двигай, Веснински

— И представляешь: в доме папаши я встречаю Нила! Он туда с восемнадцати лет не заявлялся, а перед тем как свалить, обоссал крыльцо и поджёг гараж. А тут решил навестить — познакомить, так сказать, батю с бойфрендом. Только Натана мы с тобой вместе закопали за год до этого, а мне после пожара так одиноко было, что я решил вернуться в отчий дом и поплакать над фотками. Ну и вот, с тех пор мы не разлей вода. Говорят же, что близнецы друг друга на расстоянии чувствуют. Мы с Нилом… — Тихо. — В смысле «тихо»? Я ещё не закончил. — Заткнись, Веснински. Ичиро замирает посреди дороги и любовно кладёт руки на свою эмку. Мне, конечно, жутко обидно, что он отказывается слушать, но как бы ни хотелось пиздеть тупо ему назло, я закрываю рот. За кузовом разбитой в хлам тачки мелькает какой-то силуэт; рассмотреть его не успеваю, потому что выбиты только передние стёкла, а за тонированными задними ни черта не видно. Почти сразу необходимость рассматривать отпадает: улицу разрывает оглушающий вопль. Так орать может только одна тварь. Я зову их «дивами». Они чуть более сообразительные и быстрые. А ещё любая из них могла бы потягаться прочностью голосовых связок с Бейонсе или Рири, если, конечно, кто-то из них дожил до этих дней. Впрочем, не берусь утверждать, как именно дивы издают этот вой. Но на сто процентов уверен: эту тварь надо замочить как можно скорее. Иначе, во-первых, ты оглохнешь, а, во-вторых, на эти вопли соберутся все ближайшие зомбаки. Мы с Ичиро разделяемся и обходим машину с разных сторон. Вернее, Ичи думает, что обходит только он, а я остаюсь на месте, подальше от дивы. Но я прямо-таки жопой чувствую, что мне в этой лотерее повезёт больше, и действительно — зомбарь выскакивает прямо на лезвие ножа, захлёбывается, дёргается и затихает. Укладываю его отдохнуть под спущенное колесо, обтираю нож о разлохмаченные тряпки — раньше это была рубашка в клетку — и убираю в ножны. Только теперь ощущаю, как протестует рука, которой начали пользоваться, не удосужившись даже перевязать. Вот так и умирают, словив банальное заражение крови. Но я скорее умру от звонких подзатыльников Ичиро. Рука у него по-прежнему тяжелая и что самое обидное — распускает он их не в том смысле, в котором бы мне хотелось. Обиженно морщусь и потираю голову. — Какой же ты неисправимый баран, — рычит он, оглядывая меня на предмет новых ран, но я сработал чистенько и красиво. И как всегда никто этого не видел. — Т-с-с, — прикладываю палец к губам, и Ичиро действительно замолкает, думая, что я услышал что-то подозрительное. Когда поймет, что я его просто заткнул, влупит мне ещё раз, а я даже не смогу засудить его за рукоприкладство. В дерьмовое время живём. Так и стоим посреди заваленной обломками улицы: с одной стороны — магазин шляп с выбитыми окнами, с другой — чернеющий от пожара салон маникюра. — Ну? — в итоге негромко говорит он. — Я ничего не слышу. — Показалось, наверное, — улыбаюсь самым очаровательным образом, готовый присесть, как только Ичи вскинет руку. Я всегда был быстрее, тут ему контрить нечем. Но в этот момент у него на поясе шипит рация. — Третий на связи, — говорит кто-то с густым французским акцентом. — В южной части ничего. Двигаюсь к жилым кварталам. Кто-нибудь слышит? Приём. Ичи снимает рацию и щелкает по кнопке связи. — Зеро на связи. Третий, возвращайся на стоянку. Частный сектор на мне. Приём. — Ичиро, это Девять. У меня тоже ничего. Приём. — Третий принял. Отбой. — Девять, тоже возвращайся. Приём. — Девять приняла. Отбой. — Четыре, шесть, семь, как слышно? Ичи пытается связаться несколько раз, но ни «четыре», ни «шесть», ни даже «семь» не отвечают. Возможно, не добивает сигнал, а возможно, их постигла участь пропущенной «пятёрки». Я, конечно, не в курсе, но тут не надо быть сильно сообразительным, чтобы догадаться, почему её нет в списке. — Собрал себе команду мечты и спасаешь мир, м? Прямо как раньше, — поддразниваю я его. — Шагай уже. У меня мало времени, — вздыхает Ичиро и толкает меня в спину. Приходится шагать. До частного сектора остается пара кварталов, а там ещё несколько улиц до нашего с Нилом и Эндрю дома. Минут двадцать бодрым шагом. Только вот уже начинает