Он ждет за слоем лака.

Дверь закрылась за ГаоЧэ, и в квартире воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом в ушах. СюйНин неподвижно стоял посреди гостиной, зажав виски пальцами. Сладость чая на губах окончательно перебило медным привкусом адреналина и страха. Он медленно повернулся и снова подошел к столу. Конверт лежал там, как обвинение, как приговор его только что зародившемуся счастью. Он с силой провел рукой по лицу, пытаясь стереть призрак нежного прикосновения ЦзыЮ и заставить мозг работать рационально. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь о непреложный факт: он должен был рассказать ЦзыЮ правду. Но не сейчас. Не завтра. Не сломя голову, с этим письмом в дрожащих руках. Сначала нужны были факты. Вся правда, без прикрас и умолчаний. Он должен был встретиться с этой женщиной, заглянуть ей в глаза и понять, почему. Почему она украла у парня его прошлое, его личность, его корни и его будущее. Где-то внутри росло огромное нездоровое чувство защитить этого парня, показать ему, какой может быть хорошей и легкой его жизнь. И казалось, что только он может это сделать.  Он схватил телефон и бегло напечатал сообщение. «Подготовь всё для поездки во Францию. Два билета. Бизнес-класс. Даты пока открытые». Повисло короткое молчание прежде чем пришел ответ. «Два, босс?»  «Два, — твердо подтвердил СюйНин. — И найми самого лучшего юриста по международному наследственному праву. Француза. Чтобы он уже был в курсе дела к нашему прилету». Действия успокаивали. План, даже самый черновой, давал иллюзию контроля. Ночь первого поцелуя закончилась. Наступало утро первой тайны. СюйНин взял со стола пропуск на съемочную площадку, который всегда лежал на видном месте. Завтра ему предстояло увидеть ЦзыЮ. Смотреть в те глаза, которые теперь хранили не только тайну его неуклюжего обаяния и актерского гения, но и тайну королевской крови. Как он сможет скрыть это? Как он будет разговаривать с ним о сцене, о репликах, о гриме, зная, что этот человек — живой артефакт, последний отпрыск проклятого рода? Он сжал пропуск в кулаке, пока пластик не впился в ладонь. Нет, он не сможет притворяться. Хоть он и был профессиональным актером, сделать что-то настолько противоречивое его личным принципам равнялось невозможным. Он должен будет сказать ему правду. Но только после встречи с той женщиной. Только когда у него будут все карты на руках. Он будет тем, кто вернет ЦзыЮ его историю. Кто бы ни был этот юноша — потомок королей или просто невероятно талантливый мальчик из детдома, — СюйНин уже знал, что его чувства только крепнут. Но теперь к ним примешивалась яростная, собственническая потребность защитить его. Защитить от лжи, от прошлого, от самого этого проклятия.  Тянь повернулся от окна и снова взглянул на злополучный конверт. Теперь это был не просто документ. Это был ключ. Ключ к судьбе ЦзыЮ. И Тянь решил, что он будет тем, кто повернет этот ключ.  Он подошел к бару, налил в бокал виски, но не стал его пить. Просто поставил на стол рядом с письмом — два символа его старой и новой жизни, стоящие рядом в предрассветной тишине. Завтра начиналась охота за правдой. А сегодня… сегодня он еще мог хранить в памяти вкус его губ и ждать нового «завтра», которое уже никогда не будет прежним, не только для беззащитного парня, который чудом попал на съемки дорамы, но и для него самого.  ***  Пригород встретил их серым, унылым небом и однообразными бетонными коробками многоэтажек. Воздух пах пылью и остывшим машинным маслом. ГаоЧэ, бесстрастный как всегда, остановил черный внедорожник у подъезда, ничем не отличающегося от других. — Она ждет. Сказала, что после ночной смены будет дома, — доложил он, заглушая двигатель. СюйНин молча кивнул. Его пальцы сжали ручку дверцы. Он чувствовал себя не в реальности, а в каком-то сюрреалистичном триллере. Вот он, Тянь СюйНин, успешный молодой человек, которому до недавнего времени не было никакого дела до людей вне его картин, едет на окраину города, чтобы выпытывать тайны у какой-то кассирши. Ради парня, который притягивал его с необъяснимой силой, словно