Исцеление — долгий процесс

Иван просыпается. Он находит это странным, потому что был уверен, что умрет. Умереть, глядя на Тилла, — лучшее, что могло с ним случиться, даже если это смерть с сожалениями. Главное, что Тилл будет жить. Но раз Иван жив... значит, Тилл все-таки умер? Нет! Такого не может быть, Иван убедился в том, что у него меньше очков. Так что это какая-то ошибка. Или, может быть, Иван просто оказался в аду, если такое место действительно существует. Иван всегда исправно молился Анакту, но это не делает его хорошим человеком. И все-таки... вряд ли в аду белый потолок, покрытый пятнами и трещинами, и вряд ли тут звучит пищание кардиомонитора. Он садится, чувствуя острый выстрел боли в груди. Койка, плиточный пол — он точно в больничной палате! Гораздо более старой и потрепанной, чем лаборатории у сегейнов. Плевать, нужно выбраться отсюда и узнать, что случилось с Тиллом. Иван встает, хмурясь от боли, и тут же замирает. На соседней кровати лежит Тилл — его шея в окровавленных бинтах, волосы растрепались и слиплись от пота, и на лице остались засохшие коричневые следы, которые не стерли до конца. На нем зеленая полупрозрачная майка и широкие штаны — значит, он участвовал в следующем раунде и проиграл. Монитор, прикрепленный к его руке, пищит, но Иван все равно опускается на колени и прикладывает ухо к груди. Бьется. Сердце Тилла бьется.

*

Когда Иван просыпается в следующий раз, кровать Тилла пуста. Заправлена — Тилл никогда не заправляет кровать. Неужели ему приснилось? Нет, пожалуйста! Он садится — все еще больно. Голова кружится, и стоять очень тяжело, но Иван хватается за штатив, на котором висит капельница, и упрямо идет дальше. Даже перспектива наказания за непослушание не может его остановить. Но если бы он был в сегейновской лаборатории, то едва ли остался без присмотра. Что-то не так. Открывается дверь. Заходит женщина — высокая, с бронзовой кожей и длинными темными волосами. Лицо с плакатов о розыске. Она присвистывает. — А ты упрямый, да? С твоими ранами не стоит так вскакивать с постели, иначе они снова откроются, — говорит она, мягко подталкивая Ивана в направлении кровати. Он не двигается с места, сверлит ее хмурым взглядом. — Где Тилл? — А, твой бешеный парень? Он в порядке, очнулся почти неделю назад после того, как ты вырубился на полу возле его койки. Иван выдыхает. И тут же садится обратно на кровать, хмурясь от боли. Если с Тиллом все в порядке, тогда он счастлив. Тогда ему плевать, что с ним и где он, лишь бы снова увидеться.

*

Он начинает ходить без помощи через две недели. Все еще очень быстро устает, но местный врач, приятная пожилая женщина с шрамом на половину лица, говорит, что его раны затягиваются очень быстро и хорошо. У Ивана отличная выносливость, он будет в порядке. На базе многолюдно и шумно. В каждом углу кто-то есть, и тут практически невозможно побыть в одиночестве. И даже так... Ивану ни разу не удалось поговорить с Тиллом. Он видел пятно серых волос в коридорах несколько раз, но никогда не мог его догнать. Тилл быстро бегает. Ивану кажется, что он сходит с ума. Может быть, ему наврали, что Тилл жив, чтобы он не убил себя из-за чувства вины? Может быть, это все-таки ад? Но по крайней мере тут есть Мизи. Она уставшая, хмурая и с короткими волосами. Половина ее лица покрыта ужасными ожогами, и обычно она ходит в бинтах, потому что они еще не зажили. На нее смотрят с осуждением, и Ивану требуется пару дней подслушивания, чтобы разобраться в ситуации. Но она все еще улыбается, когда видит его, и пусть это не та яркая веселая улыбка, которая перманентно была на ее лице в саду Анакт, это успокаивает. Ей невероятно тяжело, гораздо хуже, чем Ивану, потому что ее ненавидят все вокруг из-за случившегося на сцене во время седьмого раунда, — Иван нашел записи с камер, как только ему начали доверять достаточно, чтобы пускать в интернет — но она все равно ищет его, чтобы поговорить. Иван чувствует себя мудаком из-за того, что ему плевать на нее большую часть времени. У них всегда были такие отношения — она считала его лучшим другом, а он... как обычно улыбался и слушал, потому что это то, чему учили сегейны. Ну, он никогда не считал себя хорошим человеком. — Ты все время оглядываешься, — говорит Мизи, скрестив руки на груди. Она стала такой наблюдательной, аж бесит. — Ищешь его? Иван молчит. Думает — нужно ли обсуждать ситуацию с ней? Это больше не та наивная пустая девчонка, которой Мизи была в Анакте. Или, может быть, это просто ее маска разбилась. В конце концов, Иван совсем не разбирается в человеческих эмоциях. — Да. Почти месяц уже прошел, а я видел только его макушку, когда он убегал из коридора, потому что заметил меня. Мизи хмыкает. — Тилл всегда был чудаком. Он кажется таким простым, но я никогда не могла его понять. Особенно сейчас. — Ты никогда и не пыталась. Мизи сверлит его странным взглядом, но потом усмехается и пожимает плечами. Иван не понимает, насколько это искренне или что значит. — Ты прав. Не пыталась. Воцаряется тишина. Они просто сидят рядом, задумчиво разглядывая очертания города вдалеке. Это так странно — дышать свободно. Он может не думать о том, что говорить и как себя вести, не