смеркаться, а все незаконченные делишки лучше сделать до того, как сядет солнце. — Что ищете? — невзначай спрашиваю у Ичи, перешагнув кусок колючей проволоки. — Если что, еды в домах нет, мы с Нилом всё вынесли. — Кислородный концентратор. Я спотыкаюсь на ровном месте, хотя хлама, через который можно солидно наебнуться тут предостаточно; Ичиро ловит меня за больную руку, и мне стоит титанических усилий не скривить лицо. — Чего? Нахрена? Они же, скорее всего, уже бесполезные. Ичи вздыхает, морщится и сканирует взглядом перекрёсток, надеясь, видимо, отвлечься на парочку мертвяков, чтобы не отвечать. Но улица пуста. Настолько, что для антуража не хватает лишь перекати-поля. — У нас есть врачи, — делится сквозь зубы. — И некоторое производство расходников. «Некоторое производство» — нихуя же себе, я даже присвистываю от удивления. — И где такое богатство? — Примерно в шестидесяти милях отсюда. Мы называем это место Норой. Крытый стадион на шестьдесят тысяч, но живёт там человек восемьсот. Есть вода, электричество, забор. — А кислородного концентратора нет? — интересуюсь с кривой ухмылкой, на которую Ичи реагирует хмурым взглядом. — Нет. — Вот, значит, как. И вы решили притащить, чтобы на Airbnb получить пять звёзд? — шучу, но кислые щи Мориямы портят всю атмосферу. А раньше ему мои шутки нравились. — Слушай, Веснински, — морщится он. — Я понятия не имею, почему твой характер стал ещё более мудацким, но это не значит, что все вокруг должны задохнуться от твоего злоебучего желчного цинизма. — О боже, — наиграно хватаюсь за сердце. — Детка, у меня почти встал. Так много слов за один раз. С каких пор ты начал разговаривать через рот? Ещё немного, и я решу, что ты не Ичиро, а его злой двойник. Или добрый? Дай подумать. Хотя погоди, спасаешь детишек или стариков, которые должны были сдохнуть ещё четыре года назад? Пожалуй, другого такого долбоёба не найти. — Пошёл нахуй. Я доведу тебя до дома и больше мы никогда не увидимся. — Ну точно он, — не могу сдержать злого смеха, и, наверное, ору так, что слышно на соседней улице. — Даже тут герой и спаситель. Можешь катиться прямо сейчас. Я и не просил за мной идти. — Если бы я за тобой не пошел, ты бы сдох под деревом, идиот. — Да неужели? — обернувшись, ору в лицо Ичиро. — Я два года жил без тебя и проживу ещё столько же! Ичи замирает. Пару секунд просто смотрит на меня каким-то неверящим взглядом, а потом аккуратно уточняет: — «Столько же»? — Столько же, — подтверждаю, сложив руки на груди и с вызовом вскинув подбородок. Плечо тянет, но я чисто из принципа держу спину ровно. — Обычно так говорят, когда речь идёт о годах хотя бы двадцати, — поясняет Ичиро дрожащим голосом. Его губы медленно расползаются в улыбке, а потом он начинает негромко хохотать. — Если ты проживаешь ещё два… то это только докажет, что я прав. Какой же, сука, у него красивый смех: тихий и мягкий. Вся злость испаряется, словно её и не было; мне тоже становится смешно от собственных слов и абсурда ситуации. Прошло два года с тех пор, как мы «похоронили» друг друга, и будто их не было продолжаем спор, который тогда закончить не успели. Сдуваюсь и киваю на дорогу: — Пошли. Скоро стемнеет. Ичиро кивает, и дальше мы идём в тишине. *** Дом №1414 по Белмонт Драйв приглянулся нам сразу. С первого взгляда можно было подумать, что тут жил психопат, который точно знал: однажды всему человечеству наступит крышка, поэтому он отстроил забор толщиной в ладонь, поднял окна первого этажа на шесть футов и сделал почти автономную систему воды и электричества. На деле тут жила обычная образцово-счастливая семья: отец, мать, двое детишек. У них наверняка был пёс, абонемент в местный фитнес-клуб и одинаковые белозубые улыбки. Каждое утро отец семейства выходил на террасу с чашкой кофе, любовался газоном и бросал мяч сыну-первокласснику. Перед работой жена целовала его в щеку, а после — они трахались в кинг-сайз кровати с фиксаторами по четырём углам. Уверен, всё было именно так. Ну, до того, как они всей семьей застрелились в подвале этого дома. Эндрю решил, что это хороший знак: мол, зомби до них не добрались, значит, вариант надёжный. Я энтузиазма не разделял, но забор и трёхслойный ортопедический