Сладкая ирония

Унылые, бледные люди. Они проплывали мимо окна Ричарда, по улице Мимоз, как река несла свои льды в период ледохода. Неотвратимо медленно. Внимание почти лениво перехватили крупицы дара Создателя, только слетевшие с губ безразличных туч. Капля за каплей они спускались по стеклу, оставляя влажную дорожку, пока руки Ричарда, тонкие, с ярко выраженными костяшками, повторяли этот след невесомым касанием, заставляя подушечки пальцев ощущать холод. Но его оказалось недостаточно даже когда вся ладонь оказалась на стекле. Сознание Ричарда захватыватила очень яркая картина - осколки покрывают все пространство от предплечья до кисти, а багряно-гранатовая кровь дождевыми каплями спускается вниз. Красиво. Но бесполезно - эта фантазия не станет реальностью, как бы Дикон этого не желал. Слишком шумно. Пафосно. Не практично. Ладонь все же оторвалась от стекла, оставаясь в воспоминаниях очертанием бледно-белых испарин. Впрочем и те вскоре исчезли. Были ли они на самом деле? Прикрыв ресницы, Ричард на ощупь нашел мелкие рубцы чуть повыше локтя - свежие, совсем новые, и старые, как сама Гальтара. Собственность, которую невозможно забрать. Безраздельно принадлежавшие ему одному. Такие живые. Казалось, только они заземляли Ричарда. Без них он бы окончательно свалился в пропасть безвременья, перестал бы различать чужие лица. Все, кроме одного. Ведь смысл жизни как будто бы всегда крутился вокруг обладателя непослушных кэнналийских волос цвета ночи. Сначала маленький Ричард ненавидел этот образ у себя в голове. Как велела ему матушка. Но потом он об этом постепенно забыл - ночной кошмар оказался намного безобиднее, чем тот, кто навязал его. Как только Ворон взял его на службу, Ричард понял, почему теоретически мог бы испытывать к нему негативные чувства - тот язвил, давил на старые раны и старательно делал новые. Только не учел, что такие нападки были для юноши пером, нежно коснувшимся кожи. Приходилось старательно делать вид, что они его хоть сколько нибудь задевают. Актер из Ричарда получился прекрасный - Мирабелла чуяла лож за километр. А вот в действиях Рокэ Алвы юный герцог видел намного больше тепла, чем при жизни в Надоре. Мать таскала его за волосы, била наотмашь пощечины. В Дикона летали подсвечники, последние бутылки вина, стулья и столовые принадлежности. Затем Мирабелла неизменно рыдала с окровавленной головой сына на коленях. А он просто дышал, с каждой новой раной переставая оказывать сопротивление. Это было бесполезно. Оставалось лишь улыбаться. Так, что бы она поверила. Однажды его дражайшая матушка блудила по ночному замку в приступе лунатизма. Ричард вышел посмотреть, кто издавал этот печальный, то ли вой, то ли всхлип, и наткнулся лишь на скрюченное тело. Когда он подошел ближе, то клубок резко поднял голову и с безумными глазами рванулся к Дикону. В следующую секунду он смотрел в лицо своей матери на расстоянии выдоха. Ричард застыл, но не от безумных глаз, взиравших на него в лунном свете. Легкие сперло, он тут же опустил голову вниз. Нож, с красивейшей резной ручкой, что всегда клала у кровати Мирабелла, тихо покоился в его животе, обещая, что все скоро закончится. Но он соврал. Это продолжалось еще 2 года. В ту ночь мать шипела на него, махала кулаками, царапалась и ненавидела силуэт перед ней. Именно силуэт - в очередном приступе ее сознание увидело в сыне Кэнналийского Ворона. Оставшиеся немногочисленные слуги почти сразу сбежались на звук - если бы не они, возможно, она все же собственноручно задушила бы его. Вечер постепенно обволакивал, заполнял пустоту обманчивым предвкушением. Закат уже окрасился алым - солнце било прямо в комнату оруженосца Первого Маршала Талига. Оно было таким ярким, что перекрашивало унылые стены во что то большее, во что то, чем они не являлись. Придавало им значение. На столике в углу одиноко блеснула коробочка. До нее практически не долетал свет, но Дикон знал - то, что в ней находится, может посоперничать с последними минутами самого яркого в его жизни зрелища. Возможно, даже заменить его навсегда. Перед выходом из комнаты Ричард в последний раз улыбнулся уголками губ каким то своим мыслям, запоздало заметив, что алый диск, неизменно завершив свой круг, забрал с собой последние всполохи надежды. Дверь под давлением тихо скрипнула. Дважды. -А, юноша. Рад, что вы пришли. Садитесь к огню, но прежде налейте вина: к сожалению, вы немного опоздали и я успел осушить одну бутылку слез. Вторая на столе, как и ваш кубок. Эр Рокэ, монсеньер, Первый Маршал Талига, Кэнналийский Ворон, соберано. Так много имен, но для Дикона теперь по настоящему существовало лишь одно. Любовь. Когда ему предложили отравить Рокэ Алву, он незамедлительно согласился. Согласился, потому что впервые за долгое время побоялся - если откажется Ричард, согласится кто то другой. Он мог тихо сидеть, как сейчас, потягивая налитое служанкой вино или пить у знакомых. На банкете. Везде. Пусть это сделают руками Ричарда. Пусть они так думают, ведь потом станет слишком поздно. Алва не забудет. Не простит. Не за оруженосца - за то, что подобрались слишком близко и так подло. Руки ловко откупорили бутылку и запах кэнналийского винограда ощутимо пощекотал нос. Дикон любил это вино так же сильно, как и того, кто его пил. Просто не мог не любить тонкие, но цепкие пальцы. Острый взгляд. Его неимоверное желание сражаться со всем миром и побеждать, даже если противник не по зубам. Два бокала стояли рядом. Две жизни дышали в унисон. Сегодня будет двое спящих, разница лишь в том, что они проснуться по разные стороны заката. Дикон хотел, что бы так было и впредь. Как можно дольше. Вино, чуть прозрачнее крови, навсегда врезалось в стенки первого кубка водоворотом грез, несбывшихся мечт и одинокой, звенящей печалью. Второй наполнился ядом. Дикон обернулся. Языки пламени хотели любой ценой добраться до Алвы, а он сидел и безмятежно перебирал струны, вполголоса мурлыча южные мотивы. Его фигура, подсвечиваемая камином, так и сияла в всполохах теплых огней. Дикону хотелось навсегда запечатлить этот момент в памяти. Даже если осталось недолго. Дерево потрескивало в такт кэнналийскому напеву. Это было безмятежно. Тихо. Уютно. Ричард улыбнулся. По настоящему. А затем начал тихо подпевать - впервые, за все время нахождения в сладких тисках. Он не знал слов, но мелодия от чего то была ему знакома. Внезапно в голову ударило вспоминание. Первая песня, что сын изменника услышал в исполнении Рокэ, состояла как раз из этих нот. Из этих строк. Тягучего шепота. По горлу растеклась сладкая ирония. -Чего ты там вазюкаешься? Иди сюда. Лишь тень улыбки теперь лежала на лице Дикона, в то время как ее предшественница уже покоилась в самом сердце, пуская корни. -Иду, монсеньер. Иду.