угождать и не быть идеальным питомцем. Но он не умеет по-другому. Иван отлично приспосабливается, но что делать в условиях, к которым больше не нужно приспосабливаться? Можно быть самим собой, но это кажется невозможным. Настоящий он — уродливый и неправильный, такого нельзя показывать. — Почему он меня избегает? Я думал, он взбесится после того, что я сделал. — Может быть, ему стыдно. Или страшно. — Почему? Мизи поднимается на ноги, хмурясь. — Разбирайся сам. Он по крайней мере жив, а вы ходите вокруг друг друга, как жалкие трусы, — говорит она громким голосом и уходит. Иван смотрит ей вслед, задумавшись. Она права — Иван трус. Он боится показать Тиллу свое уродливое жуткое нутро, потому что не хочет пачкать то светлое, что есть в Тилле. Он весь соткан из светлого и серебряного, как падающие звезды, и Иван боится, что потушит этот свет. Но что делать, если Тилл не хочет с ним разговаривать? Он наверняка его возненавидел! Иван хочет верить в то, что он не против такого расклада, но это не так. Он живет и питается за счет внимания Тилла, как жалкий паразит, не способный существовать вне тела своего хозяина, — как ему быть, если Тилл не хочет его видеть? В чем тогда смысл жизни? И Иван бы с радостью пустил ситуацию на самотек, слишком испуганный, чтобы что-то делать, но все решилось само собой с легкой руки той женщины с плакатов — Хены. Она забавная и нравится Ивану, не считая ее проблем с алкоголем. — Теперь вы соседи по комнате. Вы же знакомы, так что все решили, что это будет удобно. Не шумите по ночам, — она подмигивает и выходит. Иван ожидает, что Тилл засмущается и будет кричать ей вслед, но он просто складывает свои вещи в тумбочку. Их кровати напротив. Комната маленькая, но тут есть окно и с потолка не сыпется штукатурка, так что это хорошо. В повстанчестве пришлось научиться довольствоваться малым. Иван рад, что наконец может находиться рядом с Тиллом. Будет проще его поймать. — У тебя так отросли волосы, совсем не идет. Похож на мокрого кота, — говорит Иван, разбавляя тишину. Тиллу идет вообще все, но с этой прической он похож на какого-то мученика. Или на больного. Его шея все еще в бинтах, хоть и прошло столько времени — наверняка случайно открывает рану, как идиот, ха. Тилл не отвечает, просто касается своих волос, заправляет прядь за ухо — Иван следит за действием, как хищник за жертвой. Почему Тилл ничего не говорит? — Если ты не хочешь, чтобы мы жили вместе, то можешь просто сказать. Но я постараюсь бесить тебя поменьше. Хотя ничего не могу обещать, ха, — пытается снова, надеясь разрядить обстановку. Тишина давит. Где-то вдалеке слышен гул голосов и приглушенные взрывы хохота, но это как тиканье часов на стене или шум холодильника — совсем не имеет значения, белый шум. Иван держит на лице привычную улыбку так долго, как может, но Тилл молчит и молчит, и молчит, и молчит. Ха, ладно... наверное, он очень зол. — Ты теперь меня ненавидишь, да? Тилл оказывается совсем рядом в пару шагов — комната действительно очень маленькая. Его ботинки стучат по полу. Он заносит руку и — Иван чувствует жжение на лице. Не кулак, а пощечина. Иван снова улыбается, на этот раз искренне. Он заслужил. На щеке наверняка останется синяк. Рана, на которую можно надавить и вспомнить, что Тилл оставил на нем свой след. Насколько ненормально это звучит? По стандартам Ивана обычный будний день. Тилл хмурится, кривит губы. Все еще молчит. Что, ему настолько противно разговаривать с Иваном после случившегося во время их раунда? Ну... это не самая худшая реакция из всех, которые могли бы быть. Тилл мог броситься на него с кулаками, мог разрыдаться или, в самых смелых фантазиях, назвать его идиотом и поцеловать. Иван готов принять любую реакцию, кроме тишины. Он действительно не заслужил ничего кроме этого и легкого шлепка? Тилл хватает с тумбочки блокнот с ручкой и принимается что-то писать. Колеблется, но в конце концов показывает. «Я не могу говорить. Из-за повреждения связок от выстрела» — вот что написано. Снизу есть начало другого слова, но буквы так сильно перечеркнуты, что не разобрать. Иван застывает. Не может говорить? Это... это очень серьезно! Почему никто не сказал ему раньше? Восстановится ли голос Тилла когда-нибудь? Он же не может навсегда остаться немым, это просто жестоко — Тилл ведь искренне любит музыку, несмотря на все ужасы Alien Stage. Он тоже чувствует себя немым. Не находит, что сказать. Иван умирал с мыслью о том, что Тилл будет в порядке и сможет жить дальше, но в итоге? Раны Ивана затянулись, оставив в напоминание только шрамы, а Тилл лишился голоса. Тишина длится слишком долго, в чем очень глупо обвинять Тилла. Иван открывает и закрывает рот, как рыба. Увидев это, Тилл хмыкает, звук глухой и сдавленный, но это хоть что-то. Может быть, шансы еще есть. Он бросает блокнот на кровать и уходит. Иван остается сидеть на месте, гадая, что ему делать теперь. В нем смешиваются вина и беспокойство, как один из коктейлей, которые готовят в повстанческом баре в соседнем здании. Иван попробовал один раз. Слишком горько — интересно, Тиллу понравится? Он всегда любил подобные вкусы. Хотя не стоит давать ему алкоголь, едва ли он полезен для горла.

