Он ждет за слоем лака.

Съемочный павильон гудел, как растревоженный улей. Где-то кричали о неработающем софтбоксе, где-то гримеры суетились вокруг статистов, поправляя доспехи. В эпицентре этого хаоса, как обычно, царил идеальный порядок — порядок, который диктовал Тянь СюйНин. Он стоял за монитором, скрестив руки на груди, и его взгляд был острым, как бритва. Но внутри все было иначе. Внутри он все еще был в той убогой квартире, слышал хриплый шепот Аделины Дюмон, чувствовал на своей коже призрачные брызги ее безумия. — Камера Б, наезд на руку принца! Свет, что у тебя там? Тень лежит как попало! И мое лицо выглядит нелепо, а не страшно. — его голос звучал резко, почти грубо. Он ловил на себе удивленные взгляды команды. Он всегда был требовательным, но сегодня его требовательность граничила с жестокостью. Он не мог позволить себе остановиться. Не мог позволить мыслям закрутиться снова. Он должен был быть здесь и сейчас. Контролировать каждый пиксель, каждый луч света, каждое слово.  ЦзыЮ вышел из гримерки в костюме второго принца — бархат, шелк, тонкая золотая вышивка. Он еще не вошел в роль, был самим собой, немного застенчивым, неуклюже поправляющим слишком свободный рукав. Он искал взглядом СюйНина, и его лицо озарила привычная, теплая улыбка. Тянь почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Острая, физическая боль. Прямой потомок Генриха IV. Единственный законный наследник. Слова из письма жгли мозг. — господин Тянь СюйНин! — ЦзыЮ подошел ближе, и его глаза сияли искренней радостью от встречи. — Вы сегодня… очень сосредоточенны. Все в порядке? Нет. Со мной все не в порядке. Я только недавно говорил с женщиной, которая свела твою мать в могилу, и теперь мне кажется, что я чувствую запах твоей проклятой родни в воздухе. И в целом вся твоя история перевернула мою жизнь верх дном. — Съемки. Много работы, — отрезал Сюйнин, отводя взгляд к монитору. Он не мог смотреть на него. Не сейчас. Его собственная ложь обжигала ему губы. Он видел, как улыбка на лице ЦзыЮ померкла. Как его плечи опустились на сантиметр. И это ранило сильнее, чем любые слова тетки. СюйНин сжал кулаки. Он вел себя как последний кретин. Он наказывал ЦзыЮ за чужое безумие, за свое смятение. Прозвучало «Камера! Мотор!», и ЦзыЮ преобразился. Он стал тем самым принцем — надменным, язвительным, с глазами, полными холодного огня. Он был великолепен. Идеален. И СюйНин, против своей воли, снова был пленен. Не потомком королей, а гениальным актером. Не проклятием, а талантом. В перерыве между дублями ЦзыЮ снова подошел к нему. На этот раз осторожно. — Тянь…я, кажется, что-то сделал не так?  Или то.. было лишнее? — в его голосе звучала неподдельная тревога. И это сломало всю защиту СюйНина. Он не мог причинять боль этому человеку. Не мог. — Нет, — он выдохнул и наконец посмотрел на него прямо. — Ты все делаешь правильно. Это я… сегодня не в своей тарелке. Прости. Может не выспался. Напряжение в позе ЦзыЮ сразу же ушло. — Тебе нужно отдохнуть. Слишком много работаешь и не успеваешь отдыхать. — Возможно, — СюйНин колебался секунду, а затем решился. Он не мог жить в этой лжи. Ему нужен был хоть один островок правды между ними. — Слушай, я как-то предлагал показать тебе свою коллекцию. ЦзыЮ широко раскрыл глаза. — Ты помнишь? — Помню. Так вот… это предложение все еще в силе. Если хочешь. — Хочу! — ответил парень так быстро, что СюйНин невольно улыбнулся. — Очень хочу. — Тогда… может, через неделю? Как рад после съемок у реки? Она не так далеко от моей… галереи, — слова сорвались с его губ сами, поддавшись порыву. Он не был готов. Он все еще пахнет кошмаром. Но он не мог откладывать. ЦзыЮ буквально вспыхнул от счастья. — Да! Конечно! Только… — он смущенно посмотрел на свой костюм. — Мне нужно переодеться, я все еще выгляжу маскарадно.  — А мне кажется, очень даже мило, — тяжесть на сердце немного отпустила. — Я тебя подвезу. Он наблюдал, как юноша почти бежит к гримерке, и в его груди затеплился маленький, теплый огонек. Он солгал ему о главном. Но в этом — в желании быть рядом, делиться чем-то сокровенным — он был абсолютно честен. И когда несколько минут спустя ЦзыЮ вышел к нему уже в своей одежде — простой свитер и джинсы, —  Тянь впервые за этот день смог по-настоящему вздохнуть полной грудью. Он все еще носил в себе страшную тайну, как занозу под кожей. Но сейчас, глядя на сияющее лицо ЦзыЮ, он верил, что однажды сможет ее вытащить. И не истечь кровью. ***  В машине царила не неловкая тишина, а спокойная, умиротворенная атмосфера, наполненная легкой усталостью после тяжелого рабочего дня.  — До завтра?— сказал ЦзыЮ, выходя из автомобиля и в его голосе звенело нетерпение. — До завтра. — согласился СюйНин.  СюйНин стоял перед зеркалом в своей гардеробной, пытаясь завязать галстук. Пальцы отказывались слушаться, шелк выскальзывал, оставляя на коже ощущение, будто он пытается затянуть на шее невидимую петлю. Он глубоко вздохнул, отшвырнул галстук в сторону и решил обойтись без него. Открытая шея, темный джемпер, пиджак — достаточно неформально. Достаточно… нормально. Он осмотрел себя критическим взглядом. Со стороны — успешный, уверенный в себе мужчина, готовящийся к свиданию. Изнутри же все было иначе. Каждый нерв оголен, каждое чувство обострено до предела. Он снова провел рукой по запью — кожа была чистой, но призрачное жжение не уходило. «Вы уже влюблены в свое проклятие». Слова тетки звенели в ушах, смешиваясь со сладковатым призраком ванили, который, казалось, теперь навсегда поселился в его обонянии. Эти внутренние мучения никак не могли оставить его в покое. Дни тянулись как самое надоедливое интро в любой дораме, которое ты никак не можешь пропустить. Он прыснул на себя резким, холодным одеколоном с запахом цитруса и кожи, пытаясь заглушить навязчивый аромат. Не сейчас. Только не сейчас. Ровно в восемь раздался звонок в дверь. Сердце СюйНина рванулось в горло, отозвавшись бешеным стуком в висках. Он сделал еще один глубокий вдох, расправил плечи и пошел открывать. На пороге стоял ЦзыЮ. В простых темных джинсах и свитере, из-под ворота которого виднелась белая майка. В руках он сжимал небольшой бумажный пакет. Его темные волосы были слегка растрепаны ветром, а на щеках играл румянец от вечерней прохлады. Он улыбался, и в его больших, ясных глазах отражался свет из прихожей. Они виделись всего пару часов назад, но эта встреча была другой — только их, частной, настоящей. И в этот миг все — и кошмары, и бред тетки, и запах крови — отступило. Остался только он. Реальный, живой, дышащий. Его ЦзыЮ. — Прости, что задержался, — он протянул пакет. — Проходил мимо маленькой пекарни, видел это и не удержался. Пахнет точно так же, как в той чайной. Тянь заглянул внутрь. Два идеальных круассана. От них исходил теплый, нежный запах свежей выпечки и… ванили. Но на этот раз запах был настоящим, земным, лишенным зловещего шлейфа. Он не вызывал ужаса, а наоборот, сжал сердце ноющей нежностью. — Спасибо, — голос СюйНина прозвучал немного сипло. Он отступил, пропуская юношу внутрь. — Проходи. Добро пожаловать в мое… убежище. ЦзыЮ переступил порог, и его глаза загорелись любопытством и благоговением. Пространство лофта было выдержано в минималистичном стиле: бетон, стекло, металл. Но все это служило лишь фоном для главного — картин. Они висели на стенах, стояли на мольбертах, прислоненные к