит, — горячий шёпот обжёг ухо, губы коснулись мочки, задержались.       Но бедро продолжало двигаться вперёд-назад, с нажимом, медленно, мучительно. Тэхён коротко дышал, пальцы спутались в чёрных волосах Чонгука, губы шептали ругательства — грязные, нескладные. Чонгук хрипло рассмеялся, и его пальцы скользнули ниже, обхватывая его возбужденный член. Тэхён закусил губу до боли, подавляя крик, но тело предательски выгнулось навстречу прикосновениям.              Каждая шероховатость ладони, каждый медленный, намеренно тягучий взмах — всё разжигало огонь внизу живота. Смазка капала на пальцы Чонгука, делая хватку скользкой, жгучей. Тэхён не хотел, и не мог, встречаться с ним глазами: эти расширенные зрачки, этот пронзительный взгляд, в котором читалось одновременно восхищение и животная власть, сводили с ума сильнее любых прикосновений.       — М-м… ах…       Член пылал, каждое движение отдавалось мурашками по спине. Живот втянулся сам собой, особенно медленный мазок пальцев по головке заставил его застыть, язык забывчиво замер на нижней губе.       — Ты этого хотел?       Чонгук прижался ртом к его губам, захватывая влажный кончик языка, не давая ответить. Тэхён лишь утвердительно застонал в поцелуй, бедра сами задвигались навстречу.       — А ты? — он смотрит снизу вверх, рука на члене останавливается и нестерпимо сжимает у основания, — Давай, Чонгук… Возьми меня так, как ты хотел, милый…       Его руки резко перевернули Тэхёна, прижав к сиденью лицом вниз. В нос ударил резкий запах автомобильной краски, смешанный с ароматом дорогой кожи салона.       Глухой возглас застрял в горле, когда ремень безопасности впился в обнаженный живот. Но у Чонгука закончилось терпение, и он не хотел тратить время на нежности. Его горячее дыхание обожгло шею, а острые зубы вонзились в чувствительную кожу плеча.       Тэхён дёрнулся, но ответом стал лишь новый укус, глубже, больнее. Его шипение внезапно оборвалось в стон, когда Чонгук грубо потянул за волосы, заставляя выгнуть шею.       — Я возьму тебя так, как захочу.       Голос низкий, хриплый, прямо над ухом. Вся кожа покрылась мурашками от слов и от того, как он их прошептал. Рука опустилась на шею Тэхена, и Чонгук привстал, устраиваясь сверху. Тэхен рвано выдохнул, понимая, что Чонгук должен кое-что заметить.       — Тэхен?       В голосе Чонгука проскользнула знакомая хитрая интонация. Он говорил сквозь улыбку, и Тэхен сразу ее почувствовал. Он улыбнулся, уткнувшись носом в сгиб локтя. Ведь он специально оставил внутри анальную пробку перед выходом, тайно надеясь, что вечер закончится именно так. Что именно Чонгук станет тем, кто обнаружит её.       Холодные подушечки пальцев вдруг коснулись силиконового наконечника, провернули его, и Тэхён вздрогнул всем телом, бедра инстинктивно сжались. Глухой стон вырвался против его воли.       — Зачем? — голос Чонгука звучал слишком ровно, но Тэхён чувствовал его дрожь.       — А что, — он нарочито небрежно выдохнул, — думаешь, ты у меня единственный?       Короткий смешок, и в тот же миг машина резко затормозила. Чонгук использовал момент и вытянул пробку почти до предела, пока кольцо мышц не растянулось болезненно-приятно, и...       Грубо втолкнул обратно.       — Чонгук!       Тэхён дернулся, но тяжелая ладонь впилась в поясницу, пригвоздив к сиденью. Он задышал чаще, в животе вязко потянуло от предвкушения и страха одновременно.       Чонгук сделал это еще несколько раз. Пробка медленно вытягивалась наполовину, посылая болезненные импульсы вниз по бедрам, а затем резко вгонялась до упора. Бедра дрожали, и Тэхен зажмурил глаза, глуша вскрики в сиденье.       — Не нравится, малыш?       Голос Чонгука, густой от возбуждения, стекал мёдом по спине Тэхёна. Его пальцы играли с пробкой, теперь вытягивая ее с мучительной медлительностью. Тэхён обернулся через плечо, и его мир перевернулся.       Над ним навис Чонгук — плечи напряжены, бедра мощно расставлены, а между ними...       — М-м-м…       Он резко отвернулся, но образ уже врезался в сознание: вздувшиеся вены на возбужденном члене, капли смазки на алой головке.       — Все носятся с тобой, как с фарфоровой куколкой, — пальцы резко дернули, и пробка растянула нежные мышцы, — целуют пальчики, шепчут комплименты...       Тэхён впился зубами в собственное плечо, подавляя стон. Тело вздрагивало от каждого движения, готовое то ли к боли, то ли к наслаждению.       — Но тебе нужно другое.       Голос Чонгука распался на хриплый шепот, контрастируя с нежной мелодией из динамиков.       Пробка вышла полностью, и Тэхён заскулил, бедра затряслись в предвкушении... Но вместо новой боли горячая ладонь обхватила его член, большой палец провел по чувствительной головке.       — Я знаю, чего ты хочешь, малыш.       Губы Чонгука скользнули по его уху, влажные и жадные, пока пальцы впивались в бедра, приподнимая их выше. Растяжение сменилось пустотой — пробка вынута, и вязкая смазка потекла по внутренней стороне бедер, липкими каплями пачкая кожу. Он действительно подготовился — накачал себя так щедро, что теперь она струилась по промежности, смешиваясь с потом.       Чонгук подался вперед с грубым рыком, и Тэхён зажмурился, чувствуя, как собственные ноги дрожат под его весом. Левый глаз нервно задёргался, когда по перевозбужденному, растянутому входу прошлась чужая головка — горячая, клейкая от предэякулята, невыносимо крупная после тонкой пробки.       — Да…       Голос сорвался в хрип, когда Чонгук не вошел — а вжался, одним резким толчком разрывая его на части.       Тэхён вскрикнул, ногти вонзились в кожу сиденья, но Чонгук не дал опомниться — схватил его за талию и притянул ещё ближе, вгоняя себя до конца одним резким толчком.       — Вот так… — голос Чонгука рассыпался на низкий хрип, ладонь с хлестким шлепком приземлилась на ягодицы и Тэхен подавился стоном — Этого ты хочешь, да?       Он не ждал ответа. Рывок следовал за рывком, он тянул Тэхена к себе за бедра и шлепал, сжимал, повторял это снова и снова. Тэхён захлебнулся воздухом, тело проваливалось в ритм, беспомощное и податливое.       За стеклами хлынул дождь, капли текли по черным стеклам, но ему было плевать — мир сузился до горячего тела сзади, до руки, которая внезапно обхватила его горло, до шёпота между лопаток:       — Кричи, малыш.       Пальцы вторглись в рот, надавили на язык, и Тэхён инстинктивно обхватил их губами, сосал, прикусывал, чувствуя вкус кожи.       — Ты ведь… платишь… достаточно… — голос Чонгука рвался между ударами, — Чтобы он… молчал…       Тэхён не мог ответить, он задыхался, сгибался под напором, сосал длинные пальцы и чувствовал, как жар разливается по телу. И как чертовски хорошо это было.       Задница пылала, каждый шлепок оставлял жгучую волну, смешивая боль с пьянящим удовольствием. Чонгук рвано дышал у него за спиной, и вдруг машина резко рванула на повороте. Тэхён чуть не слетел с сиденья, но крепкие руки вцепились в его плечи, грубо притянув обратно. Член проскользил по коже, и громкий стон вырвался сам, голос сорвался, превратившись в хриплый вопль.       Чонгук не сбавил темп, напротив, удары участились, а затем горячая ладонь обхватила его член, сжимая в такт толчкам. Звёзды взорвались перед глазами. Белые, ослепительные.       — Я не… — Тэхён захлебнулся, спина выгнулась в идеальную дугу, а Чонгук простонал — низко, глухо, — увидев это.       — Идеально, малыш.       Его яйца шлёпались о разгорячённую кожу, мокрые от смазки и пота.       — Ещё немного…       Они оба вымученно стонут, бедра напряжены до предела, Тэхен боится, что у него может случиться судорога. С каждым вязким скольжением по члену сердце отчаянно врезается в грудную клетку, а коленки крупно дрожат. Сдерживаться невозможно, но он старается, ради Чонгука.       Чонгук провёл мокрыми пальцами по его пояснице — липкие, щекочущие — и его толчки вдруг сорвались с ритма.       — Ну же, детка…       Голос Чонгука сорвался на низкий стон, его пальцы впились в бедра Тэхёна, прижимая так сильно, что останутся синяки. Один последний толчок — глубокий, до дрожи — и он вошел до предела, застыв внутри.       Тэхён взвыл, спина выгнулась еще сильнее, когда горячая волна накрыла его с головой. Член дернулся в руке Чонгука, обжигающее семя залило пальцы, живот, сиденье.       Они кончили вместе — Чонгук с глухим рыком, вгоняя в него последние капли, а Тэхён — содрогаясь, захлебываясь воздухом, не в силах даже закрыть глаза.       Тишина.       Сквозь нее постепенно проступают тяжелое дыхание, стук дождя по крыше и гудение двигателя.       Чонгук медленно вытащил себя, он опустился на сиденье. Его рука провела по пояснице Тэхёна — нежно, почти ласково, — а губы коснулись вспотевшей спины.       — Не спеши, — после паузы говорит Чонгук слишком громко.       