*

Дни сливаются друг с другом, они налаживают некую рутину, но Иван не скучает ни секунды. Как он может, когда Тилл рядом и в относительной безопасности? Его не пускают на миссии — Хена по секрету рассказала, что Тилл просто слишком нестабилен и наверняка умрет, если у него случится очередной припадок во время вылазки. На вопросы она не отвечает, и Ивану остается гадать самому. Тилл всегда был эмоциональным и чувствительным. Его легко довести до слез, заставить смущаться или злиться. Это всегда весело и выглядит глупо, но есть и обратная сторона. С Тиллом явно что-то происходит, но Иван не может понять, что. Иногда он замирает, пялясь куда-то с почти испуганным видом, иногда открывает рот, как будто что-то говорит, но не обращается ни к кому. Один раз он расплакался, когда Иван просто зашел в комнату, оставив его стоять в недоумении. И бинты с его шеи никогда не пропадают, хотя рана уже должна была затянуться. Неужели Тилл так тяжело переживает свою немоту? Иван не думал, что это будет так плохо... Беспокойство захлестывает, и он делает все, чтобы обеспечить Тиллу комфорт. Дает ему теплые напитки, следит, чтобы Тилл не ел ничего, что ему противопоказано, и старается отвлечь. Лучше видеть знакомого бесящегося Тилла, чем... такого, каким он теперь бывает чаще всего. Однажды ночью он просыпается из-за того, что Тилл ложится рядом. Он кладет голову Ивану на грудь и прислушивается. Глаза испуганные и мокрые от слез, бинты на шее съехали, порвались в некоторых местах и покрылись пятнами крови. Стоило догадаться, что Тилл делает это сам. — Нужно обработать твою шею, — говорит Иван, пытаясь сесть. Тилл лихорадочно качает головой, мягко давя Ивану на плечо, — то, в которое не стреляли, хотя может это и случайность, а не выбор Тилла — чтобы он лег обратно. Иван не может отказать. Это ощущается странно — вот так открыто проявлять уязвимость и ласку. Он привык воровать моменты нежности, когда Тилл о них не знает. Он привык довольствоваться малым и убедил себя, что этого достаточно. Нет, думал, что этого достаточно, потому что главное — что он может помочь Тиллу почувствовать себя лучше. А теперь они тут, Тилл прижимается доверчиво и испуганно, а Иван гладит его по спине и волосам. Чувствует себя одеревянелым, потому что не знает, что стоит сделать. Тилл выглядит уязвимым и маленьким в его объятиях, хоть на самом деле их разница в размерах не такая большая. Иван мог уложить его на лопатки еще в детстве, когда был меньше. Воспоминание заставляет улыбнуться. Тилл засыпает. Иван сдвигает их кровати следующим утром. Тилл смотрит на него, как на чудака, — это знакомый и приятный взгляд — но ничего не говорит. Они начинают спать вместе. В этом нет ничего странного — они часто спали вместе в саду Анакт, распластавшись в тени какого-нибудь дерева. Это практически то же самое, не считая лихорадочных проверок пульса, истерик, сопровождаемых жуткими всхлипами и мычанием из поломанного горла, и загадок. Раньше Иван читал Тилла, как открытую книгу, но сейчас страницы пошли на языке, который он не понимает.

