двигай, Веснински

Человечество проебало свой второй шанс. Затем проебало третий, а после — четвёртый. Люди оказались достаточно тупоголовыми, чтобы вовремя не осознать, как легко венец эволюции слетает с башки, если туда шмальнуть из дробовика. Гипотетического дробовика, разумеется. И гипотетической башки, само собой. На деле никто никуда не стрелял. Просто каждый из важных дядь облажался по-своему, и вот мы имеем то, что имеем: уродливую тварь с неуемным чувством голода и её зубы в подошве моего ботинка. Кстати, будем знакомы — Натаниэль Веснински. Я бы протянул руку, но, к сожалению, тогда мне придётся отпустить ветку, от которой в ближайшее время зависит моя жизнь. Вы, конечно, спросите: какого хера, умник, ты гонишь на великие политические умы, когда сам исполняешь роль шатающейся колбасы на ветке? А я, конечно же, вам отвечу: идите нахуй, вот какого хера. Попробовали бы сами пожить среди кусков тупоголового мяса, когда на вас, помимо всего прочего, охотятся зомби. — Р-р-р-а… — Да, детка, это я о тебе. Прекрати мусолить мой ботинок. Я понимаю, что твой лучший день в жизни не удался, но зато ты пропустила самую нудную часть, где ты рожаешь ему двойню, он пялит твою подружку на вашей кровати, а потом вы разводитесь и делите имущество, включая детей. Немного подтянувшись, ставлю свободную ногу на голову зомбака в подранном свадебном платье и даю рукам пару секунд отдыха. По очереди обтираю вспотевшие ладони о задницу и перехватываю ветку заново. Та надрывно скрипит и чуть проседает. Сука, только попробуй мне, блядь, сломаться. Под ногами урчат котики. Ровно десять голодных ртов. Тычутся друг в друга лбами, толкаются и стараются протиснуться к миске поближе. Ну натуральные котики. По крайней мере, те два комка шерсти, которые жили у моего братишки и его бойфренда до апокалипсиса, вели себя точно так же. Только от них не воняло, как из помойки, и ни один не пытался жевать мою подошву. — Эй, да отвяжись уже, — пинаю невесту в челюсть, и она разжимает зубы, потому что нижняя отваливается и остаётся висеть на жалких лохмотьях гнилого мяса. — Прости, детка, визажист тебе и так бы уже не помог. Хруст. — Блядский боже… — ветка проседает ещё на четыре дюйма, и загрустившие котики оживляются. — Г-р-р-а… — А-р-р… — Как же хорошо, что никому из вас не хватает мозгов использовать руки. Нил! — ору в пустоту. — Ты там что, сроки годности проверяешь?! Быстрее! В ответ — тишина. Надеюсь, он возится так долго, потому что нашёл охренительно много вкусняшек. А не потому что кто-то доедает его лицо. Проходит несколько минут, в течение которых я даже дышать стараюсь вполсилы, по-детски полагая, что так моя задница будет весить меньше. Наконец, вижу, как мой сиблинг покидает магазин. Сначала он смотрит на козырёк соседней ювелирки, где я по плану должен был его дожидаться, а потом начинает вертеть головой, будто толпа мертвяков — недостаточно заметный маркер моего местоположения. Очаровательно ему улыбаюсь и даже издалека вижу, как Нил закатывает глаза. Киваю подбородком на ближайший переулок, мол, делай, как договаривались. Он, вместо того чтобы просто кивнуть, крутит пальцем у виска с выражением «ты полный идиот» и исчезает за углом. Через пару секунд слышу, как гремит пожарная лестница, выдвигаясь, а потом задвигаясь обратно. И в этот момент обламывается ветка. Надо сказать, что за все четыре года зомби-пиздеца это, пожалуй, самая дерьмовая ситуация, в которую я попадал. А попадал я, знаете ли, во всякого рода ситуации: от «нет, не ебанёт» до «нихуя себе, как же ебануло». Например, однажды я едва не сгорел заживо. Трижды ломал рёбра. Один раз перевернулся на тачке, потому что водитель решил, что правила дорожного движения — это байка для лохов. А сколько раз в меня стреляли, пытались пырнуть