Тэхён дёргается, собираясь переспросить, но тут же понимает - эти слова не для него. Он пытается приподняться, но тело отказывается слушаться, мышцы дрожат мелкой дрожью.       — И ты тоже, — Чонгук перехватил его за талию, легко притягивая к себе. Тэхён с глухим вздохом оседает между его коленей, спиной прижимаясь к груди. Во рту горько, волосы липнут ко лбу. Ноги всё ещё трясутся.       — Дай мне воды... — хрипит Тэхён, и Чонгук, не выпуская его из полуобъятия, на ощупь находит бутылку.       Холодное горлышко прижимается к обожжённым губам. Вода стекает по подбородку, шее, остужая пылающую кожу. Чонгук в это время другой рукой поглаживает его бёдра, лёгкие круговые движения, будто пытаясь снять остаточную дрожь. Вода течёт по шее вниз, остужая пылающую кожу. Невесомое касание губ к шее, затем тёплые подушечки пальцев скользят по плечам Тэхена. Сердце предательски щемит, и ему почему-то хочется плакать.       — Ты идиот.       — Почему? — голос вибрирует прямо у уха.       Мурашки бегут по спине. Тэхён пытается вырваться, но Чонгук лишь крепче обхватывает его поперёк живота, прижимая к себе.       — Почему? — повторяет он, уже требовательнее.       — Ты нихрена не поймёшь, даже если объяснить.       — Ты влюбился?       Воздух вышибает из груди. Тэхён резко оборачивается, сталкиваясь взглядом с абсолютно чёрными глазами. Ресницы дрожат, губы дёргаются в попытке что-то сказать, но ни звука не выходит.       Чонгук, напротив, смотрит прямо. Но не так как обычно, без острой стали во взгляде, от которой у Тэхена сердце кровью обливается. Он смотрит спокойно и с теплом. Тэхен чувствует, что это не надолго. Ему удалось согреть Чонгука, но как только они покинут машину, он снова охладится до температуры собственного пистолета в кобуре.       — Влюбился? — эхом отзывается Тэхен.       Чонгук улыбается, это невероятно. У него прекрасные ямочки и он выглядит совершенно по-новому безумно притягательно. Тэхен хочет поцеловать обе эти ямочки на щеках, но вместо этого говорит:       — Ты сумасшедший? С чего ты это взял?       — С того, что у тебя даже плечи покраснели.       Внезапно раздаётся три отрывистых звуковых сигнала. Чонгук лениво протягивает руку, нажимает кнопку на панели - и в динамиках раздаётся легкое шипение, будто вздох усталой техники.       — Мы прибыли, — звучит голос шофёра, ровный и безэмоциональный, как автоматическое объявление.       Чонгук не спеша поворачивается к Тэхёну. Слишком долго смотрит, взгляд блуждает по всклокоченным волосам, растёкшейся по шее подводке для глаз, залитые румянцем щёки.       — Что?! — вскипает Тэхен, краснея ещё сильнее.       Но Чонгук уже повернулся к панели, его палец снова на кнопке:       — Улица Риволи, 92. — произносит он чётко, с фирменной интонацией, не предполагающей возражений.       — Принято, — лаконично отвечает динамик, и связь обрывается с тихим щелчком. Тишина снова смыкается вокруг них, хрупкая и нежная..       — Что это за адрес? — Тэхён нарушает ее первым, подтягивая к себе чужой пиджак.       — Моя квартира, — Чонгук говорит ровно, но в уголке рта дёргается чёртов полунамёк на улыбку.       Тэхён замирает. Глаза расширяются.       — Ты против? — Чонгук наклоняется ближе, пальцы уже обвивают его запястье.       — ...Нет.              Париж за окном плывёт россыпью блеска, как шкатулка драгоценностей. Уличные резные фонари, отражающиеся в лужах, свет витрин, туманные очертания крыш. Город, который видел миллионы таких историй — мимолётных, страстных, забытых к утру.       Но эта другая.       Тэхён чувствует это по тому, как Чонгук смотрит на него сейчас, без обычной отстранённости, с чем-то новым в глубине тёмных глаз. Они сближаются почти неосознанно — кто кого тянет, уже не важно. Губы встречаются в поцелуе, настолько медленном, что Тэхён успевает почувствовать каждую микроскопическую складку на его нижней губе. Язык Чонгука скользит по его собственной губе, тёплый и влажный, будто пробуя на вкус. Он тянет медленное «м-м-м...» и приятная вибрация передается всему телу.       Что-то сдвинулось. Не громко, не нарочито, но тихо, как тень на мостовой Пон-Нёф. Как случайный влюблённый взгляд в метро. Как все те незаметные мгновения, из которых и состоит вечность этого города. Париж не обещает «навсегда». Только «сегодня вечером». Только «прямо сейчас».       И, черт возьми... Каким же прекрасным было это «сейчас»