*

— Мизи сказала, что уходит, — говорит Иван, сверля Тилла хмурым взглядом. Она сообщила ему о своем решении еще неделю назад, и Иван даже не пытался ее отговорить, хотя стоило бы. Что будет с Тиллом, если она уйдет? Иван не хочет, чтобы ему стало хуже, но в то же время ничего не может поделать со своим эгоизмом. «Я знаю» — написано в блокноте. Иван моргает, как идиот. На лице Тилла спокойное выражение, которого явно не должно быть в такой ситуации. — Ты знаешь? И что, ты не пойдешь за ней? Не попытаешься отговорить? «Я пытался ее отговорить, потому что в одиночку опасно, но она сказала, что все равно пойдет. Я не хочу идти, мне нравится тут» — ответ неаккуратным торопливым почерком. Общаться через сообщения так медленно... И Иван скучает по голосу Тилла. — Тебе тут нравится? Большую часть времени даже не скажешь, — хмыкает, скрещивая ноги. Тилл закатывает глаза. «Мне есть ради кого оставаться». — Но Мизи ведь собирается уйти. Тилл открывает рот, как будто хочет что-то сказать, — рефлекс, который он все никак не может побороть — но хмурится и отводит взгляд. Чешет шею. Ивану хочется схватить его за руку, но пока Тилл не ранит себя, он не решается. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, что Тилл дергается каждый раз, когда Иван касается его шеи. Нужно быть идиотом, чтобы не понять, почему. Тилл встает и уходит, и Иван не видит его до самого вечера. Они занимаются разными вещами на базе. Иван хорошо разбирается в технологиях сегейнов, так что его отправляют заниматься ворованной техникой. К вещам, которые можно запрограммировать, его не подпускают, — спасибо Мизи — но они все равно попадаются достаточно редко. В основном это инструменты и оборудование. Тилл... тяжело сказать, чем конкретно он занимается. Иван учит его расписание за пару недель. Утром он ходит в больничное крыло на речевую терапию, потом идет возиться с детьми, которых повстанцы подбирают с улиц или с боем забирают у пришельцев и на аукционах, а затем выполняет случайные поручения или тренируется. Дьюи учит Тилла стрелять, а Исаак — ездить на мотоцикле. У него хорошо получается, и если бы в Ивана била молния за вранье, то он бы уже был изжарен до хрустящей корочки, потому что отказывается признавать, — себе и дразнящей его Хене — что это очень привлекательный вид. Когда Мизи уходит, Иван все чаще начинает разговаривать с Хеной. Тилл занят большую часть дня, да и Ивану, если честно, тяжело смотреть на то, как он вынужден общаться с помощью блокнота. Хена милая женщина, очень веселая и ответственная, и дает хорошие советы. Если попросить. Иван не просит. Может быть, он просто мазохист, может быть, он просто трус. У них с Тиллом выстроилась рутина, а отношения не изменились, если смотреть на ситуацию издалека, прищурившись и в идеале повернувшись спиной. Но лучше так, чем все испортить. К тому же, если бы Тилл хотел поговорить, он бы уже давно это сделал, да? — Вы оба такие идиоты, я не могу, — весело хмыкает Хена, закуривая. Иван морщится, но остается на месте. Ему нравится этот балкон, с него открывается отличный вид. То, что отсюда видно еще и площадку с тренажерами, которую в последнее время полюбил Тилл, просто удачное совпадение. В конце концов, Иван просто человек. — Не понимаю, о чем ты. У нас с Тиллом все хорошо. — Ха, конечно, а я балерина, — усмехается Хена, выпуская ему в лицо дым от сигареты, потому что знает, что Ивана раздражает запах. Она хихикает, но постепенно становится серьезной. — Честно, я думала, что вы быстро... помиритесь, займетесь сексом или что-нибудь еще, как вы там решаете свои проблемы. Тилл выглядел таким решительным, когда просил поселить вас вместе, я подумала, что он собирается что-то сделать. Но, кажется, он такой же трусишка, как ты. И еще... — Тилл сам попросил поселить нас вместе? — переспрашивает Иван, застывая от удивления. Хена хмыкает и тушит сигарету о металлические перила балкона. Бросает бычок в стоящую на старой табуретке банку. Стоило бы ее уже вытряхнуть. — Я хотела оставить его в одноместной комнате, потому что его проблемы со сном мешали бы соседу. Но он умолял поселить вас вместе, и я... — она вздыхает, задирая голову и разглядывая небо. — Честно, мне стало его жаль. Он отказывается говорить с другими, но я как-то случайно услышала, как он разговаривает сам с собой. Как будто в комнате был кто-то еще, но он сидел один. Я подумала, что ты можешь ему помочь, Тилл же знаком с тобой с детства. — Но я сделал только хуже? — спрашивает Иван с такой интонацией, как будто уже знает ответ. Не может быть иначе, он портит все, чего касается. Хена неопределенно дергает плечом. Долго молчит, задумчиво пялясь куда-то вдаль. Опускает взгляд — пришло время Тилла тренироваться. Дьюи из-за чего-то хохочет, хлопая Тилла по спине что есть сил. Иван на несколько мгновений пугается, что Тилл может выплюнуть свой позвоночник. По четвергам они развивают силу, значит минут через сорок Тилл устанет, вспотеет и снимет футболку. — Тяжело сказать. Ну, в сравнении с тем, как он вел себя сразу после того, как очнулся, то ему явно лучше, — говорит Хена, выуживая из пачки новую сигарету. Предстоит тяжелый разговор. — Когда он узнал, что ты выжил, то не мог зайти к тебе несколько дней. А потом что-то щелкнуло и он не отходил от тебя ни на шаг. Потом — опять щелкнуло. — Я не знал, что случившееся так повлияет на него. Думал, что ему будет плевать, если я умру. — А в итоге довел бедняжку до галлюцинаций. Отличная работа. — Галлюцинаций..? — Мгм. Просто мое предположение, — Хена пожимает плечами. — В любом случае... вам лучше разобраться в ваших отношениях, пока я не сделаю это за вас. Она хлопает Ивана по плечу и уходит, оставляя его наедине со слабым запахом сигарет в воздухе и видом на тяжело дышащего Тилла, отжимающегося под смех Дьюи. Хена права, ему нужно что-то сделать.