стенам. Современный авангард соседствовал с тонкими восточными гравюрами, классический портрет — с абстрактной композицией. — Вау, — прошептал Цзыю, медленно продвигаясь вглубь, как по музею. — Это… это не просто коллекция. Это часть тебя. Я чувствую. СюйНин наблюдал за ним, за тем, как тот останавливался у каждой работы, впитывая ее, пропуская через себя. Он видел, как меняется выражение его лица — от восхищения к задумчивости, от удивления к спокойному пониманию. В эти мгновения он был не неуклюжим стажером и не проклятым принцем. Он был душой, родственной ему. — А это что? — парень остановился перед небольшой, почти монохромной работой, где мазки были нанесены с яростной энергией. — Период моего бунта, — улыбнулся Тянь, подходя ближе. — Мне было лет двадцать. Я ненавидел все и вся, особенно условности. Думал, что искусство должно ломать, а не услаждать. — Оно не ломает, — задумчиво сказал Цзыю. — Оно… освобождает. Чувствуется, как кисть рвалась изнутри наружу. Как крик. СюйНин смотрел на него, и что-то в груди оборвалось. Этот парень видел. По-настоящему видел. Не технику, не стоимость, не имя художника. Он видел душу, вложенную в работу. Видел все то, что видел он сам. — Именно так, — тихо согласился он. Они перемещались по залу, и СюйНин рассказывал. О каждой картине, о том, что он чувствовал, когда покупал ее, что в ней цепляло. Он говорил больше, чем говорил с кем-либо за последние годы. С ЦзыЮ не нужно было надевать маску циничного знатока. Он мог быть уязвимым. Мог признаться, что эта картина напоминает ему о доме, который он потерял, а эта — о мечте, которую так и не осуществил. Он буквально оголил перед ним свою душу, полностью доверяя. В какой-то момент они оказались рядом на диване, доедая круассаны и запивая их красным вином. Разговор тек легко и непринужденно, касаясь всего на свете — от абсурдности современного искусства до лучшего способа заваривать чай. — Знаешь, — сказал ЦзыЮ, отставляя бокал. — Когда я играю, я стараюсь почувствовать персонажа изнутри. Найти его боль, его радость, его тихие мысли, прожить его выдуманную жизнь и воплотить ее в реальность. А глядя на твои картины… я будто вижу твои тихие мысли. Все сразу. И это… пугающе красиво. СюйНин не сдержался. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся щеки ЦзыЮ, едва заметной родинки под глазом. — А когда я смотрю на тебя, — его голос стал тихим, глубоким шепотом, — я вижу шедевр, в котором смешались все стили, все эпохи. И самую волнующую тайну. ЦзыЮ прикрыл глаза, прижавшись к его касаниям, — Я боюсь, что когда ты разгадаешь эту тайну, она тебе не понравится. В его голосе прозвучала та самая, знакомая Тяню нота хрупкости. Нота сироты, который всегда ждет подвоха, не верящего в свое счастье. — Я не собираюсь ничего разгадывать, — твердо сказал СюйНин, наклоняясь ближе. — Я хочу любоваться ею. Каждый день. Долго. И помочь расцвести. Их губы встретились на этот раз без тени неуверенности. Этот поцелуй был не вопрошающим, а утверждающим. Глубоким, медленным, вкусным от вина и сладкой крошки. В нем было обещание. Обещание защитить, понять, принять. Все. Даже то, о чем Тянь не мог сказать ему сегодня. Когда они разомкнули объятия, чтобы перевести дух, ЦзыЮ улыбнулся своей самой ослепительной, самой настоящей улыбкой. — Значит, экскурсия только началась? — Только началась, — СюйНин провел рукой по его волосам, сметая невидимые пылинки прошлого. — И я надеюсь, она никогда не закончится. В эту ночь кошмары не пришли. А знакомый запах ванили пах уже не проклятием, а теплом другого тела, доверчиво прижавшегося к нему во сне. И это было единственной правдой, которую СюйНин жаждал признавать. Хотя бы ненадолго.