волшебный сон, ставший явью. Квартира тетки оказалась такой же безликой, как и все вокруг: старый добротный шифоньер, выцветший ковер на полу, на стене — дешевая репродукция Ван Гога и пыльные пластиковые цветы. И в центре этого убогого царства — она. Аделина Дюмон Пэн. Имя, звучавшее как насмешка — столько мнимой власти и столько же ужасающей никчемности в этой женщине. Женщина с уставшим, осунувшимся лицом и глазами, в которых плескалась густая смесь страха, злобы и животной усталости. Она нервно теребила край своего простенького халата. — ГаоЧэ? — обратилась она к помощнику, явно принимая его за главного. — Нет. Это господин Тянь СюйНин. Он задаст вопросы, — холодно парировал ГаоЧэ, оставаясь у двери, словно безмолвный страж. СюйНин шагнул вперед. Его дорогой костюм и уверенная, отточенная осанка казались здесь кричаще инородным телом, словно он сошел со страниц глянца в этот мир серой, обшарпанной повседневности. — Мы получили письмо из Франции. От нотариуса, — начал он без предисловий, наблюдая, как ее глаза округляются от немой паники. — Они знают. Знают, что ЦзыЮ — не сирота. Знают, что вы лгали. Женщина затрясла головой, отступая к стене, будто пытаясь вжаться в штукатурку. — Нет… нет, вы ничего не понимаете! Он не должен ничего знать! Она не позволит! — Она? — холодно, почти шипяще, переспросил Сюйнин. — Картина! Портрет! — она прошептала, и ее глаза закатились, уставившись в пустоту над головой СюйНина. — Он стережет. Он ждет. За этим слоем лака… он дышит. И смотрит. Всегда смотрит. Я чувствую его взгляд даже здесь, в этой дыре! Она обхватила себя руками, затряслась, будто от внезапного холода. — Он был таким же, как на картине… мой брат. Таким же прекрасным и проклятым. И его сын… этот мальчик… он все унаследовал. Взгляд. Эти две черные отметины, будто капли чернил, подписанные самой смертью. Он — живое воплощение того полотна. И он притягивает таких, как вы. Ее взгляд внезапно стал осмысленным и острым, как отточенное шило. Она ткнула пальцем в сторону СюйНина. — Да, вы! Я вижу вас насквозь. Вы чувствовали это, да? Тягу. Как будто невидимая нить тянет вас к нему. Сначала к картине, а теперь — к нему. Это она зовет. Она находит тех, кто нужен для спектакля. Для исполнения воли. Тяню стало физически холодно. Ее слова, облеченные в форму безумия, били точно в цель, в самое сердце его собственных, невысказанных ужасов. — Какая воля? О чем вы? — его голос сорвался на низкой, хриплой ноте. — Проклятие должно быть исполнено! — она выкрикнула, и брызги слюны сверкнули на ее губах. — Жак де Моле! Он знал, что принц сбежит! Он привязал его душу к этому образу, и теперь ему не выбраться! Она засмеялась — горько, безумно, и этот звук скребся по нервам. — Расскажите мне о его родителях. О своем брате, — приказал он, делая шаг вперед и пытаясь вернуть разговор в хоть какие-то рамки. Бред ли это? Слишком многое звучало пугающе знакомо. — Мой гениальный брат! Должен был жениться на важной особе! Состояние умножить, род укрепить! Смешать кровь, разорвать алую петлю! — в каждом ее слове звучала неизмеримая, копившаяся годами ярость. — А он? Выбрал простушку. Нищую. Безродную. И наплодил этого… этого выродка! СюйНин сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он с трудом сдерживал ярость. — Выродка? — Он все испортил! — ее голос сорвался на пронзительный визг. — Если бы он женился на той, на ком должен был, все состояние перешло бы к ней! А потом… ко мне! Я бы могла… Я заслужила! Я всю жизнь была в тени! Я ведь тоже дочь их отца! — она выкрикнула это с таким ожесточением, что СюйНин понял: это и была та самая, горькая правда, гноившаяся в ней годами. — Но нет! Я незаконнорожденная! Недочеловек! А он… он законный наследник. И его сын — законный… Она говорила, задыхаясь, ее слова смешивались в ядовитый коктейль из обиды, безумия и зависти. — Он умолял меня защитить мальчика! Спрятать! Стереть! Сделать никем, лишь бы живым! И я… я пыталась! Я делала, что могла! Его мать… она слишком много спрашивала. Слишком много хотела знать. Говорила, что видит во снах золотые рамы и чувствует