*

Он трусит и ничего не делает. Проще делать вид, что все в порядке. Это не так страшно, как неизвестность, даже если приходится ходить по острию ножа. Иван всего лишь человек, нет ничего удивительного в том, что он боится. Все идет дальше своим чередом. На базе всегда много работы, так что скучать не приходится. Миссии сменяются одна другой, иногда кто-то не возвращается. У Тилла еще сильнее отрастают волосы, и он начинает носить небрежный хвостик, чтобы не мешались. Иван думает, что это мило. Любые другие мысли старательно игнорирует. А еще Тиллу теперь разрешают ходить на миссии. Он достаточно хорошо водит мотоцикл, так что наконец может приносить пользу. Он часто берет с собой баллончик и по возвращении с гордостью показывает Ивану фото рисунков на стенах — они, кажется, называются граффити, если Тилл не сам придумал название. А потом Тилл возвращается с очередной вылазки совсем один. С порезом на щеке, дырой в ухе и кровоточащим носом. Исаак говорит, чтобы он не винил себя и научился забывать. Но Тилл явно не учится, потому что ему становится хуже. Возвращаются бессонные ночи, жуткий, почти испуганный взгляд в пустое место — про это Хена говорила? — и истерики. Иван не знает, что ему делать. — Я не знал, что тебе тоже было страшно, — шепчет вдруг Тилл в одну из ночей. Подается вперед, будто собирается поцеловать, но вместо этого заключает в объятия. Иван застывает, словно парализованный. Голос Тилла тихий и мягкий, слегка сдавленный; слезы застилают взгляд, потому что он так давно его не слышал. — О чем ты? Скажи еще что-нибудь, пожалуйста, — умоляет. Тилл долго молчит. Касается груди Ивана рукой, как будто проверяет, бьется ли сердце. В глаза возвращается осознанность. По крайней мере частичка. — Иван... Иван бросается вперед, прижимая Тилла к себе, вдавливая в кровать. Наверное, ему тяжело дышать под таким весом, но Иван даже не задумывается об этом. Он просто... собственное имя, сказанное так тихо и отчаянно, действует на него вот так. Сводит с ума. — Еще раз. Пожалуйста. И Тилл повторяет. Снова и снова, как заевшая пластинка, шепчет, как мантру. Они оба плачут, как идиоты. Иван чувствует себя самым счастливым человеком на земле просто потому, что Тилл снова говорит. Может быть, все будет нормально? Утром они ничего не обсуждают, но Иван и не ожидал этого. Они никогда ничего не обсуждают. Не говорят то, что хочется сказать. Может быть, в этом и кроется главная проблема. Иван просто не решается разрушить то хрупкое равновесие, которое есть в их отношениях. Часы работают годами, но их механизм такой сложный и хрупкий, что один неверный взгляд может все сломать. Иван не хочет ничего ломать. Поэтому он никогда ничего не делает. Он позволил себе побыть эгоистом, когда умирал, и чем это кончилось? И все-таки ничего не может быть стабильным вечно. Иван не может сказать, в чем дело, но что-то определенно меняется после той ночи. Это скорее ощущение, чем что-то конкретное. Может быть, Тилл дольше смотрит ему в глаза. Может быть, его улыбка чуть шире и счастливее. Тилл выглядит свободным среди повстанцев, и это так красиво. Даже ужасная стрижка, дело кривых огромных рук Дьюи, не портит картины. Бедный Тилл целую неделю ходит в шапке, а Хена хохочет. Исцеление никогда не было быстрым процессом — теперь Иван понимает. Он чувствует себя удивительно спокойным и терпеливым. Все идет своим чередом, и он уже давно смирился с тем, что у них никогда не будет того же, что было у Мизи с Суа или этих парочек, которые иногда приходят в бар. Но Тилл, в отличие от Ивана, не известен терпением. Это спокойный тихий вечер. Иван лениво листает какую-то книгу, не зная, чем себя занять. По пятницам в клубе открывается караоке, но оно должно начаться через сорок минут, так что идти раньше нет смысла. Тилл пока напивается с Хеной и Дьюи, которые подливают бедняжке побольше крепкого алкоголя. Все считают Тилла забавным, когда он пьяный, и Иван давно перестал пытаться спасти Тилла от неминуемого позора. Дверь со скрипом открывается. — Ты что-то слишком рано. Колонка опять сломалась? — спрашивает, закрывая книгу. Тилл молча бросает свою куртку на кровать. Подходит, закрывая собой свет от лампочки под потолком. Иван уже открывает рот, чтобы узнать, что происходит, но Тилл толкает его в грудь, заставляя лечь на спину, и неуклюже садится сверху, перекинув