матрас в бывшей комнате бунтующего подростка закрыли вопрос. — Вот тут мы и живем, — говорю я Ичи, пропуская его во двор. — Немного не прибрано, но тебе ли не знать, что убираться я ненавижу, — бубню под нос, защёлкивая многочисленные замки на воротах, пока он осматривается. — Зачем ты закрыл? Мне надо идти. Видимо, наш прекрасный сад его мало интересует. А у нас, мать его, и правда есть сад! — И куда? Где ты здесь собираешься искать концентратор? Тут нихрена нет, кроме жилых домов и… О-о-о, я понял. Плохая идея. — Почему? — Там действительно может быть концентратор, но даже со всеми своими бойскаутами ты туда не пробьёшься. — Нас шестеро. — А там была красная зона, которую уничтожить не успели. У входа палаточный лагерь, баррикады и все-все, кто там сдох. Прикидываешь? Ичиро кивает, мрачнея на глазах. Между бровей появляется складка. Вижу бурный мыслительный процесс на его лице. Как он перебирает вариант за вариантом и откидывает неудачные. Когда я только пришел работать в «Сентинел» под его руководство, эти брейнштормы вызывали желание восторженно обоссаться или залезть к нему в штаны. Первый вариант отпал сам по себе, едва я перерос амплуа большеглазого сопляка, а вот второй… — Вы перепихнуться притормаживали? — Нил слетает со ступенек, грохнув дверью о стену. Он, конечно, дошёл раньше нас, потому что не останавливался, чтобы на кого-нибудь наорать и не тащил на себе кучу железа. А все котики и дивы посчитали его скучной и унылой закуской. И я их не виню. С таким-то лицом! Он оказывается рядом, складывает руки на груди и смотрит таким взглядом, под которым я, видимо, должен покаяться. Но раз уж это я сегодня чуть не стал закуской, хоть и исключительно по своей тупости, то просто очаровательно ему улыбаюсь. — Я не трахаюсь с бывшими, братец. А мы с Ичиро расстались. Когда он трахнул сестру нашего отца. Ичиро давится воздухом. — Что ты, блядь, несёшь? — спрашивает он сквозь зубы. Нил даже не моргает. — У нашего отца не было сестры, — отмахивается он и смотрит с тем же осуждением, с которым я смотрю на себя в зеркало после дрочки. Впрочем, через несколько секунд, оглядев меня с ног до головы, смягчается. — Через двадцать минут сделаю поесть. Если надо будет помочь с перевязкой, я на кухне. И не тащи в дом эти шмотки. Они зверски воняют. — Как скажешь, мамочка. Нил уходит, а Ичиро помогает мне распустить все узлы и снять изгвазданную кишками куртку и штаны. Броник тоже нужно почистить, поэтому и его я оставляю снаружи. — Слушай, — говорит Ичиро. — Что за хрень у тебя на спине? Сначала я не въезжаю, пытаюсь заглянуть за плечо: с утра никакой «хрени» у меня точно не было. Я проверял, после того как осуждающе на себя посмотрел. — На куртке, — Ичи кивает на гору шмоток, и тогда до меня доходит, что он про листок бумаги, который я пришил к куртке под прозрачную плёнку. Такой у меня на всей верхней одежде. — Это мое завещание. На случай, если стану зомби, — поясняю я с пафосом, но его походу ни капли не впечатляет. Он молчит некоторое время, задумчиво оглядывая наш скромный участок, дом, кучу одежды, меня, будто пытаясь найти утерянный смысл жизни, а когда наконец вдыхает, чтобы что-то сказать, его отвлекает скрип с крыльца. Оборачиваемся мы одновременно и одновременно широко распахиваем глаза, только по разным причинам. Я — потому что дурачок Нил не запер дверь, а Ичи — потому что на крыльцо шагает Эндрю. Издалека он даже вполне ничего, но когда четыре года подряд только и делаешь, что сталкиваешься с ожившими мертвецами, начинаешь распознавать их за доли секунды: по нетвёрдой походке, чуть опущенной в сторону голове, слишком медленным движениям. Я едва успеваю броситься на Ичиро, до того, как он возьмёт Эндрю в прицел. — Нет! — уведя дуло эмки вверх, зажимаю ее между нами и хватаю Ичиро за плечи. — Не стреляй. Он ничего не сделает. У Ичи зверски блестят глаза. Он прожигает меня взглядом, сжав челюсти едва не до скрипа зубов. — Какого хуя, Натаниэль? Какого хуя у вас в доме это? — шепчет он, едва шевеля губами. А я молчу, потому что это охренеть какая длинная и одновременно короткая история. Но в целом она сводится к одному простому факту: из-за любви ты пойдёшь на всё, что угодно.