Cyberpunk 2080

Клиника Виктора, Урмленд-стрит Свет пришёл не как вспышка. Он не ударил в глаза — потому что глаза сначала были не его, а просто интерфейсом, который нужно было включить. Сначала свет был шумом: липким, вязким, будто кто-то медленно тянул плёнку по поверхности сознания и она скрипела о нервные окончания. Джонни всплывал не из сна — из пустоты, где нет снисхождения. Всплывал, как тонущий, которого вытягивают не руками, а воспоминаниями. Мир не включался — он настраивался, щёлкал частотами, искал нужный канал, и каждый щелчок отдавался не в голове, а в грудной клетке, как если бы сердце сначала училось стучать по чужим правилам. Боль пришла позже. Не сразу — осторожно. Почти вежливо. Как кошка, которая сначала трогает лапой, прежде чем поставить вес. Сначала она была легким намёком: сухость в горле, холод по коже, неприятная тяжесть в плечах. Потом — будто кто-то медленно вкручивал в мышцы проволоку, натягивал её и проверял, выдержит ли тело. Джонни не любил боль — он с ней дружил, он её обожал, он её использовал — но эта была не его старая боль, не знакомая, не «родная». Эта была боль нового тела. Боль чужой работы. Боль чужой точности. — Дыши, чёрт тебя дери, — голос был знакомый, хрипловатый, с ноткой раздражения, за которой всегда пряталась забота. — Вот так… ещё. Не спеши, не геройствуй. Воздух ворвался в лёгкие резко, обжёг изнутри. Джонни закашлялся, ощущая, как слизистая горит, как будто он только что вынырнул из воды с хлоркой. Мир дёрнулся — и щёлкнул, как старый выключатель, который давно просился на свалку, но всё ещё работал из принципа. Потолок был первым якорем реальности. Серый. Дешёвый. С пятнами времени и трещинами, которые никогда не чинят до конца. Потолок, который мог существовать только в одном мире — там, где боль настоящая, а смерть не откатывается кнопкой «загрузить». Он моргнул, и потолок не исчез. Это было тревожно и одновременно успокаивающе. Запах ударил следом: лекарства, антисептик, пот, кофе — пережжённый, дешёвый, настоящий. Воздух жил своей жизнью, и от этого стало страшно и… правильно. Чёртова физика. Чёртова жизнь. Чёртова биология, которой плевать, кто ты — легенда или ошибка. Над ним нависла тень. — Вик… — прохрипел Джонни. Горло саднило, будто он орал несколько суток подряд со сцены, а потом ещё столько же в пустоту. — Ты выглядишь хуже, чем я. Виктор Вектор стоял рядом, упершись ладонью в край кушетки, как будто держал этот мир, чтобы он не развалился. Глаза усталые, лицо серое, в зрачках привычная смесь «я видел всё» и «меня этим уже не напугаешь». Он крутанул регулятор на панели, заглушая писк датчиков. — Я тебя не ради комплиментов сюда тащил, — буркнул Вик. — Живой? Насколько это слово вообще к тебе применимо. Джонни попытался ухмыльнуться, но лицо отозвалось натяжением, будто маска сидела чуть не по размеру. Он почувствовал кожу — непривычно гладкую, без старых шрамов, без металлической «памяти» имплантов. Неприлично чистую. — На удивление… да. Он попробовал приподняться. Мир качнулся, как лифт, забывший, на каком этаже остановиться. Вик тут же нажал его обратно, не грубо, но твёрдо — так нажимают на крышку гроба, если покойник вдруг решил вылезти. — Спокойно, рок-звезда. Нужно привыкнуть к телу. В углу комнаты сидела женщина. Короткая стрижка. Прямая спина. Уставший, но довольный взгляд человека, который сделал невозможное и теперь ждёт, когда реальность догонит. Руки — привычные к перчаткам и холодному металлу, а