ноги через бедра. Иван застывает и старается не думать. Абстрагироваться. Но как он может игнорировать ощущение веса Тилла на нем, то, как бедра сжимают его собственные? Если это какая-то шутка, то очень неудачная. — Ты уже пьян. — Мгм, иначе я бы не решился, — отвечает Тилл. Обычно он до последнего отказывается признаваться в том, что выпил. Да что с ним сегодня? — Не решился на что? Но Тилл как будто не слышит. Наверное, так и есть. Интересно, сколько вообще он выпил? Это может быть вредно для его горла... — Хена сказала, что ты скорее умрешь... поэтому я должен делать все сам. Ты мог бы просто не вести себя, как придурок, но теперь я знаю, что ты так не умеешь, так что все в порядке. Я на тебя больше не злюсь. Тилл наклоняется. От него пахнет алкоголем и кокосом — из-за масла, которым он мажет шрамы на шее. Кладет ладонь на грудь — он часто так делает, проверяет, бьется ли у Ивана сердце. Рука медленно поднимается, гладит пальцами шею и останавливается на щеке. У Тилла пальцы в мозолях из-за гитары и тренировок, теплые, практически горячие. Иван так сосредотачивается на ощущении, что пугается, когда чувствует дыхание на своем лице. Слишком близко. — Что ты... У Тилла точно такие же губы, как и в их поцелуй на сцене, — теплые и сухие. Тогда на вкус как отчаяние, сейчас — как алкоголь и сладости. Тилл любит эти яркие коктейли, которые выглядят подозрительно и несъедобно. Они целуются неуклюже, Иван чувствует себя деревянным, потому что каждая мышца в его теле застывает от удивления. Наверное, ему снится. Это приятный, но жестокий сон. Тилл отстраняется. — Тебе не нравится? Я плохо целуюсь, и даже уроки Дьюи совсем не помогли, прости, — оправдывается Тилл с глазами, как у побитого щенка. Пьяный он всегда такой... мягкий. Помимо прочих, более забавных и стыдных, характеристик. — Ты целовался с Дьюи..? — Фу, нет! — кривится. — Он объяснял, как правильно, но я не особо понял, если честно. Тебе придется меня научить. Иван всего лишь человек. Очень отчаянный и жалкий, так что он цепляется за любую возможность, которую ему предоставляют. Сунь палец — всю руку откусит, потому что потом может не достаться и пальца. Тилл смешно пищит от удивления, когда Иван опрокидывает его на кровать, меняя положение. Тилл на спине, Иван между его ног, удерживая свой вес на руках. Им нужно поговорить. Нужно остановиться и обсудить, что происходит, но тогда магия момента исчезнет. Иван ведет себя эгоистично, вот так потакая пьяному бреду Тилла, но если хотя бы так он может почувствовать, каково это... Тилл обхватывает его шею руками, прижимая ближе. Они целуются. Неуклюже и неумело, но горячо. Тилл приоткрывает рот, и Иван просовывает свой язык внутрь, не до конца понимая, что делать. Тилл мычит, так же неловко двигая собственным языком. По его подбородку течет слюна. Иван смотрит, как дрожат ресницы, хмурятся тонкие брови. Тилл отстраняется, тяжело дыша, и тянет за полы своей рубашки, стягивая ее. По хорошему нужно расстегнуть, но Тилл нетерпеливый идиот. Путается в воротнике, Иван даже не смеется над ним — сам помогает, стаскивая рубашку до конца и бросая на пол, как мусор. Тилл стал больше. У него появилось немного мышц, и теперь он не выглядит так, будто сломается от любого неосторожного прикосновения. Ну, не то чтобы он и раньше мог сломаться, но когда они выросли, Иван боялся его трогать. Чтобы не стало хуже — чем старше и непослушнее Тилл становился, тем сильнее его наказывали. Иван ведет рукой от обнаженной груди до живота. Кожа горячая. Другой рукой он тянется к ширинке Тилла — у него уже стоит, но Иван и сам не лучше. — Ты уверен? — спрашивает. Пока не поздно остановиться. Лучше сейчас, чем если с Тилла сойдет это странное наваждение в середине процесса. — Я же сам начал, че за идиотские вопросы? — хмурится, дергая за воротник кофты на себя. Нетерпеливый. Может быть, это и не наваждение вовсе? Иван расстегивает ширинку и стягивает с Тилла штаны вместе с бельем. Член ударяется о живот, оставляя след от смазки, головка розовая и блестящая. Иван обхватывает его рукой, на пробу проводит вверх-вниз, словно может все испортить одним неверным прикосновением. Тилл громко выдыхает, и глаза Ивана тут же сосредотачиваются на его лице — чтобы запомнить каждое изменение в выражении лица. Ему нужно все — звуки, запахи, картинка. Этого может