или вцепиться зубами — я даже считать не пытался, потому что голову, знаете ли, лучше забивать чем-то приятным. Так что, когда я говорю «это самая дерьмовая ситуация в моей жизни» — уж поверьте, я специалист по дерьмовым ситуациям. Приземление выходит мягким. Настолько, что хрупкие полугнилые кости одного из трупаков ломаются, и я чувствую под пальцами склизкую тепловатую жижу, от которой желудок пытается вывернуться наизнанку. Сколько бы мертвых тварей ты ни грохнул, от запаха их развороченных кишок тянет блевать, как в первый раз. Что я и делаю. Не специально, конечно. Я не настолько долбоёб и не стремлюсь получить ачивку «Морально унизил зомби, выблевав на него консервированную фасоль». Хотя я был бы не против, чтобы они унизились и разбежались в слезах. Но у них нет ни слёзных желез, ни чувства собственного достоинства. Один лишь голод. Сплёвываю кисло-горькую слюну в сгнившую морду и добиваю самого невезучего ножом под челюсть. Оставить бы его лежать за то, что испортил мне куртку кишками, но я не уверен, что он не встанет. Пятеро налетают сразу, закрывая гнилыми мордами солнечный свет. Еще четверо толкутся за их спинами в очереди к шведскому столу. Зубы скребут по железным пластинам под одеждой. Чувствую давление челюстей сразу на правой ноге и левой руке, но прокусить хрен у них выйдет. Веревки, на которых держится моя самопальная защита, натягиваются и впиваются в кожу, уверен, до синяков. Лишь бы не до крови, а то эти твари окончательно взбесятся, и Нилу придется нести меня домой в пакете. Самое опасное — открытые кисти, шея и лицо. Едва успеваю подставить предплечье, как в него влетает рычащая тварь, целившаяся отгрызть мне ебальник. Сухие пакли волос, похожие на стекловату, лезут в рот и глаза, мешая выбрать угол для удара. Нож скользит в мокрой от пота и слизи ладони. Блядство. Кое-как перехватив нож в левую, загоняю его в глазницу зомби и, дождавшись, когда затихнет, отталкиваю от себя. Но даже обрадоваться не успеваю — его место занимает новый трупак в ободранном спортивном костюме. Он почти свеженький и пока не разваливается на части. Вскидываю нож, чтобы отправить его следом, но тут меня дергают за ногу и протаскивают на полметра в сторону. Замах получается кривым. Нож чиркает по щеке зомбаря и по инерции вылетает из пальцев. — Сука! — резким пинком сминаю лицо того, кто меня дернул. Не вижу его, но слышу, как под подошвой хрустят кости и обиженно хлюпает расквашенное щачло. Одновременно пытаюсь нашарить нож, но пальцы снова и снова натыкаются на пустоту. Возможно, стоило прислушаться к гороскопу из журнала десятилетней давности, найденного сегодня утром в толчке. Там Козерогам обещали охуеть какие неприятности. — Гр-р-а-к-х-х… Мертвяк с гигантской проплешиной, перед которым внезапно вместо обмотанной железом руки оказалось мое лицо, давится слюной — или, скорее, зловонной слизью — и кидается вперед. Мир замедляется настолько, что я успеваю в красках рассмотреть его пасть с неровным рядом зубов, прежде чем они смыкаются над ключицей. — А-а-а! Что-то оглушающе хрустит. Боль прошивает правую руку от плеча до кончиков пальцев. Кисть немеет. Будь у меня нож, я бы точно его выронил. Но какая радость, я уже его продолбал. Для замаха не хватает места, поэтому бью в полсилы и предплечьем вместо голого кулака. Плешивый шипит, теряет зубы, но все равно пытается кусаться. Бью еще раз и еще, сжимая зубы от боли. На щеку брызгают холодные капли то ли крови, то ли еще какой-то мерзкой жижи. Рожа всмятку, на что ему смертельно поебать. Слышу, как где-то внизу трещит ткань. Видимо, уебки разодрали верхний слой и добрались до пластин. Еще немного такой возни, и смогут вскрыть меня тупо за старания. Как покоцанную фисташку. Гремит лестница. Нил, как всегда, не торопится. Да и