сейчас открытые, ладонями вверх, будто она не знала, куда их деть. Она выглядела так, как выглядят оперативники, пережившие слишком много «секретных» заданий: спокойные до ледяного, пока кто-то не произнесёт нужное имя. — Алекс, — сказал Джонни, и имя отозвалось внутри странным эхом. — Виновата, — мягко ответила она. — Сделала то, о чём меня попросили. Внутри него шевельнулось что-то чужое. Имя. Не его. Но важное. Как отдалённый удар сердца, который не синхронизируется с пульсом, но всё равно задаёт ритм. — Ви? — спросил Джонни, и это имя прозвучало так, будто он выстрелил себе в грудь. Алекс кивнула. Медленно. Без театра. — Он написал мне за сутки до штурма. Одним сообщением. «Если всё пойдёт не так — вытащи этого чёртового рокера. Отправь к Вику. И не задавай вопросов, пока он не откроет глаза». Я так и сделала. Вик фыркнул. Не со злостью — скорее, как человек, который защищается от того, что слишком больно признавать. У Вика был особый талант: прятать эмоции под ворчанием, как будто если говорить грубо, то беда станет менее реальной. — Где он? — спросил Джонни. Он знал ответ. Знал ещё там, в Микоши, за белизной и чёрным заслоном. Но человек — та тварь, которая повторяет вопросы, даже когда ответы рвут нутро. Повторяет, потому что надеется: вдруг в этот раз реальность дрогнет и станет мягче. Алекс опустила глаза. Вик прикрыл рот ладонью, будто слова теперь были хирургическим вмешательством, и не каждое он мог себе позволить. Дверь тихо распахнулась. Вошла Мисти — лёгкая, как сквозняк с улицы, с запахом благовоний и города. В руках звякнула подвеска. Она увидела Джонни и замерла, будто мир снова решил проверить её на прочность. — Не может быть… — почти шёпотом. — Это… Джонни Сильверхенд? Он моргнул. Ему хотелось сказать «да», хотелось сказать «нет», хотелось сказать «пошли вы все нахер», потому что так проще. Но вместо этого он почувствовал, как лицо «сидит» на костях иначе, как мышцы слушаются неохотно, будто тело было собрано вручную и ещё не привыкло к себе. — Зеркало, — попросил он. Вик молча подал металлическую крышку с неровным блеском. В отражении смотрел человек, которого Джонни знал слишком хорошо — и одновременно не знал вовсе. Черты были его, но гладкие. Молодые. Чище. Без лишних шрамов. Без следов прошлых войн. Лицо, которое могло принадлежать легенде, но пока принадлежало только телу. И самое мерзкое — оно выглядело «слишком нормально». Слишком живым. — Пластика, — хмыкнул Вик. — Притащили тебя в таком виде, что и в музей не примут. С лицом Ви ходить нельзя, он враг корпораций номер один. Я срезал лишнее. Убрал импланты — киберпсихоз в моей клинике мне нахер не нужен. Оставил только то, без чего ты не протянешь. — Потрясающе, — усмехнулся Джонни. — Теперь я — я. И одновременно — не я. В духе времени. Мисти подошла ближе. Осторожно. Как к животному после пожара. В её глазах было то, что люди называют «верой», но на самом деле это просто надежда, которой некуда деваться. — Я… — она запнулась. — Джонни… где Ви? Воздух обжёг лёгкие просто потому, что был живым. И потому что имя Ви теперь было не просто именем — было рубцом. И Джонни начал говорить. Сначала сухо, будто докладывал. Потом срываясь, потому что доклады не спасают от пустоты. Он не рассказал всё — многое из Микоши не имело слов. Как объяснить белизну, которая пахнет? Как описать тишину, которая давит сильнее взрывов? Как передать взгляд Альт — холодный, точный, как приговор, и одновременно слишком