больше никогда не случиться, — вероятнее всего никогда не случится — так что Иван обязан насладиться происходящим так сильно, как может. Тилл отодвигается, окончательно снимая с себя штаны, болтавшиеся на лодыжках, и смыкает ноги на талии Ивана, пиная его пяткой по спине. Засранец. — Почему я один голый? — ворчит, снова хватаясь за воротник. Иван не слушает. Его мозги кипят, а еще ему нравится издеваться над Тиллом. Никто ведь не говорил, что он должен полностью перестать быть говнюком. Есть что-то властное в том, чтобы быть полностью одетым, пока Тилл обнажен. Он снимает собственные штаны — настолько, чтобы без труда достать член. Проводит по длине рукой, собирая смазку. Тилл забывает о возмущении, пялясь с приоткрытым ртом. — Эта... штука в меня не влезет. Я не хочу умирать, — говорит Тилл, напуганный. Иван замирает, удивленный. — Ты хочешь, чтобы я вставил? — Это то, как люди занимаются сексом! Разве нет? — Ну, я думаю, нам лучше обойтись без проникновения. Я не... не обладаю достаточными знаниями. Не хочу сделать тебе больно. Тилл громко усмехается, приподнимаясь на локтях. — Ого, Иван чего-то не знает? Не думал, что увижу этот день. Дьюи объяснял мне, как заниматься анальным сексом, все нормально. — Он объяснял тебе и как целоваться, но ты все равно дерьмово целуешься, — парирует Иван. Тилл затыкается, не придумав контраргумент. Иван придвигает Тилла за бедра еще ближе, чтобы между ними не осталось места. Обхватывает оба их члена и медленно двигает рукой вверх-вниз. Заметна разница в их размерах, и Тилл ворчит что-то про монстра и оружие, но его слова почти невозможно разобрать — он больше стонет, чем говорит. Это приятный звук, от которого по телу разливается жар. У Тилла красивый голос, и Иван неосознанно наклоняется ближе, чтобы лучше слышать. Двигает рукой быстрее. Лицо Тилла, итак розовое от алкоголя, краснеет все сильнее. Он извивается, собирая в кулак простыни под собой, двигает бедрами навстречу, создавая еще больше трения. Иван тяжело дышит, уткнувшись Тиллу в шею. Осыпает покрытую шрамами кожу поцелуями. Тилл от этого стонет еще громче — у него чувствительная шея. А может быть, дело в ранах, которые он сам себе оставляет. Но Иван рад, что теперь нет металлических букв, выжженных в кожу, метки, как у безвольного животного. Тилл закатывает глаза, что-то невнятно мямлит между стонами. Он дергается и кончает, пачкая свой живот и ладонь Ивана. Дышит, как будто пробежал марафон. Иван смотрит, как завороженный, — он и не знал, что наблюдать за чужим удовольствием может быть так приятно. Облизывает ладонь, пробуя семя на вкус. Тилл кривится и пихает его в грудь. — Иу, это отвратительно! — но краснеет еще сильнее, сам такой же извращенец. — И вообще... ты еще не кончил. Иван пожимает плечами. Ему все равно, главное, что Тиллу было приятно. А он подрочит потом или просто сходит в холодный душ. Тилл цокает и обхватывает член Ивана. Большим пальцем поглаживает головку, размазывая смазку и случайные капли собственной спермы. Проводит вниз до основания, медленно поднимается обратно вверх. Дыхание Ивана сбивается. Тилл чувствует себя более уверенно, поэтому ускоряется. Член в его руке тяжелый и толстый, и запястье устает, но будет не честно, если кончит только он. Тилл поднимает взгляд на Ивана. Его волосы растрепались и слиплись от пота, воротник кофты съехал, щеки розовые. Он выглядит таким... живым. Настоящим, без маски прилежного ученика и любимчика сегейнов. Дышит тяжело и громко, шепчет имя Тилла снова и снова, как мантру. Тилл понимает, что Иван сейчас кончит, — его дыхание сбивается еще сильнее, а член дергается. Иван целует его, содрогаясь от удовольствия. Их языки сплетаются все еще неуклюже, Тилл чувствует собственную горечь во рту Ивана. Иван заваливается сверху и не реагирует на сдавленные пыхтения. Улыбается, наслаждаясь моментом, пока может. Тилл захотел поэкспериментировать, увидев, как раскрепощенно ведут себя люди в этом месте, — на свободе — и решил выбрать Ивана. Потому что Иван никогда не откажет. Они давно знакомы и хорошо друг друга знают, а их отношения итак едва держатся в прежнем состоянии — идеальный вариант. А может быть Тилл просто все еще убивается из-за Мизи и решил отвлечься. Это не важно. Наваждение в любом случае пройдет, и Иван будет готов улыбнуться и сказать, что все в порядке, даже