сладкий запах… из ниоткуда… Она слабела с каждым днем. Не я ее свела в могилу! Он! Портрет! Он высосал из нее жизнь, потому что она была ему не нужна! Ему нужна была только чистая кровь наследника! Ее глаза налились кровью, взгляд стал стеклянным и неживым. Лицо неестественно побледнело, но монолог продолжался. — А теперь вы здесь. Его новый проводник. Его рыцарь. — она бросила на СюйНина взгляд, полный немой ненависти. — Вы поведете его прямо к ней. Прямо в пасть. И он умрет. Как его отец. Как все они. И вы будете рядом. Или… — ее взгляд стал пустым, бездонным, — вы станете тем, кого он всегда ждал за лаком. Тем, кто наконец натянет нить и… БАМ!!! — она с внезапной силой дикого зверя бросилась на Тяня. — РАЗОРВЕТ ЕЕ! Они рухнули на пол. Ее костлявые, сильные пальцы впились в плечи СюйНина, а не пытались обвить его шею. В ее действиях было не столько желание задушить, сколько яростное, почти ритуальное отчаяние, попытка вырвать что-то из него, остановить неотвратимое. ГаоЧэ мгновенно среагировал, сильными руками оттащил обезумевшую женщину и прижал ее к стене. — L'échéance approche… — прошептала она на внезапно беглом и чистом французском, обмякнув в его руках. — Срок истекает… Он хочет вернуться домой. Не мальчик. Тот, что в картине. Тот, что в крови. И вы поможете ему. Вы уже не сможете остановиться. Вы уже влюблены в свое проклятие. СюйНин, откашлявшись, поднялся с пола. Комната вдруг показалась ему тесной, наполненной невидимыми глазами. Он почувствовал на себе тот самый тяжелый, оценивающий взгляд с портрета. И запах… сладковатый, удушающий запах ванили и старого лака, витал в воздухе, перебивая запах бедности. Ее бред был безумным. Но он идеально, до мурашек, ложился на все, что происходило с ним: необъяснимая тяга к картине, кошмары, мгновенная, всепоглощающая одержимость ЦзыЮ. Потом ее словно переключили. Ярость сменилась жалкой, стяжательской мольбой. — А я… я думала, стану опекуном. И все деньги… все состояние… наконец-то будут моими. Справедливость! — она посмотрела на СюйНина с внезапной, жалкой надеждой. — Но они… эти юристы… эти крысы в дорогих костюмах! — она с ненавистью ткнула пальцем в его костюм. — Сказали, что смогут передать бумаги только ему. Только когда ему исполнится восемнадцать. Только ему, прямому наследнику! — ее голос снова взвизгнул. — Мне — ничего! Ни-че-го! После всех моих лет унижений! Она тяжело дышала, опершись о стену. — Так уж лучше никому, — выдохнула она, и в ее глазах погас последний проблеск чего бы то ни было, осталась только пустая, леденящая душу решимость. — Лучше ему оставаться никем. Сиротой. Чем получить то, что по праву должно было быть моим… В комнате повисла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь ее хриплым дыханием. Тянь смотрел на эту сломленную, озлобленную женщину, и его переполнял не гнев, а леденящий ужас от осознания всей глубины ее падения. Он получил свою правду. Горькую, уродливую, пропахшую больницей, старой ненавистью и безумием. — Вы не больны, мадам, — тихо, но четко сказал он, поворачиваясь к выходу. — Вы просто пустое место. И вы правы — вы ничего не заслужили. Он вышел в подъезд, не оглядываясь. За ним молча последовал ГаоЧэ, аккуратно прикрыв дверь. Мужчина жадно вдохнул прохладный, затхлый воздух подъезда, пытаясь очистить легкие от смрада той квартиры и того бреда. Он посмотрел на своего помощника, и в его взгляде была железная решимость. — Готовь билеты. И договорись о встрече с лучшим психиатром. Для нее. Она своего наказания уже не избежит, но сдавать ее властям… пока рано. Пусть побудет в тихом месте под присмотром. Надежном. Он сел в машину, закрыл глаза. В голове звучали ее слова: «Проклятый род… кровь… она видит…». Теперь его кошмары обретали новый, жуткий смысл и форму. И СюйНин с холодным ужасом понимал, что самое сложное еще впереди. Сказать ЦзыЮ, что его мать не просто умерла. Ее довели до самоубийства. И что его тетя — его единственная родственница — была ее мучительницей, движимой завистью и суеверным страхом. Ему предстояло разбить сердце принца, чтобы попытаться его спасти.