внимательный, будто она читает в тебе не человека, а файл? Но он рассказал достаточно: про пустоту, которая превращалась в комнаты памяти; про коридор с двумя дверями; про то, как Ви сказал: «Живи, друг» — и как это прозвучало тяжелее, чем любое «прощай». Он замолчал. Потому что дальше начиналось то, что не проговаривают: тот момент, когда ты понимаешь, что тебе дали жизнь ценой чужой. И теперь эта жизнь — не подарок, а долг. — Чёрт, — сказал Вик. — Чёрт побери. — Он… — Мисти закрыла глаза. — Он всегда так выбирал. За других. Даже если это стоило ему всего. У Джонни сорвался голос, как будто его наконец догнала настоящая боль, не телесная — та, которая ломает изнутри. — Вы его не знали. Он был… блять. Его посылали убить дьявола. А он возвращался не с головой — а с людьми. Спасёнными. И с этой своей улыбкой, будто нашёл киоск с хот-догами, а не вытащил кого-то из ада. Алекс сказала тихо, будто боялась разрушить хрупкую правду: — Мы знали. Каждый — свою часть. Но даже все вместе это меньше, чем он был. Повисла тишина. Честная. Неудобная. Та, которую не хочется заполнять. В такой тишине слышно, как капает время, как старый прибор гудит на фоне, как город за окном живёт дальше, не спрашивая, готовы ли вы. Вик вздохнул, достал из ящика чёрный чехол и положил на стол — как будто подал не вещи, а новый сюжет. — Документы. Легенда. Имя, счета, доступы. Всё криво, но жить можно. Не светись. Враги будут искать. Джонни кивнул. — Понял. Не маленький. — Ты самый большой ребёнок, которого я видел, — сказал Вик. — Но живучий, как таракан. Мисти коснулась его руки — лёгкий жест, как запись в дневнике. Как будто она отмечала: «он здесь», чтобы реальность не посмела стереть это снова. — Ты не обязан сразу что-то делать. Просто побудь. Здесь. С нами. Мы подумаем, что дальше. Джонни коротко рассмеялся. Смех был сухой, но честный — без прежней бравады. — Дальше? Дальше я пойду домой. Странное слово… «дом». Но у него есть адрес. — Мегабашня N10, — сказала Мисти. — Там пахнет дождём, если открыть окно. — И дешёвым кофе, — добавил Вик. Алекс усмехнулась чуть заметно: — И страхом в лифте. Я там как-то пряталась. У стены. Думала, если не дышать — не заметят. — Там страх в бетон замешан, — сказал Джонни. — Настоящая строительная смесь. Он поднялся. Мир качнулся — но теперь терпимо, почти привычно. Тело болело правильно: как тело, которое работает. Вик сунул ему куртку, тяжёлую, пропахшую клиникой и чем-то своим — возможно, табаком, возможно, кровью чужих историй. Алекс молча поправила ворот. Мисти протянула оберег — косточки и кусочек стекла, стеснявшийся быть камнем. — На удачу, — сказала она. — Для тех, кто идёт в дом, который его не ждёт. — Самое нужное место, — ответил Джонни и спрятал оберег в карман, чувствуя его вес как маленькое обещание. Уже в дверях его догнал голос Вика: — Если услышишь в голове, что твоя цель — сжечь мир… сначала выпей чай. Горячий. Чай умеет спасать даже тех, кто не верит. Джонни обернулся, кивнул. — Запомню. И если что — вернусь. — Возвращайся в любом случае, — буркнул Вик. — У меня скидки для психов и рокеров. И Джонни ушёл — в коридор с запахом хлорки, в лестницу, где шаги отдавались эхом, как выстрелы, в ночь, которая умела слушать. Снаружи пискнул старый неон «эзотерики» Мисти, вдали завыли сирены NCPD, и город, как всегда, сделал вид, что ему всё равно, потому что городу плевать на твою драму — он одинаково жуёт и легенд, и мусор. А значит — всё по-настоящему.