если на самом деле ничего не в порядке. Его невозможно любить, и Иван уже с этим смирился. Наверное, в ту секунду, когда поцеловал Тилла на сцене. Может быть, было бы гораздо проще, если бы он умер. — Знаешь, я думаю, что я тебя люблю, — говорит Тилл совершенно неожиданно, его голос — шепот, едва слышный. Иван тут же поднимается, удивленный. Наверное, ему послышалось. Или... наверное, это просто из-за оргазма, там же выделяется дофамин. Тилл не имеет этого в виду! — Не шути так. — Я не шучу. Я много думал. Говорил с Хеной, — Тилл садится, опираясь спиной на изголовье кровати, совсем позабыв о наготе. — Она сказала, что это нормально. — Что нормально? — Когда тебе нравятся люди твоего пола. И противоположного тоже... ну то есть оба сразу. Она сказала, что такая же, представляешь? — Тилл опускает взгляд с мягкой улыбкой. Иван впитывает его слова, боясь лишний раз пошевелиться или слишком громко вдохнуть — магия момента исчезнет. — В саду никогда об этом не говорили, и я думал, что со мной что-то не так. Что я какой-то плохой и неправильный. Иван чувствует, как в его голове крутятся шестеренки. — То есть... ты хочешь сказать, что в саду тебе нравился парень? — говорит шепотом, сглатывая. Тилл кивает. Играется с пальцами, а потом поднимает руку к шее, но Иван его останавливает. Никакого самоповреждения. — Это сложно. Я долго вообще не понимал, что это романтические чувства, мне было стыдно, что я чувствую такое к кому-то своего пола, поэтому я просто... игнорировал это. Проще сбежать от реальности, — он грустно усмехается; Иван не выпускает руки из своей. — И потом я влюбился в Мизи и снова чувствовал себя правильным, даже если те чувства никуда не ушли. Но сейчас... на базе есть несколько однополых пар, я разговаривал с ними. Ну, только с Дьюи и Исааком. Дьюи опять вел себя, как засранец, но Исаак очень мне помог. Я понял одну важную вещь, в которой боялся признаться самому себе. — Какую вещь? — спрашивает Иван, поглаживая тыльную сторону ладони Тилла. Сердце колотится в груди, кровь гудит в ушах. — Что я тебя люблю. И что это нормально. Воцаряется тишина. Иван замирает. И сердце, кажется, тоже. Это сон? Тилл сошел с ума? Нет, он говорит так искренне — Иван хочет ему верить. Очень сильно. Тилл вдруг смеется, откинув голову назад. Иван пялится в недоумении. — У тебя такое глупое выражение лица, ты бы видел! Это выводит Ивана из транса. Тилл его любит! Он никогда не думал, что такое реально, — как кто-то такой яркий и идеальный, как Тилл, может любить его? — поэтому даже не знает, как реагировать. Но Иван просто человек, и он пользуется моментом, когда может. Он бросается на Тилла, сгребая его в объятия и вдавливая в кровать. Тилл высоко пищит от неожиданности, вызывая в Иване волну смеха. Боже, он так счастлив. — Даже после всего случившегося... ты меня любишь? — Знаешь, немного неловко разговаривать о чувствах, пока твой член касается моего живота... — ворчит Тилл, пропустив мимо ушей ответное «а ты вообще голый». Он гладит Ивана по волосам. — Ты вел себя, как полный придурок, как я должен был догадаться о твоих чувствах? Но Хена мне объяснила, так что я на тебя больше не злюсь. Сейчас я просто рад, что ты со мной, что твое сердце бьется. Иван целует Тилла, всхлипывая. Тилл, кажется, в ужасе от его слез, — когда он вообще плакал — но Иван улыбается в поцелуй, счастливый. Он бы никогда не подумал, что все может закончиться вот так. Что кто-то может любить его, несмотря на то, какой он отвратительно сломанный и неправильный. — На всякий случай. Мы встречаемся. Как эти парочки и все такое, а то ты что-нибудь не то подумаешь, — ворчит смущенно Тилл, смахивая с щек Ивана слезы. Он кивает. Им нужно обсудить еще очень много вещей, но это может немного подождать.

*

Это спокойное тихое утро. Тилл тренируется с Дьюи, а Иван готовит для него завтрак. Он чувствует себя на седьмом небе и до сих щипает себя, чтобы убедиться, что не спит. Исаак встает рядом с понимающей улыбкой. Скрещивает руки на груди. Иван никогда не был особо близок ни с ним, ни с Дьюи, но Тилл очень сдружился с ними двумя, даже если и все время ворчит, что второй невероятно раздражающий. — Я рад, что у вас двоих все хорошо. А теперь поговорим о предохранении и правильной технике. Тилл слишком смущается, чтобы слушать. Иван прыскает. Господи, как же он любит Тилла.