толку от него уже. Огнестрелов у нас нет, только ножи и биты. У него, конечно, поставленный удар, только нихрена он тут не поможет. Четверо, что толкаются без дела с пустыми ртами, завалят его рядышком. — Не лезь сюда, Нил! — ору, надеясь, что меня слышно из этой кучи. — Сваливай! Я ранен! В ответ снова тишина. Никаких «понял-принял, пресс эф, братан». А потом: — Уши, Веснински. И мир, по ощущениям, схлопывается. Звуки отрубаются, кроме одного, тонкого писка, как из аппарата жизнеобеспечения, когда уже всё — накрывайте. В нос бьёт запах гари и пороха. На ноги наваливается тяжелое. По барабанным перепонкам снова лупит давлением. Хоть я и не слышу, но ощущаю еще один выстрел. Писк становится еще тоньше. Еще одно тело валится где-то в ногах. Твари оживляются, скалятся, но с места не двигаются. Им бы подняться и кинуться на стрелка, но тут как с охренительно аппетитным стейком, когда ты смертельно хочешь жрать, — выбор очевиден. Только те, кому стейка не досталось, переключают внимание. А я, наконец, вижу нож. Снова хватаю левой, потому что правая едва поднимается, и добиваю сначала того с расквашенным еблом, а потом двух оставшихся. И всё внезапно заканчивается. Писк в ушах затихает, и виснет тишина. — Еба-а-ать… — слышу свой голос, как сквозь воду, и заваливаюсь прямо на один из трупов. Таращусь в насыщенно-синее небо, пока надо мной не появляется силуэт. Высокий, широкоплечий, с М4 в руках. — Вставай, Веснински, — говорит сухо и таким же экономным движением протягивает мне руку в черной перчатке. Он вообще весь в черном, как гребаный ассасин. Ну или скорее ниндзя. Из тех, у которых любовь к тактическим штанам, обтягивающим жопу, как обертка колбасу. Я в свое время на эту жопу стер ладошки и уже два года как не рассчитывал увидеть ее где-то, кроме снов. — И-ичи? — горло сжимается, и голос дает петуха, прям как в школе, когда надо было пригласить симпатичную девчонку на пром. Меня тогда примерно так же трясло. — Ты… живой? — Не то чтобы я планировал сдохнуть. В отличие от некоторых, — взгляд лениво скользит по мне и задерживается на плече. Видимо, картинка там не очень. — Серьёзно, Нат, дерево? Это твой план? — О, заткнись. Я не фанат планов, ты же в курсе. Отталкиваю от себя труп фитоняшки, вытаскиваю ногу из-под другого, в костюме среднестатистического менеджера по продажам, и кое-как сажусь. Всю правую часть простреливает. Все же приземление прошло не так мягко, как мне показалось. Цепляюсь за руку и поднимаюсь, морщась от боли во всех конечностях. Как будто футбольной командой отпинали, честное слово. — Если бы я знал, что встречу сегодня своего мёртвого бывшего, я бы обязательно… Что я обязательно, договорить не успеваю, потому что Ичиро дергает застежки сначала на куртке, потом выворачивает лямку броника, и плечо снова пронзает острой болью. — Ай, понежнее! Через полчаса заявлю на тебя за жестокое обращение с зомби. — С простреленной-то башкой, как же, — хмыкает Ичиро и подцепляет двумя пальцами край бронежилета. — Ты где это дерьмо взял? — В магазине всё по доллар двадцать пять. Ичи поднимает глаза, и тело само по себе вытягивается по стойке смирно. Я понимаю, насколько это тупо, и секунду думаю, что мог бы просто промолчать… но раз уж начал позориться, надо доводить до конца: — Правда. Там труп лежал без рук, ну, я с него и снял. — На нём пластина уже была раздроблена, а тебе руку осколками проткнуло. Так что в ассоциацию по правам зомби тебя не примут. Двигай, пока тут не собралась их несанкционированная акция. И я, чёрт возьми, двигаюсь. Ведь если Ичиро Морияма говорит «двигать» — другого варианта просто нет. Хрен его знает, в чём причина: то ли он выглядит как человек, с которым не спорят, то ли рефлекс подчиняться его командам до сих пор срабатывает быстрее, чем мозги.